Жанр: Любовные романы
Зели в пустыне
Романы "Ярмарка любовников", "Зели в пустыне" и Гармония (экранизирован в
1979 г. А. Делоном) созданы мастерами французской прозы XX века: членом
Гонкуровской академии Филиппом Эриа (1898—1971), членом Французской академии
Марселем Арланом (1899—1986), лауреатом ряда престижных литературных премий
Жаном Фрестье (1914—1983). Извечная литературная тема — любовь — и три столь
несхожих варианта ее развития, три оригинальные творческие манеры — и общая
для всех трех романов высокая художественность.
Это была старая книга, я нашел ее в глубине платяного шкафа, на самом
донышке, как сказали бы мои бабушки. Донышко шкафа было огромным, со
множеством потаенных уголков. Разве возможно когда-нибудь исчерпать его
секреты? Сначала, открыв дверь, я проскользнул под старыми платьями,
висевшими на вешалках (я еще чувствую их запах); затем, в темноте, мои
шарящие, неуверенные руки ощупывали шерстяные клубки, плетеную ручку
корзинки, набалдашник трости, прялку, медную жаровню, округлость бутылки из-
под масла или арманьяка и, наконец, книги: альманахи или иллюстрированные
приложения к газете. Так однажды вытащил я на свет всю "Юность короля
Генриха", в другой раз — "Золотую легенду", "Адские пытки", затем
Картины
с миниатюрами и маленькую книжицу в заплесневелом переплете с изгрызенными,
покрытыми желтыми пятнами страницами: "Зели в пустыне". Меня соблазнило уже
само название; листая страницы, я нашел две или три гравюры, доставившие мне
истинное наслаждение. Помнится, на одной из них изображен экзотический дом,
а перед домом, в кресле, расположилась дама, перед ней на коленях, аккуратно
сложив руки, обратив к небу привлекательнейшее пылкое личико, стояла
девочка. "Это Зели, — сказал я себе, — мечтает о пустыне и,
чувствуя непреодолимый зов, умоляет мать отпустить ее". На другой гравюре
Зели обрела пустыню своих желаний — нашла в ней изгнание и настоящую родину;
прислонившись к стволу пальмы, держа в одной руке ветвь, а в другой —
молитвенник, она блуждает взором по бескрайним пескам.
Пока я в полном одиночестве на кухне своих бабушек восхищался этими
картинками, пришел мой товарищ. Именно товарищ, а не друг. Давным-давно наши
семьи поссорились, мы не знали почему, да и знали ли сами наши
родственники?.. А мы на протяжении многих лет хранили недоверие друг к
другу, почти питая неприязнь, что охлаждало наши отношения. Но, живя в
нескольких домах друг от друга, мы были соседями; пять раз в неделю по два
раза на дню мы вместе шли в школу и вместе же возвращались домой.
В том году я только что принял свое первое причастие, а Раймонд причащался
уже во второй раз. По правде говоря, мы стали больше чем товарищи; и если мы
продолжали сохранять взаимную настороженность и некоторое опасение, то,
вероятно, именно это придавало нашим играм и беседам особый характер и
окраску, позволяло по достоинству оценить наше согласие. К тому же, я думаю,
наши родители спокойно относились к этой нарождавшейся дружбе, которая
вдобавок, не задевая их достоинства, привела бы семьи к примирению.
От своего отца Раймонд унаследовал прозвище Баско. Высокий и худой
тринадцатилетний мальчуган с большим веснушчатым носом, тонкими губами и
взглядом, то ускользающим, то дерзко направленным на вас, он сильно смахивал
на тот тип, что нередок в провинции: браконьер-ловелас, выпивоха, враг
полицейских и воров. Вот такой Баско, беззастенчивый сорви-голова, который
внезапно мог впадать в ярость, от чего делался бледным, был не кем иным, как
заводилой нашей банды. Он организовывал наши игры, из которых даже самые
безобидные превращались или в свалку, или в бесконечные прогулки по полям, а
иногда в мародерство или скабрезные фарсы.
Я чуть было не упустил еще одну причину его престижа: у него были три
сестры, самая маленькая из которых, младше его на год, рыжая, пухленькая,
душистая, часто присоединялась к ватаге на чердаке заброшенного дома, когда,
развалившись на сене и освещенные светом, падавшим из единственного окошка,
мы держали совет.
