Жанр: Любовные романы
Память и желание Книга 2
...он вслух. — Лишь какие-то отдельные стороны их характера — те стороны,
с которыми нам приходится сталкиваться.
— Я хотела бы узнать вас получше, — без малейшей тени кокетства
сказала Катрин.
Его глаза сверкнули.
— Боюсь, вам не слишком нравится то, что вы обо мне узнаете.
Он рассмеялся.
Катрин тоже улыбнулась.
— Ничего, рискну.
Неужели эти легкомысленные слова произнесла она? Невероятно! Но на душе почему-
то было очень легко. Катрин улыбнулась.
— Знаете что, давайте сходим в кино, посмотрим ваш фильм? Я его еще не
видела.
Да, именно этого она хотела бы больше всего: сидеть рядом с ним в темноте и
смотреть, как на экране разворачивается действие, порожденное его
воображением.
— Это мой самый первый фильм, — засомневался Алексей. — Он
снят много лет назад. И потом, вы ведь собирались вернуться пораньше.
Улыбка на ее лице угасла.
— Я могла бы позвонить домой и предупредить. Конечно, если вы не...
Он не дал ей договорить:
— Тогда пойдем.
Они взяли такси, едва успели к сеансу. Катрин не отрываясь смотрела на
экран. Южная Италия, темная, зловещая атмосфера клаустрофобии. Юная девушка
с прекрасным, одухотворенным лицом, на миг вырывающаяся на свободу и вновь
оказывающаяся взаперти. Это было не кино, а сама жизнь. Достоверное
повествование, пронизанное щедрой чувственностью.
Катрин была поглощена фильмом, все время помня о том, что это произведение
создал человек, сидящий рядом с ней. Он рассказывает историю девушки, он
знает и понимает все. Безотчетно Катрин коснулась его руки, однако,
опомнившись, отстранилась. Но Алексей сам обнял ее за плечи, и, ощутив тепло
его руки, Катрин заплакала — о героине фильма и о себе.
— Спасибо вам, — сказала она, когда фильм закончился. —
Спасибо.
Других слов в этот миг у нее не было.
Когда такси доставило их к ее дому, Катрин предложила:
— Может быть, хотите подняться и еще раз посмотреть на картину Сен-Лу?
Но Алексей остановился у порога и, взяв ее за руку, сказал сдавленным
голосом:
— Катрин... Вам нужно понять, что я человек ненадежный. Полагаться на
меня нельзя.
Когда-то то же самое сказала ему Роза. Как мало была она похожа на эту
женщину, которая смотрела на него с мягкой улыбкой.
— Мой многоуважаемый отец-психоаналитик с раннего детства твердит мне,
что надежных людей на свете вообще не бывает. И меньше всего можно
полагаться на самого себя.
Катрин хотела произнести эти слова шутливо, но внезапно охрипший голос выдал
ее.
Алексей вошел за ней следом в квартиру, подождал, пока Катрин отправит
горничную домой и проведает спящую Натали.
— А теперь, пока я сооружу что-нибудь перекусить, можете идти
любоваться на Сильви Ковальскую, — улыбнулась она. — Только
смотрите, не сбегите с картиной. Этот номер у вас не пройдет.
Алексей стоял в кабинете Катрин перед портретом и думал, что он совсем
спятил. На картину он взглянул лишь мельком и тут же опустился в кресло.
Нужно немедленно обо всем рассказать Катрин. Она сильнее, чем показалось ему
вначале. Можно рассказать ей о своих подозрениях — она выдержит. В конце
концов, возможно, все это чушь. Ведь нет никаких фактов, подтверждающих, что
Сильви Ковальская — его мать.
Но глаза на портрете манили и притягивали. Алексей взглянул на картину,
потом увидел в зеркале собственные глаза. Сходство было несомненным. Ему
показалось, что лицо на портрете глумится над ним, и, не выдержав, он
спустился по лестнице вниз.
Из гостиной доносились легкие шаги Катрин. Алексей остановился у двери,
зорким взглядом кинематографиста стал наблюдать за ней. Как грациозно ставит
она поднос на кофейный столик. Его профессиональный глаз отметил и
стройность длинных ног, и плавный изгиб талии, и беззащитность шеи над
высоко поднятыми волосами. Еще можно было остановиться, но не хватило сил.
Прижать ее к себе — хотя бы один раз. Когда Катрин обернулась, Алексей
сделал шаг ей навстречу.
