Жанр: Любовные романы
Память и желание Книга 2
... она в конечном итоге
отказалась.
— Меня никогда не интересовали его деньги, — дрогнувшим голосом
сказала Катрин. — Я хочу сохранить дом и коллекцию, устроить там музей.
На это пойдут и мои личные деньги, и деньги, которые я надеюсь собрать от
жертвователей.
— Ну что ж, — с любопытством взглянула на нее Джулия. —
Полагаю, кое-что у нас есть. Но процесс будет идти негладко, можно ожидать
неприятных моментов.
Катрин пожала плечами:
— Ничего, ради Томаса я это переживу. — Она пожала Джулии
руку. — Знаете, он был очень хорошим человеком. Его коллекция достойна
лучшей хозяйки, чем Сусанна Холмс, которая продаст картины и накупит себе
шуб и драгоценностей.
Процесс и в самом деле получился не слишком приятным. Адвокаты истицы совали
нос в прошлое Катрин, в прошлое Томаса. Они вызывали в качестве свидетелей
коллег Томаса, его бывших любовниц, выспрашивали об отношениях покойного с
Сусанной, с Катрин и так далее.
А однажды — это было уже весной — в галерею заявилась Сусанна Холмс
собственной персоной.
Катрин услышала ее зычный, грубый голос еще издалека. Сусанна требовала,
чтобы ее немедленно пропустили к Катрин Жардин.
Джо заглянул в дверь и сказал:
— Там какая-то женщина. Она...
— Я знаю, — успокоила его Катрин. — Подержи ее минутку в
приемной и пусть заходит.
Она уселась за свой модерновый стол из сплошного куска стекла и сделала вид,
что пишет.
— Стало быть, это и есть знаменитая галерея Катрин Жардин, —
ядовито воскликнула Сусанна, появляясь в дверях.
Катрин увидела, что волосы бывшей экономки окрашены в золотой цвет, обратила
внимание и на ярко-красный шикарный костюм. Она спокойно ждала, что будет
дальше.
— Могу себе представить, сколько деньжищ убухал старина Том на этот
сарай.
— Что, простите? — не выдержала Катрин.
—
Простите
, — передразнила ее Сусанна. — Фу ты ну ты, мисс
Задавака. Представляю, как ты перед Томом на коленках ползала, чтобы
выпросить у него деньжонок. И не прикидывайся, не изображай, будто не
понимаешь, о чем говорю. Заморочила голову старому дурню своими
аристократическими штучками, подсовывала ему под нос девчонку и все время
давала понять, что ты для Тома слишком хороша. Меня он сюда не приводил —
стеснялся. Интересно все-таки, сколько денег ты из него высосала?
— Мисс Холмс, это
моя галерея, — ледяным
тоном ответила Катрин. — Я заплатила за нее собственные деньги. А
теперь, пожалуйста, уходите.
— Никуда я не уйду. — Сусанна демонстративно уселась в
кресло. — Сначала ты согласишься удовлетворить мой иск. Надоело мне
возиться с адвокатами.
— Не смешите меня, — прошипела Катрин, глядя на Сусанну с
отвращением. — Мне нет до вас никакого дела.
—
Не смешите меня
, — снова передразнила ее Сусанна. — Ох,
какие мы важные. А все дело в том, что у него на тебя не вставало. Ишь,
принцесса какая. Как болтать о высоком — так с тобой, а как трахать — так
меня. Прислуга она и есть прислуга, да? Тебе-то не приходилось для него
наряжаться в кружева и оборочки. Старина Том обожал шелковые чулочки, только
трусов не признавал.
Она расхохоталась, растянув ярко-алые губы.
— Какая мерзость!
У Катрин дрожали руки.
— Мерзость? Ну разумеется, я для вас недостаточно хороша. Это ты вбила
ему в голову, что жениться на мне — ниже его достоинства. Сучка
высокомерная! Если бы не ты, он давно на мне женился бы. Он обожал мою
задницу, обожал мои сиськи. Совал свою штуковину мне прямо вот сюда, —
она ткнула пальцем в свою пухлую грудь.
— Пошла вон отсюда, — процедила Катрин.
Сусанна Холмс расхохоталась еще пуще.
— Что, не нравится? Ничего, я тебе еще не такое устрою, если ты не
отдашь мне мою собственность. Я расскажу суду, расскажу всему миру, расскажу
твоей поганой девчонке, что вытворял со мной старина Том.