Сразу после нашего знакомства он отдалился от банды. Может статься, слишком
легко давшаяся роль атамана и власть успели ему поднадоесть. Конечно, нам
случалось, и нередко, присоединяться к товарищам в шумных играх. Но гораздо
чаще они играли и боролись без нас. Вечером, часов около шести, сделав
наспех задания на завтра, Баско, проходя за домами, пронзительно свистел, я
выходил к нему, и мы шли на поиски приключений. Чувства свободы, звука наших
шагов на дороге, свежего воздуха, холмов, запаха спелых фруктов или
свежескошенной травы — этого было достаточно, чтобы переполнить нас тихой
радостью. Иногда один из нас для разнообразия поддевал ногой яблоко,
валявшееся на обочине, или ударял палкой по звучной ограде пастбища. Потом,
спустившись с холмов, мы вытягивались на траве и смотрели до первых звезд,
как над нами золотилось и угасало вечернее небо. Если шел дождь, мы
прятались в каком-нибудь бараке или полуразрушенном домике рядом с полем —
Бог знает сколько таких лачуг пустует рядом с деревнями; можно подумать, что
желание пожить в одиночестве для каждого поколения становилось навязчивой
идеей.
Именно это желание и могло заставить нас восхищаться старой книгой тем
вечером, когда Баско, войдя на кухню моих бабушек, застал меня на коленях
перед платяным шкафом следящим за историей Зели от одной гравюры к другой. Я
показал ему эти гравюры. Я не решусь сказать, что значила для него пустыня,
которая звала и приняла в себя девочку: место изгнания и аскетизма — не
думаю; свободную землю — наверное; но точно могу сказать — это была для него
неизведанная, полная приключений страна.
Открылась дверь; я бросил книгу в глубь шкафа, наверное, слишком поздно и
недостаточно далеко; моя прабабушка не была обманута нашим безразличным
видом, вот почему никогда больше я не нашел
Зели
. Много раз еще я
обследовал шкаф, не объясняя предмет моих поисков, а старушка из своего
кресла спрашивала:
— Что вы там ищете на дне, Марсель?
— Ничего, совсем ничего, я просто смотрю.
Она добавляла:
— Вы все прочли, что могли прочесть. Не нужно слишком много читать,
дружочек мой.
Но то, что я так и не смог прочесть, становилось для меня все более
драгоценным. Образ Зели и ее пустыни вошли в меня и в Баско, неотступно
преследовали нас. И наконец мы решили, как и она, жить вдали от людей.
Конечно, мы были не так свободны, как она; нам приходилось считаться с
родственниками, школой, катехизисом, но нам был дан яркий пример, который
мы, быть может, заслужили. В следующий четверг мы отправились на поиски
нашей пустыни.
Вечер застал нас в узкой лощине, которая полумесяцем огибала нашу деревню.
Мы еле волочили ноги и не могли уже даже говорить; рощицы, овражки,
заброшенные фруктовые сады — не было ни одного уединенного места, которое не
казалось бы нам слишком близким к человеческому жилью.
Но по мере того как мы шли, лощина сужалась, и вскоре дорога, выбранная
нами, стала похожа на тропинку между двумя терновыми изгородями. Росшие по
двум склонам осины и ивы сплели свои кроны; мы с трудом продвигались вперед
в их влажной тени, наполненной запахами глины и перечной мяты, перепрыгивая
через лужи и отодвигая перегораживающие дорогу ветки. И вдруг, перейдя
мостик через мелкий ручеек, мы вновь вышли на свет.
Это было отгороженное место посреди леса, столь потаенное и столь
неожиданное, что мы сразу почувствовали себя на другой планете в другую
эпоху; наш очарованный, взволнованный взгляд скользил по этой поляне, мы еще
не знали, что делать. Черные ели окружали лесной выгон; в лучах закатного
солнца они отбрасывали длинные полосы теней, а на оставшейся части поляны
свет казался тонким и призрачным. Там, на освещенной половине, стоял старый
домик с облупившейся штукатуркой, двери и ставни его были закрыты, только
ворота пристройки для скота приглашали войти. Ни звука: ни шелеста листьев,
ни птичьих песен — казалось, все застыло как будто в ожидании или что-то
вспоминая. Мы нашли то, что искали, — полное уединение.