Поцелуй показался ему вечностью. Их тела, их губы соединились. Алексей
ощущал неистовый голод и аромат — больше ничего.
А затем издали донесся детский голосок:
— Мама! Мамочка!
Алексей разжал объятия, их взгляды встретились. Оба поняли друг друга без
слов. Длинные тонкие пальцы нежно коснулись его щеки. Он ответил ей тем же
жестом. Катрин казалась ему самой прекрасной из всех женщин.
Им овладела невыразимая грусть.
— Не провожай меня, я выйду сам, — прошептал он.
Он боялся, нет, надеялся, что Катрин его остановит, но детский голос позвал
вновь.
— В Бостоне, да? — прошептала Катрин.
Алексей кивнул.
— И еще одна просьба, — сказал он. — Ты не могла бы попросить
отца, чтобы он показал мне картины из его коллекции? Это тебя не затруднит?
— Ничуть, — улыбнулась Катрин.
Жакоб Жардин протянул Алексею бокал и вопросительно взглянул на него:
— Итак, мистер Джисмонди, мы встречаемся вновь.
— Да, и надеюсь, что еще не успел вам надоесть. — Алексей
откинулся на спинку кресла и обвел взглядом стены гостиной. — Во время
нашей первой встречи я понятия не имел, что вы были дружны с Мишелем Сен-Лу
и что Сильви Ковальская — ваша жена.
Ну вот, эти слова произнесены вслух, подумал он и посмотрел в глаза
собеседнику.
— Я увидел портрет вашей жены, ныне принадлежащий мисс Жардин, на
выставке в Риме. Это потрясающая картина. Она очень меня заинтересовала.
— Да, картина хорошая. — По лицу Жакоба пробежала легкая тень, но
тут же исчезла, сменившись обычным ироническим выражением. — Как и все
по-настоящему талантливые произведения, эта картина имеет не слишком веселую
историю.
Алексей выжидательно смотрел на хозяина, но тот молчал.
— Я заметил, когда разглядывал картину вблизи, что холст в одном месте
надрезан.
— Вы очень наблюдательны, мистер Джисмонди. Моя жена, которая тогда,
собственно, еще не являлась моей женой, не слишком любила эту картину.
Однажды она даже попыталась ее изрезать.
Жакоб вспомнил сцену в Руссильоне, и она, выплыв из прошлого, предстала
перед ним во всей яркости и полноте. Искаженное мукой лицо Сильви, острота
чувств, собственный гнев и смятение.
Голос молодого человека вернул его в настоящее.
— Извините за нескромность, но не было ли в то время у Сильви
Ковальской романа с Мишелем Сен-Лу?
— Думаю, вряд ли, — пожал плечами Жакоб. — Да и что такое
роман
? Разве можно разобраться в подобных вещах? В особенности, если речь
идет о такой женщине, как Сильви. В юности Сильви Ковальская была весьма
своеобразной особой. — Он улыбнулся. — Тому осталось множество
свидетельств. Я знаю лишь, что сам Мишель этот факт отрицал. — Жакоб
снова хмыкнул. — Но портреты, которые он писал с нее в ту пору,
относятся к числу лучших его работ. В них явно ощущается сильная
эмоциональная связь между художником и моделью. Вы не стесняйтесь, мистер
Джисмонди, рассматривайте картины сколько хотите.
Алексей прошелся по комнате.
— Да, необыкновенная женщина, очень красивая. — Он обернулся к
Жакобу. — Мне кажется, я один раз с ней встречался, — нарочито
небрежным тоном заметил он. — Но я не уверен, я был тогда очень юн. И
все же, мне кажется, это была она. Одна женщина приходила брать у меня
интервью для книги. У нее был псевдоним...
Алексей сделал паузу, с нетерпением дожидаясь ответа.
Жакоб встал, сделал несколько шагов.
— Это возможно. Я знаю, что перед смертью Сильви работала над книгой.
Мне она рукопись не показывала, а после ее смерти ничего не нашли —
возможно, Сильви ее уничтожила.
— Извините, — пробормотал Алексей, видя, как расстроен
Жакоб. — Я вовсе не хотел влезать в вашу личную жизнь.
Жакоб нервно рассмеялся:
— Не беспокойтесь, мистер Джисмонди. Такова жизнь. Для одних — история
искусства, для других — собственное прошлое. Пойдемте ко мне в кабинет, там
есть и другие работы.