Катрин встала.
— Если вы немедленно не удалитесь, я вызову полицию.
Она взялась за телефонную трубку.
Сусанна тоже встала, но уходить не торопилась.
— И еще одно. Я с удовольствием заявлю на суде, что он — отец твоей
девчонки. Думаю, тебе это не понравится, да и наша крошечка-малютка тоже
опечалится. — Она перешла на злобный визг. — Так что лучше
соглашайся на мои условия.
Катрин казалось, что время как бы остановилось. Сусанна двигалась, словно в
замедленном кадре — вот она неспешно развернулась, с мучительной
неторопливостью двинулась к двери. Вдруг с глаз Катрин будто спала пелена.
Она сказала вслед Сусанне пронзительным голосом:
— Если моя крошечка-малюточка, как вы ее именуете, и в самом деле дочь
Томаса, вам, мисс Холмс, и вовсе рассчитывать не на что. Надеюсь, хоть это
вы можете понять?
Экономка бросила на нее ненавидящий взгляд и скрылась за дверью.
Катрин сидела, вся дрожа. Потом вскочила, подошла к окну, постаралась
успокоиться. Может быть, позвонить Джулии Кац и сказать, что не нужно больше
никаких судебных разбирательств? Пусть эта мерзкая баба подавится своими
деньгами. Главное — поскорее с этим покончить.
Чувствуя себя совершенно обессиленной, Катрин опустилась на мягкий диван,
стоявший в углу. Ее взгляд остановился на пейзаже, который висел на стене.
Темное море, несущиеся по небу облака. За эту картину кисти Эдварда Хоппера
Катрин заплатила очень много денег, но настроение полотна так
соответствовало ее внутреннему миру, что удержаться она не смогла.
Вот и сейчас картина принесла ей успокоение. Здесь была запечатлена вечная
красота переменчивой стихии. Ни за что на свете, вдруг сказала себе Катрин.
Нельзя допускать, чтобы этой стерве досталась коллекция, которую Томас
завещал ей, Катрин. У него были на то свои причины. И наследство Натали
отдавать тоже нельзя. Надо выполнить волю Томаса, нельзя осквернить его
память. Угрозы Сусанны ничего не стоят. На судей они не подействуют, и она
прекрасно понимает это сама — иначе не явилась бы в галерею.
И все же гадости, которые наговорила ей экономка, выбили Катрин из колеи.
Она как бы увидела перед собой совсем другого Томаса, заглянула в тайник,
которого предпочла бы не видеть. Воображение рисовало картины одну
отвратительнее другой. Сусанна была похожа в них на мерзко хохочущую шлюху
из фильмов Феллини, а временами на месте Сусанны оказывалась сама Катрин. Ей
вспомнились мимолетные встречи с незнакомыми мужчинами в европейских
городах. Полузабытые лица скалились, растягивая в ухмылке кроваво-красные
губы — совсем как Сусанна. Они хотели проглотить ее, раздавить, уничтожить.
Катрин позвонила отцу, спросила, может ли она зайти к нему по пути домой.
Хотелось с кем-нибудь поговорить, а с кем можно было поговорить по душам,
кроме Жакоба?
В последние годы она наведывалась к отцу нечасто — предпочитала принимать
его у себя. Странно было сидеть в той самой гостиной, которую она так
любовно обустраивала много лет назад. Интерьер почти не изменился — разве
что вместо модерновых паласов Жакоб постелил свои любимые персидские ковры.
— Я вижу, этот процесс совсем выбил тебя из колеи, — сказал Жакоб,
глядя на нее проницательными глазами.
— Это верно.
Катрин попыталась улыбнуться, но губы были как чужие.
— Соприкосновение с законом — отличный мотив для встречи с
психоаналитиком, — засмеялся отец. — Юридическая система — это
параноидальная фантазия современного общества. Ну расскажи, как движется
дело.
Катрин рассказала ему о визите Сусанны — конечно, не во всех подробностях, а
лишь самую суть.
— Тебя расстроили ее вульгарные слова? Или то, что тебе пришлось
заглянуть в чужие секреты? Думаю, больше всего ты огорчилась из-за того, что
не сможешь теперь причислить Томаса задним числом к лику святых. —
Жакоб прищурился. — Я прав?
Катрин сначала кивнула, потом решительно замотала головой.