Я говорю теперь об этом с улыбкой, хорошо зная, что история моя невесела; но
так же с улыбкой я хотел бы вспомнить о первых часах нашего пребывания
здесь. Это одиночество, эта тишина, этот домик, приютившийся у темной массы
елового леса, — по правде говоря, все это настолько соответствовало
нашим желаниям, что мы боялись попасть в ловушку. И мы говорили шепотом,
медленно обходя наше новое пристанище.
— Вот ведь! — повторял мой товарищ. — Ты себе представляешь?
Вот это да!
А я отвечал:
— Да, повезло!
Мгновение спустя он опять восхищался:
— Никого, ты видишь? Даже кошек!
— Повезло! Нет, определенно повезло!
— А мы и не знали, что здесь такое! Не видно даже шпиля колокольни в
деревне.
Только с наступлением сумерек мы вошли в дом; перед камином доска,
положенная на два бревна на манер лавки, кипа соломы около окна — больше мы
не нашли ничего. Одна из дверей вела на сеновал, другая — в пристройку. Над
камином надпись мелом на стене гласила, что Мария Коэфето — самая красивая
девушка в деревне. Эту надпись мы стерли.
Мы не каждый день отправлялись в нашу пустыню. Этому мы посвящали те
четверги, в которые наши родители не брали нас на виноградник или конопляное
поле. И мы проводили минуты, часы, расположившись в тени елей или сидя перед
камином, в котором потрескивал хворост, и слушая дождь, стучавший по крыше.
У нас были свои игры, которые здесь приобретали особое значение. Собирая в
лесу прошлогодние желуди и шишки, мы делали из них то смешные фигурки, то
целые армии; из деревни мы приносили крышки от разных коробок, которые, если
их спустить на воду соседнего ручейка, становились флагманскими кораблями. А
то Баско внезапно бежал к дереву и взбирался до самой верхушки. Спустившись
со ссадинами на руках и коленях, он произносил со значением:
— Всегда можно упасть!
А затем принимался насвистывать охотничью песенку, которой научил его самый
заядлый браконьер кантона — его дядя.
Но гораздо чаще, сидя напротив друг друга или лежа на траве, мы
разговаривали о людях, о жизни, которая нас ждет. Что есть Бог? Что
происходит с душой после смерти? И о любви, просто о любви...
— Я могу тебе рассказать, — говорил Баско, — я об этом много знаю. Представь себе...
Я плохо себе это представлял, знал разве только кое-что почерпнутое из
нескольких прочитанных книжек; и еще, наверное, ощущение той странной
неловкости, что охватывала меня всякий раз, когда в деревне на нашем чердаке
к нам присоединялась сестра Баско.
Я не без удовольствия видел, что и Баско занимают подобные высокие
изыскания... Когда мы в сумерках возвращались домой и встречали кого-нибудь
из наших товарищей, мы чувствовали себя сообщниками, соучастниками,
носителями настоящей тайны.
Русло ручейка было из красноватой мягкой гончарной глины, в деревне
называвшейся
тафон
, из которой в школе учили лепить вазу. Однажды нам в
голову пришла идея вылеплять фигурки, и вот уже, сидя на корточках у воды,
мы мяли, вытягивали податливую глину, придавая ей по возможности форму
человечков. Наши произведения, стоявшие на берегу, напоминали процессию:
четверо несли гроб (у нас не было глупых игр), а во главе процессии
священник поднимал крест из тростника. И мы начали петь псалмы. Это был
красивый приятный апрельский вечер.
Вдруг в ста шагах от наших сооружений послышался голос, затем треск ветки,
чье-то тяжелое дыхание, приглушенный топот стада в высокой траве, потом
опять голос, чистый, свежий, певучий, ласкающий, а может, мягко журящий
животных. На тропинке, уходящей в лес, появилось с полдюжины коров,
погоняемых обладательницей нежного голоса. На одно мгновение они встали
недвижно, опустив голову, напряженно и испуганно мыча, а девушка похлопывала
их по спинам и подталкивала:
— Ну, вперед! Иди же, Бланш!
Они зашли на огороженный выгон, толкаясь в воротах, и девушка за ними
закрыла жердями проход.
Все закончилось: наша пустыня нам не принадлежала более.