Он включил в кабинете свет.
— Вот, наслаждайтесь. В старости созерцание — одна из немногих
радостей, остающихся у человека. Постепенно превращаешься в ходячую историю
века. Приходят молодые, задают невинные вопросы. — Он покачал
головой. — Тут, кстати, есть и работы моей жены. Правда, она никогда и
никому их не показывала — предпочитала уничтожать собственноручно. — Он
порылся в каких-то папках, положил одну на стол. — Можете посмотреть.
Может быть, они вдохновят вас. Мне самому эти рисунки очень нравятся, а мою
дочь от них с души воротит.
Но Алексей не торопился подходить к столу. Он медленно рассматривал картины,
висевшие на стенах, ощущая, что пульс бьется все чаще и чаще. Папка
притягивала его с таинственной силой. Казалось, голова вот-вот лопнет от
множества накопившихся вопросов. Не выдержав, Алексей спросил, стараясь
говорить спокойно:
— Ваша жена полька. Я тоже родился в Польше. Насколько я понимаю,
именно этим обстоятельством был вызван ее визит ко мне.
— Очень может быть. — Жакоб откинулся на спинку кресла. — Она
провела у себя на родине ранее детство, и еще один раз наведывалась туда
вскоре после окончания войны. — Он откашлялся. — Но детство, как
учит моя профессия, — самая важная пора в формировании личности.
Поэтому Сильви всегда испытывала необычайный интерес ко всему
польскому. — Он замолчал, увидев, с каким выражением лица Алексей
рассматривал рисунки. — Правда, в этих работах что-то есть?
Алексей молча кивнул, боясь, что у него сорвется голос. Среди рисунков с
персонажами фантастического бестиария он внезапно наткнулся на собственный
портрет: мальчик рядом с кинопроектором и экраном. Скоро ему попался еще
один набросок: тот же самый мальчик, со всех сторон окруженный скорпионами,
единорогами, фениксами и русалками. Но больше всего Алексея потряс рисунок,
на котором была изображена комната с больничными койками, человек в военной
форме, а внизу два слова:
Макаров
и
Люблин
.
Алексей чуть не выронил сигарету. Макаров! Сильви знала его отца! Мысль
заработала с лихорадочной быстротой. Может быть, дядя? Нет, от дяди Сильви
не могла узнать эту фамилию, Джанджакомо никому и никогда не рассказывал о
прошлом своего приемного сына. Значит, Сильви Ковальская знала его отца.
Кроме того, она была в Люблине, где Алексей родился. Воображение моментально
создало легко угадываемый сюжет, контуры романтической истории. В руках у
Алексея, можно сказать, оказались неопровержимые доказательства
правдоподобия этой версии. Но что с ними делать?
— Эти рисунки вселяют в душу тревогу, не правда ли? — послышался
откуда-то издалека голос Жакоба.
— Да, вы правы, — кивнул Алексей.
Он закрыл папку и внимательно посмотрел на хозяина. Можно ли спросить этого
любезного господина с такими добрыми глазами о любовной связи между его
покойной женой и человеком, которого звали Иван Макаров? Нет, это
невозможно. Алексей вообразил себя на месте Жакоба, представил чувство
горечи, гнева, обиды.
— Да, эти рисунки впечатляют, — медленно произнес он вслух. —
Может быть, когда-нибудь в будущем вы позволите мне взглянуть на них вновь.
А сейчас, с вашего позволения, я пойду — и так я отнял у вас слишком много
времени. — Он поднялся. — Большое вам спасибо.
— Не стоит благодарности, мистер Джисмонди. Я всегда рад услужить другу
моей дочери, — улыбнулся Жакоб. — Надеюсь, мы еще увидимся в
Бостоне. Если вы любите искусство, коллекция Томаса Закса вас заинтересует.
Алексей поклонился.
Дом Томаса Закса был переполнен людьми, жизнью, весельем. Хлопали пробки
шампанского, звучали возбужденные голоса. Здесь собрались все — бостонская
элита: богачи из фешенебельных кварталов Бакс-каунти (этих сразу можно было
узнать по громких голосам и ослепительному сиянию бриллиантов),
представители городских властей, снисходительно-скучающие художники,
надменные журналисты и художественные критики, которым предстояло описать
выдающиеся события в своих статьях. Успех, полный успех, думала Катрин,
пробираясь через толпу из приемной в бывший кабинет, из кабинета — в
библиотеку. Она улыбалась, здоровалась со знакомыми, принимала поздравления.