— Нет, все дело в Натали. Для нее будет страшным ударом, если на суде
разразится скандал. И потом, я беспокоюсь за ее наследство.
Жакоб выжидательно смотрел на нее, но продолжения не последовало. Тогда он
сказал:
— Ты уверена, что беспокоишься за дочь, а не за себя? В конце концов,
ребенку не обязательно присутствовать на судебном заседании.
Катрин не ответила.
— Она ужасная женщина. Злая, отвратительная. Не понимаю, как Томас
мог...
Не закончив, она вскочила и принялась расхаживать по комнате.
— Кэт, посмотри на меня. Томас был не ангел, а живой человек. Эта
женщина была его любовницей, и, очевидно, неплохой любовницей. То, чем они
занимались, — их личное дело. Судя по всему, мисс Холмс жертвой считать
нельзя. Во всяком случае, Томас не считал, что их отношения этой даме во
вред. Ты расстроена, потому что, по твоему мнению, Томас мог бы подыскать
себе кого-нибудь и получше. Но сексуальные предпочтения человека очень часто
окружающим кажутся загадкой. И еще не забывай, что сексуальность,
выставленная на всеобщее обозрение, шокирует. Вот почему мы приукрашиваем ее
языком любви. — Жакоб хмыкнул. — А Сусанна Холмс собирается,
образно говоря, прогуляться нагишом по Пятой авеню. Скинуть одежды приличия,
выставить срам наружу. Мне казалось, что твое поколение относится к этому
спокойнее. Сейчас все в открытую, все дозволено. Разве не было у нас
сексуальной революции?
Он добродушно улыбнулся, а Катрин сердито нахмурилась.
— Кэт, он ничего плохого не делал. Секс — не нравственная категория,
хоть люди и обожают морализировать по этому поводу. На самом деле секс —
способ забыть о смерти.
Он сделал паузу, чтобы Катрин вдумалась в смысл этих слов.
— Иди сюда, Кэт, сядь рядом. Ты совсем выбилась из сил.
Она села рядом с ним, и он обнял ее за плечи, стал гладить по голове. Катрин
хотела возразить ему, сказать, что для нее секс — синоним смерти,
уничтожения собственного
я
. И ей невыносима мысль о том, что Томас,
которого она знала и любила, растоптан и вымазан грязью. Но произнести эти
слова вслух было нелегко.
Жакоб пытался ее развеселить:
— Помнишь, как однажды пошутил Вуди Аллен:
Секс грязный, говорите вы?
О да, но лишь в том случае, если знать в нем толк
. — Он
усмехнулся. — Или, помнишь, у Йетса:
Любовь чертог воздвигла на куче
нечистот
. Бывает, что мы пытаемся из
кучи нечистот
сотворить храм. Но от
этого ничего не меняется. Я очень беспокоюсь о тебе, Кэт, — ласково
сказал он. — Мне больно видеть, как ты изводишь себя. Для тебя
существует или хорошее, или плохое — без компромиссов. Боюсь, что это
связано с Сильви.
Катрин замерла. Жакоб давно уже не говорил с ней о покойной матери.
— Почему ты об этом заговорил? — спросила она чуть севшим голосом.
— Ты считаешь, что Сильви была
плохой
. Она и в самом деле была плохой
матерью, плохо относилась к тебе. Она была холодная, жестокая, непримиримая.
И сексуальная. — Он сделал паузу, а потом заговорил быстро и порывисто,
словно хотел сгладить впечатление от своих слов. — А принцесса Мэт была
для тебя
хорошей матерью
. Из Томаса же ты пытаешься сделать
хорошего
отца
, то есть идеального мужчину. Насколько я знал этого человека, ему не
понравилась бы такая канонизация. Настоящий берлинец, все на свете
воспринимающий через призму иронии, ни за что на свете не отказался бы от
малой толики греха. — Жакоб рассмеялся. — Ты вспомни, как
кончается стихотворение Йетса:
Но будет жив и счастлив тот, кто грешен и
убог
.
Он задумался о чем-то, грустно засмеялся.
— Однако хватит с тебя моей болтовни. Иначе ты будешь вправе
потребовать с меня платы за сеанс психоанализа.
Катрин тоже попыталась улыбнуться:
— Да, и плата моя будет высокой.
— Ужин на троих тебя устроит?
Она кивнула и поцеловала его:
— Спасибо, папочка.