— Вот падаль! — Баско выразил наши общие мысли. — Погоди
немного: вот скоро поломаем тебе жерди... Прячься! Черт возьми! Прячься!
Но девушка нас уже заметила. Она шла к нам с корзиной в руке, прикрывая
рукой глаза от солнца. Одним ударом ноги Баско столкнул в воду глиняную
процессию.
— Здравствуйте.
Баско злобно отвернулся, и отвечать пришлось мне.
— Что вы здесь делаете?
— Мы? Да ничего!
Но чистый мелкий ручеек выдавал нас: из воды торчала рука, держащая крест.
Девушка рассмеялась:
— Вы играете в театр.
— Делаем что хотим! — заговорил Баско.
Она было расстроилась от этого грубого выпада, но затем отложила корзину в
сторону, подсела к нам и, засунув руку в воду, вытащила две или три фигурки.
— А я вот только домики умею делать.
Под более умелыми, чем наши, пальцами глина быстро превратилась в домик, на
котором девушка соломинкой нарисовала двери, ставни и даже слуховое окошко.
Мы смотрели, ничего не говоря, и чувствовали, как тает наше недовольство.
Ей было лет девятнадцать-двадцать. Под темной шапкой волос смуглое, почти
круглое лицо с изысканно-тонкими чертами удивило нас своим выражением —
одновременно и наивным, и серьезным. Склонившись над своим домиком, она то
хмурила упрямый лоб, то внезапно смягчалась и улыбалась, улыбалась просто
так, без тени кокетства. Руки и лицо у нее были загорелыми, а открытый ворот
платья позволял увидеть нежную белизну шеи.
— Вот мой домик, — сказала она, ставя на берег миниатюрное здание.
Разогнувшись, повторила капризно:
— Мой домик!
Затем покачала головой и села на траву.
— Я что, вам помешала? — спросила девушка после паузы. — Вы
из деревни? Ах да, я вспомнила, я вас уже встречала.
— А вы? — произнес Баско.
— Я оттуда, с той стороны леса, с фермы, что рядом с Мороном... Меня
зовут Жанни.
— А меня зовут...
Он начал было:
Раймонд
, но, столкнувшись с девушкой взглядом, сказал:
— Меня зовут Баско. Это имя переходит от отца к сыну.
Она повторила:
— Баско? Баско!
Она произнесла это таким обезоруживающе веселым тоном, что Баско, тут же повеселев, сел рядом с ней.
— Разве у вас каникулы? Ах да, четверг, нет занятий... Скоро Пасха,
скажите, у вас будут каникулы?
— О! — протянул Баско. — Разве это каникулы! Две недели
всего. И потом еще ведь долго. Пасха в этом году...
— Пасха через двадцать два дня, — сказала она очень быстро.
— Вы прямо как календарь!
Взгляд ее блестящих бархатно-черных глаз переходил с моего товарища на меня,
а мы в свою очередь рассматривали Жанни. Когда она улыбалась, становился
виден белый шрам, проходящий от одного из крыльев носа к углу рта, —
как сказала потом Жанни, она поранилась, упав лицом на осколок бутылки.
Сначала мы смущались, но затем этот шрам, этот недостаток, который так плохо
сочетался с грациозной живостью черт ее лица, растрогал нас (и мы расценили
его как символ женской хрупкости), он полюбился нам, как понравилась и
покрытая нежным пушком кожа щек, красивый носик, маленький рот с жадными
плотными губками, небольшой овал подбородка и черные вьющиеся, чуть-чуть
растрепанные волосы, придававшие Жанни мальчишеский вид.
— А вам не холодно? — спросила Жанни (красивое имя, и как приятно
будет произнести его однажды, когда родится наша дружба), — у меня
мурашки по коже от вашего ручейка!
Она попыталась согреться, растирая ноги от колен до сандалий. Затем встала и
взяла свою корзину:
— Мне нужно набрать травы для кроликов... Да и вам пора на солнышко.
Но мы еще некоторое время сидели, следя украдкой за тем, как она
наклоняется, чтобы сорвать пучок травы.
— А здесь и правда не жарко.
— Поможем?
Она не была удивлена нашим предложением помочь, попросила не собирать
звездчатку и цикуту; за разговором и ходьбой мы не заметили, как быстро
наполнили корзину.
— Если бы вы поработали со мной на ферме, это было бы весело!