Некоторые гости — главным образом студенты и школьники, которых она тоже
пригласила, — не только глазели по сторонам, но — о чудо! — даже
рассматривали картины. Катрин подумала, что Томас был бы доволен. Она очень
устала, но находилась в приподнятом настроении.
Не было лишь одного человека, которого она хотела увидеть больше всех. От
этого ее радостная улыбка постепенно блекла. Алексей Джисмонди не приехал.
Светская болтовня, многочисленные поцелуи и рукопожатия не давали ей
расслабиться, но разочарование с каждой минутой все нарастало.
К девяти вечера бутылки шампанского и комнаты особняка понемногу опустели.
Гостей осталось совсем немного. Уставшая от поздравлений Катрин бродила по
комнатам в поисках Жакоба и Натали. Они оказались в кабинете. А рядом с ними
стоял Алексей — высокий, стройный, внимательно слушающий Жакоба. У Катрин
учащенно забилось сердце.
— Мамочка, смотри, кто приехал! — закричала Натали. — Это
Алексей. Я хотела познакомить его с дедушкой, а они, оказывается, и так
знакомы. Дедушка пригласил его поужинать с нами.
Голосок Натали звучал торжествующе.
Вот и отлично, подумала Катрин. Все устроилось само собой. Она погладила
дочку по плечу:
— Вот и отлично, детка.
Натали искоса взглянула на мать:
— Ты не расстроишься, если Алексей с нами поужинает?
— Нет. С какой стати? Наоборот, я очень рада.
Катрин обняла отца, пожала Алексею руку.
— Очень хорошо, что ты приехал, — тихо сказала она, вновь
околдованная магнетической силой, исходившей от этого смуглого лица, в
котором ощущалась некая тайна. Внезапно Катрин почувствовала, как тесно
облегает ее тело новый элегантный костюм.
— Да, Кэт, я пригласил мистера Джисмонди отужинать с нами. Оказывается,
он интересуется не только творчеством Мишеля Сен-Лу, но и
психоанализом, — усмехнулся Жакоб. — Это вряд ли понравится моей
дочери, мистер Джисмонди. Если бы вы побеседовали с ней на эту тему, вы бы
сразу поняли, что она терпеть не может психоанализ. Спорить с ней по этому
поводу бесполезно.
— Дедушка, мама никогда не спорит. Она просто смотрит
неодобрительно, — ясным голоском вставила Натали.
Катрин покраснела:
— Ну вот, Алексей, они выложили тебе сразу все наши семейный секреты.
Таков уж обычай в нью-йоркских семьях.
Алексею показалось, что цвет ее серо-голубых глаз омывает и очищает ему
душу.
— Полагаю, что мне известны еще не все ваши секреты.
— Не было бы секретов, сидел бы я без работы, — засмеялся Жакоб.
— О каких это секретах вы тут говорите? — подошла к ним Нора
Харпер.
— О самых что ни на есть неприличных, — шутливо ответил Жакоб.
Катрин с подозрением наблюдала, как ее подруга и Алексей жмут друг другу
руки. Оказывается, Нора тоже была приглашена на ужин. Она немедленно
монополизировала Алексея, стала расспрашивать, что он думает о коллекции
Закса. Катрин растерялась, почувствовала себя неопытной девочкой. Она
совершенно не представляла, как вести себя в подобной ситуации. Но, когда ее
глаза встретились с глазами Алексея, она прочла в них явное и несомненное
желание. В ней немедленно шевельнулось ответное чувство. Незримое пламя
вспыхнуло, объединив их обоих. И происходило это в присутствии ее отца, ее
дочери!
К тому времени, когда вся компания добралась до ресторана морской кухни,
расположенного в одном из старейших кварталов Бостона, Жакоб Жардин мысленно
пересмотрел свое отношение к Алексею Джисмонди. Пожалуй, этот долговязый
молодой человек ему нравился. Да и Катрин он подошел бы. Хорошо воспитан,
откровенен в суждениях, а кроме того, чем-то неуловимо похож на Катрин.
Мощный заряд энергии, сдерживаемый стальной волей.