— ?a ira, petite, — ответил Жакоб по-французски, как в далеком
детстве. — А с завещанием Томаса все уладится. Ты права, эта самая
экономка не явилась бы к тебе, если бы ее дела в суде шли хорошо.
Катрин знала, что Жакоб во многом прав. Ей было о чем подумать. Все-таки
хорошо, что она решила с ним поговорить.
Но неприятный осадок от встречи с Сусанной оставался. Катрин нервно ждала
дальнейшего развития событий, новых выходок Сусанны.
В эти мучительно долгие месяцы Катрин сделала для себя открытие. Она вдруг
поняла, что Сусанна Холмс являет собой совершенно определенный и весьма
распространенный человеческий тип. Улицы кишат такими людьми. Движет этой
породой двуногих всепоглощающая жажда наживы. Смрадный дух алчности сочится
из мостовой и вентиляционных люков подземки, им отравлен весь город.
В той части Нью-Йорка, где жила и работала Катрин, алчность не бросается в
глаза, кутается в наряд благопристойности. Хорошие манеры, безукоризненное
воспитание помогают маскировать и корыстолюбие, и зависть, и похоть. Эта
неразлучная троица поистине ненасытна. Даже свежим весенним утром по дороге
на работу Катрин чувствовала в воздухе ее дыхание.
Разумеется, в ее кругу не увидишь голодных глаз и ртов, сусанны здесь не
водятся. В Ист-Сайде свои правила. Почтенные музеи и респектабельные галереи
способствуют дезинфекции атмосферы. Ту же роль играют модные магазины,
антикварные лавки и уставленные книгами витрины. Европейский лоск покрывает
благородной паутиной грубый лик американской мечты.
Однако суть от этого не меняется. Катрин видела, какими жадными глазами
смотрят женщины на дорогие наряды, на горы свежевыпеченных булочек
(наброситься на них не позволяет диета). А сколько раз она ловила похотливые
взгляды, которыми солидные джентльмены провожали проходящих мимо красоток,
сравнивая их со своими женами и любовницами. Но похоть не мешала им говорить
и думать только о котировке акций и ценных бумаг.
Алчность большого города не обращает внимания на погоду. Небо синеет
весенней лазурью, но сусаннам до него дела нет. Их зловонное дыхание
отравляет деревья, иссушает первые клейкие листочки.
Даже у себя в галерее Катрин ощущала эти миазмы.
Допустим, приходил к ней клиент с самыми лучшими рекомендациями. Какой-
нибудь толстый коротышка с редеющими волосами и огромным перстнем, где сиял
бриллиант карата на четыре. Денег у такого куры не клюют. Сопровождает его
непременно роскошная блондинка, вся усыпанная драгоценностями — еще одна
распространенная разновидность Сусанны Холмс.
Эта парочка сидит и тупым взглядом смотрит на холсты, которые раскладывают
перед ними ассистенты Катрин. А сама Катрин смотрит на потенциальных
покупателей и никак не может понять, какая связь между произведениями
искусства и этими самодовольными рожами, этими бесконечными разговорами о
вложении капитала и конъюнктуре рынка произведений искусства. Никакой связи
нет, думала Катрин. Лишь неистребимая логика алчности. Им хочется захапать
побольше собственности, вот и все.
И дело даже не в деньгах, она хорошо это понимала. Иногда по лицу очередного
клиента пробегало неуловимое выражение, которое со временем она научилась
распознавать. Это была жажда престижа, социального статуса, который давало
обладание модными полотнами. Эти люди пытались за деньги купить то, что не
продается — некую сумму духовности и культуры, заключенных в нескольких
квадратных футах холста.
Возможно, Сусанна Холмс тоже хотела именно этого — потому-то и решила
судиться из-за коллекции.
Более того, не исключено, что и сама она, Катрин, стремится к тому же. Ей
нужно искусство, чтобы забыть о мерзости, которое несут с собой алчность,
похоть и зависть.
Вот почему продажа картин обычно не приносила ей удовлетворения. Она как бы
нехотя заключала сделку, потом шла домой. Ей хотелось как можно больше
времени проводить с Натали и ее подружками, с ними Катрин чувствовала себя
свободной и беззаботной. В этом мире не было места алчности.
В конце концов процесс закончился. Катрин, ни жива, ни мертва, выслушала
вердикт суда и поняла, что дело выиграно. Завещание Томаса осталось в силе.