— Как вам в Мороне?
— Иногда и трудно приходится. Но я привыкла.
— А ваши родители?
Жанни затараторила:
— Они мне не родители. Мои родители... Впрочем, это я расскажу вам в
следующий раз.
— Фермеры хоть добрые?
— Они как все. У него свои причуды; его жена получше, но боится его... Да и вообще это неважно.
Вокруг нас мирно паслись коровы, и слышно было, как они пережевывают траву.
— Но ведь вы видите так мало людей!
— Сегодня... да, я еще никогда не видела... Затем, поколебавшись, она
улыбнулась и добавила:
— Хотя, конечно, видела...
В это время мы подошли к самому высокому, освещенному солнцем месту на
поляне. Она растянулась на траве, заложив руки за голову, наслаждаясь нежной
мягкостью дня.
— Скажите! — заговорила она чуть приглушенным, теплым
голосом. — Еще три недели — и Пасха! Разве вы не счастливы?
Счастливы?! Ну, мы были, конечно, довольны. Но эта восхищенная девушка,
лежащая на солнце, сощурив глаза, что ожидала она? "Конечно, — думал
я, — какой-то радости, не похожей на наши школярские удовольствия, не
имеющей ничего общего с ними, — радости, приближение которой наполняло
воздухом легкие, заставляя биться сильнее сердце". Она не скрывала своих
чувств, мы смотрели на нее улыбающуюся и все-таки смущались, ощущая себя
невольно подглядывающими. Радости? Только радости она ждала? Но вот улыбка
ее угасла, она убрала руки с затылка и, задержав их на мгновение в воздухе,
положила на живот. Мы отвели глаза.
— Слишком рано вести скот обратно. Пошли зайдем в дом.
Было около пяти часов пополудни. Солнце золотило верхушку дома, а за
пристройкой уже сгустились зеленые сумерки.
Девушка засунула руку под ставень и удивленно обернулась.
— Под дверью... — сказал Баско с непринужденным видом.
— А, вы нашли тайник!
И уже беря ключ из-под двери:
— Ну хотя бы не меняйте больше места, хорошо? Она медленно вошла в
комнату, как будто ничего не замечая.
— Я не была здесь с самого Рождества.
И шепотом:
— Нет, с Нового года.
— С Нового года? Так ведь снегу больше метра нанесло!
— Да! Вот это был снег! С ледяной коркой, блестящий! А ветер! С ног
сбивал!
И мечтательно продолжила:
— Было красиво...
Затем она заметила пепел в камине:
— Вы часто приходите сюда?
— Да нет, всего два или три раза заходили, по четвергам...
— Послушайте, — она внезапно посерьезнела (казалось, она собралась
нас упрашивать), — не приводите сюда никого.
— Да что вы! — воскликнул Баско. — Это же пустыня, она
принадлежит только нам.
— Пустыня?
Но Баско осекся, рассердившись на себя за то, что нас выдал. Жанни мягко
спросила меня:
— О чем он говорит? Какая пустыня? И зачем ее защищать от других?
— Гм! — и тут уже я свалял дурака. — Пустыня Зели.
Она продолжала смотреть на меня, а я ничего не видел, кроме белого шрама на
ее щеке, смущавшего меня все больше.
Мой товарищ подтолкнул меня локтем:
— Ну ладно! Расскажи!
— Сам говори, ты ведь начал...
— Я начал?!
Она взяла нас за руки, посадила на лавку возле себя и, вопросами помогая
преодолеть некоторую застенчивость, наше хихиканье и косноязычие, узнала
историю нашей пустыни.
После нашего рассказа воцарилась тишина. Ее нарушил Баско.
— Здесь ужасно холодно, — проворчал он. Девушка, казалось, его не
слышала:
— Какая красивая история!
Она не иронизировала, не улыбалась даже, и можно было подумать, что ее
целиком захватило наше приключение. В этот момент родилась наша дружба. Тем
не менее мой товарищ счел нужным добавить:
— Это же только чтобы веселей было!
— Как это красиво! — повторяла Жанни. — Пустыня... Пустыня
Зели...
Затем, будто боясь насмешек, Жанни осторожно сказала:
— Вы знаете, а ведь, может, это и моя пустыня.
— Пустыня Жанни... — Баско произносил имя девушки грубо:
Жа-ни
,
что, по-моему, ранило такое нежное красивое имя.