Жакоб посмотрел на свою дочь. Катрин сегодня была не такой, как обычно; от
нее буквально исходило сияние. Открытие картинной галереи явно пошло ей на
пользу. Может быть, теперь она переменится. Не исключено также, что дело не
в галерее, а в этом молодом человеке. Жакоб покосился на Алексея. Надо будет
поскорее оставить их наедине.
Несмотря на сопротивление Жакоба, главной темой разговоров за столом был
психоанализ. За ассорти из устриц обсуждался Фрейд и роль отца в семье.
Когда подали омаров, беседа переключилась на Мелани Клейн и примат
материнства. Шоколадный мусс сопровождался спором о Лакане, о теории языка и
символической сферы. В конце концов Натали не выдержала:
— Я не понимаю, о чем вы все тут разговариваете, но, по-моему, папа —
это всегда важно, хоть мама думает, что мамы куда важнее. А дедушка не
умолкает ни на минуту, и значит, он считает, что важнее всего язык.
Жакоб расхохотался, а Катрин несколько смущенно поправила дочке слегка
растрепавшиеся волосы. Но девочка увернулась от ее руки и спросила:
— А что вы думаете, Алексей?
— Не знаю. Я недостаточно стар для таких мудрых разговоров. Или,
пожалуй, слишком стар. — Он улыбнулся и взглянул на Катрин. — Во
всяком случае, роль твоей матери мне представляется необычайно важной.
У Катрин задрожали руки, и она, извинившись, вышла. Нора последовала за ней.
— Ну и кому же достанется этот расчудесный Алексей — тебе или
мне? — спросила она, как только подруги оказались в туалете перед
зеркалом.
Катрин изобразила крайнее изумление.
— Мне и в голову подобное не приходило, — процедила она, но тут
же, отбросив обычную сдержанность, прошипела: — Надеюсь, что мне.
Нора деланно рассмеялась:
— Я уж не чаяла услышать от тебя эту фразу.
Когда они вернулись к столу, выяснилось, что Алексей собирается уходить.
— К сожалению, я должен вылететь сегодня последним рейсом в Нью-Йорк.
Огромное вам спасибо за доставленное удовольствие.
Он пожал руку Жакобу, Натали и Норе, а пальцы Катрин надолго задержал в
своей ладони. Прочтя в ее глазах боль и смятение, он шепнул:
— Извини, но я должен уехать. Это очень важно.
Она отвернулась.
— Значит, в Нью-Йорк?
— Да, Катрин, да.
Он стиснул ей руку и грустно улыбнулся.
Не следовало сюда приезжать — все стало еще хуже. Бежать, немедленно
скрыться.
Катрин проводила его взглядом, чувствуя, как все внутри тает от истомы.
Следующим вечером она уже была в Нью-Йорке. Уложила Натали в постель,
побродила по дому, не зная, чем себя занять. Все валилось из рук. Что с ней
происходит? Она взяла трубку, уже готовая позвонить Алексею в отель. Нет,
невозможно! Нельзя так навязываться. Невероятно, до чего изменилась ее жизнь
за какие-то две недели. Просто сумасшествие какое-то. Очевидно, все дело в
том, что энергия, ранее расходовавшаяся на устройство галереи Томаса Закса,
теперь не находит выхода. Ну конечно, именно этим все и объясняется,
подумала Катрин.
Нет, ничего этим не объясняется, поправила себя она. А поцелуй?
Она легла и попыталась уснуть. Она и сама не знала, было посетившее ее
видение сном или мыслью: Катрин увидела длинный извилистый туннель, едва
освещаемый тусклым светом. Огромная, мощная Сильви схватила дочь и
затолкнула ее в эту узкую щель. Дышать в туннеле было трудно, ноги вязли в
грязи, одежда цеплялась за лианы. Проход делался все у?же, а сама Катрин все
больше и больше. Конец туннеля был уже близок и там сиял свет, в котором
исчезали все тени. Оставалось совсем чуть-чуть. Протолкнуться,
протиснуться...
Катрин очнулась обессиленная, но улыбающаяся.
Когда она выходила из душа, в дверь позвонили. Рассыльный принес огромный
букет цветов. Внутри у Катрин все запело. Алексей! Букет мог быть только от
него.
Она зарылась лицом в весенние цветы и тихонечко запела. Значит, все в
порядке. Сегодня они обязательно увидятся. Катрин прижала букет к сердцу,
потом развернула бумагу. На пол упала маленькая коробочка и записка.
Первым делом Катрин прочла записку. Она была на итальянском.