Катрин медленно поднялась.
— Сука! — прошипела Сусанна Холмс, преграждая ей дорогу. —
Богатая подлая сука.
— Богатая подлая сука выиграла процесс у жадной и мерзкой шлюхи, —
огрызнулась Катрин, с огромным удовольствием произнося эти грубые словечки.
Она кинула на Сусанну презрительный взгляд. У той от неожиданности отвисла
челюсть, и это тоже доставило Катрин удовольствие.
— Вы слышали приговор суда, мисс Холмс. Всего вам наилучшего.
Катрин развернулась и ушла.
Домой она отправилась пешком. Нью-йоркские улицы странным образом вдруг
избавились от зловещего смрада — опять стали обычными городскими улицами,
обшарпанными, грязными, но в то же время загадочными и волшебными. На душе у
Катрин было легко.
Она обняла Натали и объявила:
— На выходные едем в Бостон, начнем переоборудовать дом Томаса. Там
очень много работы.
— Как здорово, мамочка!
Жакоб отправился вместе с ними. Осиротевший дом выглядел жутковато, мебель
была окутана в белые саваны чехлов. Катрин зябко поежилась, остро ощутив
отсутствие Томаса. Потом решительно начала сдергивать балахоны.
— Помогайте мне, — приказала она отцу и дочери.
Затем они отправились в спальню Томаса. На стене напротив кровати висел
рисунок Георга Гроша: толстая проститутка с жадным ртом, растопырившая ноги
над кварталами безымянного города.
— Отличный будет подарок для Сусанны, — задумчиво произнесла
Катрин. — Пусть у нее тоже останется память о Томасе.
Она взглянула на Жакоба, давая понять, что эти слова предназначены ему.
Однако все же спросила у Натали:
— Как, по-твоему, детка?
Натали взглянула на мать с любопытством и с важным видом кивнула.
— Молодец, Кэт, — одобрительно улыбнулся Жакоб. — Так и надо.
23
Волна огненно-рыжих волос, стук каблучков по асфальту, легкая, порывистая
походка. Роза!
Алексей бросился к ней со всех ног, схватил за плечо и тут же растерянно
пробормотал:
— Ой, извините.
— Ничего, — улыбнулась незнакомая девушка.
Он побрел дальше, смущенный и разочарованный.
Целый год прошел с тех пор, как он видел Розу в последний раз, однако она
по-прежнему мерещилась ему повсюду. За последнюю неделю наваждение почему-то
еще более усилилось. Очевидно, дело было в том, что Алексей закончил монтаж
фильма. Как бы он хотел, чтобы Роза посмотрела на эту картину. Но безумием
было бы надеяться, что он может случайно столкнуться с ней здесь, на улицах
Рима.
Алексей сел за столик уличного кафе на Пьяцца ди Спанья и стал рассеянно
смотреть на прохожих.
Он видел лишь детали, напоминающие ему о Розе: такие же яркие губы, такой же
жест, такую же походку. Но самой Розы не было.
Странно, но ему казалось, что сейчас он знает Розу гораздо лучше, чем когда
они бывали вместе. Ее темперамент, наэлектризованность не давали
сосредоточиться, сбивали с толку.
Алексей вспомнил фразу, которую недавно прочел где-то:
Человека лучше всего
узнаешь, когда его уже нет рядом
.
Что ж, стало быть, у него идеальная возможность узнать Розу как можно лучше.
Он до сих пор не опомнился от отчаяния, которое испытал, когда она исчезла
во второй раз. Чувство утраты было столь сильным, что его невозможно было бы
выразить словами. Алексей чувствовал себя брошенным младенцем, который еще
не умеет жить самостоятельно.
Особенно тяжелым этот удар показался ему по контрасту с безоблачным счастьем предшествующих недель.
Отказавшись стать его женой, Роза стала нежнее и мягче, а если затевала
спор, то без ожесточения, как бы в шутку. Казалось, война полов между ними
закончена.
В мае 1974 года, когда стали известны результаты референдума, наконец
узаконившего развод, они отметили это событие, распив бутылку шампанского.
— Сам не знаю, чему я радуюсь, — сказал Алексей. — Ведь я
хочу не разводиться, а жениться.