И опять наступила тишина, до того тяжелая и гнетущая, что мы не решались
пальцем пошевелить. И так как девушка сидела ссутулившись, не отрывая
взгляда от потухших углей в камине, Баско за ее спиной скорчил гримасу. Я
посмотрел на него с укоризной. Конечно, в Жанни было что-то, что нам было
ново и непонятно.
— Ну вот! Кажется, я заснула! Может быть, сыграем в загадки?
Изменчивость ее настроения была нам уже знакома, и мы, забыв про неловкость,
поддались ее внезапному порыву. Загадки! А ведь мы их мало знали!
— Первая:
"Черен днем, а ночью бел". Кто это?
— Ну, это для малышей! Кюре, конечно!
— Да. А вот эту:
Две жемчужинки,
Два фонтана
и Дыра.
— Не догадываетесь? Нет? Глаза, нос и рот, если у вас насморк!
— Хорошая загадка! — сказал мой товарищ.
— Подождите, вот вам еще одна загадка, но она сложная, предупреждаю.
Мне ее загадал заезжий торговец книгами:
Горластый
будит Полумертвого,
Полумертвый встает,
одевшись, стучит в дверь своего Брата.
Брат встает, одевается,
вступает в свою Мать,
и ест Отца своего.
— Ну что? А? Не можете догадаться? Так слушайте: Горластый — это петух,
рано утром он будит звонаря.
Звонарь, который спит на ходу, будит пастора, а пастор входит в церковь и
причащается. Мать — это церковь, понимаете? А причащаться — значит есть тело
Господа Бога — Отца нашего. Скажите, ведь хорошая загадка?
— Черт возьми! — не выдержал Баско, — она просто отличная,
замечательная! Петух — Горластый и Брат, Брат — монах!
— И Матерь Божья!
— И Отец Всевышний! Это уже не загадка, а латынь просто!
Мы рассмеялись. Вдруг Жанни, хохотавшая почти до слез, повернулась к порогу
и прошептала:
— Ну вот...
В дверном проеме мы увидели силуэт молодого мужчины, черты лица которого
были скрыты сумерками.
— Вот что я имела в виду, — также шепотом продолжила Жанни, —
когда говорила, что иногда встречаю людей... — И, обращаясь к
вошедшему, сказала:
— Вы пришли к нам с визитом?
Я узнал обстоятельный медлительный голос, который, казалось, извинялся
отвечая:
— Я здесь был недалеко по делу...
Это был голос Ришара, здоровяка Ришара Блезона.
— Далековато забрались от школы! — обратился он к нам. Подойдя к
девушке, он приподнял шляпу:
— Добрый вечер, Жанни!
Когда длинные пальцы юноши сжали руку девушки, мне показалось, что Жанни
слишком поспешно постаралась ее освободить.
— Я поздно пришел: мне нужно было подковать лошадь...
— А вас никто и не ждал, — сказала Жанни.
— Это я знаю. Но вы мне сказали...
— Что я вам сказала? Вы поинтересовались, когда я буду здесь пасти
коров. Я вам ответила, что, может быть, в четверг, может, и в другой день...
Это не я решаю, хозяину казалось, что еще недостаточно тепло...
— Как бы там ни было, — подвел итог юноша улыбаясь, — вы здесь — это все, что нужно.
Улыбка освещала его скуластое широкое лицо с большим носом и ртом, углы
которого очень смешно поднимались, когда Ришар улыбался, а его очень светлые
глаза неотрывно смотрели на вас, и начинало казаться, что они видят вас
насквозь и все понимают.
— Влюбленные редко ходят одни, — прошептал Баско.
А девушке, кажется, не нравилось присутствие Ришара, настойчивость его
улыбки и упорное желание завести с ней беседу.
Раздраженная, но никак не настроенная враждебно, Жанни, уклоняясь от беседы,
явно щадила его...
— Я вам помешал... Вы разговаривали...
— Мы в загадки играли, — ответил я ему.
— А! Я в этом не силен, конечно, но почему бы не попробовать?
Нам очень нравился Ришар; года два назад он был школьным тренером, и
довольно часто, когда он ехал за хворостом или сеном, отвозил на вокзал
фрукты и овощи, он катал нас на своей повозке,
...Закладка в соц.сетях