Mia cara
—
так начиналось это короткое письмо. Пальцы Катрин задрожали, глаза быстро
пробежали по строчкам. Лицо покрылось мертвенной бледностью.
Он уехал, вернулся в Рим. Разочарование было столь сильным, что его горький
привкус начисто заглушил аромат цветов.
А коробочка? Катрин открыла непослушными пальцами бархатную крышечку. Внутри
оказалось кольцо. Старинный изумруд в оправе из белого золота. Катрин
замерла, похолодела. Не может быть! Кольцо Сильви! Она повернула его и
прочла знакомые инициалы: С.К. Кольцо, звякнув, упало на пол. Сколько раз
Сильви обвиняла свою маленькую дочь в том, что та украла этот изумруд!
Несправедливые наказания, гнев, обида, стыд — все эти чувства всколыхнулись
в памяти Катрин.
Она долго смотрела на кольцо.
Откуда оно у Алексея Джисмонди? Зачем он прислал кольцо ей и почему так
внезапно уехал?
В записке говорилось:
Постарайся меня понять
. Что именно она должна
понять?
А ведь он приезжал не просто так, а ради портрета Сильви. Как она могла об
этом забыть? Сама Катрин для него ровным счетом ничего не значит — обычное
знакомство в чужом городе. А тут еще это кольцо... Катрин вспомнила, что
среди драгоценностей, оставшихся после Сильви, этого перстня не было.
Неужели ей так никогда и не выбраться из паутины, которой оплела ее Сильви?
Катрин долго сидела не двигаясь. Думала о матери, об Алексее. Тело ее
содрогалось от рыданий.
Потом, охваченная недобрым предчувствием, она схватила телефонную трубку и
позвонила в отель.
— Мистер Джисмонди съехал, — жизнерадостным голосом сообщил ей
портье.
— Он не оставил адрес? — спросила Катрин с замиранием сердца.
— Минуточку.
Катрин ждала, изо всех сил вцепившись пальцами в трубку.
— Да, мистер Джисмонди вернулся в Рим. — И портье по буквам
произнес адрес.
— Спасибо, — слабым голосом ответила Катрин.
Внутри у нее все сжалось. Она с трудом встала, подошла к окну, посмотрела на
безмятежную улицу, а затем, резко развернувшись, поднялась в спальню дочери.
— Ну все, солнышко, твоя мечта осуществилась, — с искусственной
веселостью объявила она. — Собирай вещи, мы едем в Рим.
Натали смотрела на нее, словно на божьего ангела, спустившегося с небес.
25
Рим. Яркое солнце, лепные фонтаны, узкие переулки, величественные площади,
потрескавшиеся фрески. Все здесь дышало стариной, повсюду людские толпы,
оживленные лица, гудение автомобильных клаксонов.
Натали пребывала в постоянном возбуждении — трещала без умолку, то и дело
бросалась обнимать мать, восторженно сжимала ей руку. Девочка влюбилась в
Рим с первого взгляда.
А Катрин никак не могла понять, почему ее так долго пугал этот город.
Они остановились в отеле
Вилла Медичи
на площади Тринита-деи-Монти.
Позавтракали в ресторане на крыше, любуясь панорамой города.
Затем Катрин спустилась в номер и, глубоко вздохнув, позвонила графине. Ей
пришлось немного подождать, потом в трубке раздался постаревший, но очень
знакомый голос. Графиня чуть не задохнулась от счастья. Сказала, что
немедленно вышлет шофера.
Катрин поблагодарила, но попросила отложить встречу до завтра. Трубку
схватила Натали и стала разговаривать с бабушкой. Сначала она явно
стеснялась, потом просияла от удовольствия. Катрин уже сама плохо понимала,
почему так долго тянула с этой поездкой.
Следующий звонок был еще труднее. Что она скажет Алексею, да еще в
присутствии Натали? Нет, лучше подождать до вечера.
Вдвоем с дочерью они отправились на прогулку — спустились по Испанским
ступенькам в лабиринт старинных улочек. Катрин сама не заметила, как они
оказались перед ночным клубом, где она в последний раз видела Карло.
Непроизвольно передернувшись, она отвернулась и посмотрела на освещенную
ярким солнцем улицу. В сияющей витрине отразилось ее лицо. Это была уже не
прежняя Катрин, испуганная девочка, ст
...Закладка в соц.сетях