— Ты отлично понимаешь важность этого события, — строгим тоном
учительницы сказала она. — Нанесен мощный удар по всесилию церкви. Все
мы стали чуть-чуть свободнее. Хотя, конечно, до полной свободы еще очень
далеко. — Тут она расхохоталась — звонко и весело, в несвойственной для
нее манере. — Но ты прав, гораздо лучше стремиться к браку, а не к
разводу.
Той ночью, словно решив довериться ему, Роза не ушла спать в другую комнату,
а осталась с ним. Утром она даже принесла ему кофе в кровать.
— Видишь, какая образцовая жена могла бы из тебя получиться, —
пошутил он.
— Эта шутка в дурном вкусе, — серьезно ответила она.
Вид у нее был такой несчастный, что Алексей притянул ее к себе и стал
осыпать поцелуями.
С этого момента он избрал новую тактику: стал рассказывать ей о совместном
будущем, покупал ей подарки, стал водить по магазинам.
— Хочу, чтобы твоя чудесная фигурка получила достойное
обрамление, — говорил он.
— Разве тебе мало того, что ты видишь мою
фигурку
в постели?
— Мало. Я хочу, чтобы тебя увидели мои друзья, хочу ходить с тобой в
рестораны, на танцы. Хочу, чтобы ты познакомилась с Джанджакомо.
— Ты сам знаешь, что это невозможно, — отрезала она.
— Но почему? Думаешь, меня беспокоит, что в тебе распознают активистку
антикапиталистического движения? Ведь ты у нас активистка, да? Именно этим
ты занимаешься, когда сбегаешься от меня?
Она отвернулась, но Алексей не унимался:
— Делай, что хочешь — мне все равно. А если уж мне все равно, то моим
знакомым и подавно. Я скажу им:
Познакомьтесь с моей женой. Она ходит по
фабрикам и заводам, заставляет рабочих задуматься об условиях их
существования. У нее это прекрасно получается
.
Алексей засмеялся, очень довольный собой.
— Ты ничего не понимаешь, — прошептала она, глядя в сторону.
Он обнял ее, растрепал ей волосы, вдохнул аромат ее тела.
— Я знаю лишь, что люблю тебя.
Тогда она повернулась к нему, и он увидел, что лицо ее искажено — того и
гляди расплачется. Но в следующий миг глаза Розы зажглись всегдашним озорным
огнем, и она сказала:
— Ладно, веди меня по магазинам. Давай поддержим систему
капиталистической торговли, а заодно удовлетворим твои потребительские
запросы. Но помни: я не твоя собственность.
Они отправились в поход по магазинам. Роза в платье голубого шелка; в изумрудно-
зеленом костюме; в обтягивающем черном наряде... Потом были танцы, а вечером
они отправились на загородную виллу и занимались любовью на берегу озера под
неумолчный стрекот цикад. Магия их любви была такой сильной, что Алексей
поверил: это никогда не кончится.
Но наступила ночь, когда Роза вдруг отказалась отвечать на его ласки.
— В чем дело? — изумился он.
— Настроения нет.
— Нет настроения?
Он провел пальцами по ее коже и убедился, что тело Розы реагирует на его прикосновения, как обычно.
— Что ты хочешь этим сказать? — недоуменно спросил он.
Она ушла в свою комнату и захлопнула дверь, но Алексей ворвался и туда.
— Ты собираешься уходить. В этом дело, да? — угрюмо спросил он.
Она только пожала плечами.
— Но почему? Почему? — не выдержал он. — Если тебе нужна
работа, я подыщу ее. Если тебе нужны деньги — пожалуйста.
— Я должна, — тихо ответила она, глядя в стену.
— Кому ты должна? Зачем? Куда ты собралась? — он перешел на крик.
— Ты обещал не задавать мне таких вопросов.
Она обернулась и взглянула на него. Ее глаза ровным счетом ничего не
выражали.
Охваченный отчаянием, Алексей спросил:
— Когда ты вернешься?
— Через неделю, через месяц, через два. Я не знаю.
— Но ты вернешься? Я должен это знать.
От боли у него перехватило дыхание.
Роза ничего не ответила, лишь слегка, по-дружески, поцеловала в губы.
Первые две недели Алексей кое-как держался. Роза оставила в квартире всю
одежду и все подарки, которые он ей купил. Это утешало его, давало надежду
на то, что она вернется. Кроме того, у него было очень много работы. Он
...Закладка в соц.сетях
