Жанр: Любовные романы
Память и желание Книга 2
...ывала на его
лекциях, хоть он неоднократно ее приглашал.
Да, лучше всего отправиться на вечеринку к Теду, решила Катрин. Она надела
свой
богемный
наряд: черное короткое платье, чулки в сеточку, высокие
сапоги. Губы подкрасила бледной помадой. Оглядев себя в зеркале, осталась
недовольна эффектом. Все равно она похожа на ребенка. На
младшую сестренку
Лео
. Катрин сердито стянула платье с плеча, обнажив его. Из волос соорудила
на голове высокую прическу. Снова осмотрела себя критическим взглядом.
Драгоценности — вот чего ей не хватает. Решительно вытянула из шкафа ящик,
стала рыться в шкатулке, где Сильви хранила драгоценности. Катрин никогда
раньше сюда не заглядывала. Она повертела в руках сияющие браслеты, золотые
и серебряные цепочки, бусы, брошки, серьги. Примерила несколько украшений и
в конце концов остановила выбор на тяжелых браслетах, ожерелье из рубинов и
серьгах-кольцах. Совсем другое дело, решила она, глядя в зеркало, и довольно
улыбнулась.
Квартира Теда находилась в восточной части Гринич-виллидж — несколько сырых
комнат, почти начисто лишенных мебели, если не считать многочисленных
матрасов, подушек и ковров. В квартире грохотала музыка, покачивалось пламя
толстых белых свечей, танцевали парочки, несколько дружеских компаний
увлеченно беседовали о чем-то, сидя кружком. Катрин уловила в воздухе
сладковатый запах марихуаны.
В последней из комнат было тихо. Тед декламировал стихи небольшому кругу
слушателей. Катрин знала, что он увлекается поэзией, но никогда еще не
слышала, чтобы Тед читал вслух собственные сочинения. Она присоединилась к
аудитории. Тед буквально изрыгал гнев и ярость. Стихотворение было о
шахтерах. Богатые, изобиловавшие метафорами строки. Шахта уподоблялась
одному из дантовских кругов ада, потом лондонскому метро, потом душному
лабиринту. Хорошие стихи, подумала Катрин. Очень даже хорошие.
Когда Тед закончил, она подошла и застенчиво сказала, что стихотворение ей
очень понравилось. Тед обнял ее своими лапищами. От него пахло спиртным.
— Спасибо, детка. А где твой братец?
Катрин пожала плечами:
— Я пришла одна.
— Неужели?
Тед удивленно приподнял мохнатую бровь.
— Правда.
— А где твой бокал? На, — он сунул ей в руку стакан, налил
красного вина. — Выпьем за поэзию и всякую прочую ерунду.
Они чокнулись, и Тед осушил свой стакан до дна.
— А сейчас ты увидишь, как танцуют поэты.
Он потянул Катрин в соседнюю комнату, исполнил целую пантомиму, качая
бедрами и закатывая глаза, а потом признался, крепко обняв ее за плечи:
— Вообще-то танцор из меня никудышный. Вот Брайан по этой части мастак.
Он показал на одного из гостей, познакомил его с Катрин и велел им
немедленно танцевать.
Брайан улыбнулся:
— Большой человек приказал — мы повинуемся.
Катрин танцевала долго. Партнеры сменялись, она даже не знала, как их зовут.
Некоторые называли ее
хорошенькой цыпочкой
, пытались хватать за разные
места. Иногда она встречалась глазами с Тедом, который подмигивал ей и
одобрительно кивал. Для него она по-прежнему оставалась ребенком! Катрин
пыталась разыскать Лео, но того нигде не было видно. Она не видела брата с
самого новогоднего приема. Внезапно Катрин неудержимо захотелось поговорить
с братом, рассказать, что теперь она все знает.
Катрин отправилась бродить по окутанным табачным дымом комнатам. Повсюду
стояли, сидели, лежали парочки. В одной из комнат было темно. Катрин хотела
было пройти мимо, но внезапно услышала тихий стон. Приглядевшись, она
увидела, что в углу сплелись два тела — Лео и Клаудиа.
Катрин вскрикнула, хотела потихоньку удалиться, но Клаудиа звонко
рассмеялась:
— А вот и наша деточка-сестреночка. Папенькина дочка, будущая старая
дева.
Она насмешливо взглянула на Катрин своими огромными синими глазами,
расхохоталась, и, взяв Лео за волосы, повернула его лицом к двери.
— В следующий раз, Лео, когда тебе захочется воткнуть в меня свою
штуковину, оставь, пожалуйста, ребенка дома.
Она поднялась, оттолкнула Катрин и вышла из комнаты.
Лео угрюмо смотрел на сестру.
— Извини, — прошептала она, а потом, не выдержав, выкрикнула: —
Она совсем такая, как Сильви, правда?
Катрин посмотрела вслед вихляющей бедрами Клаудии с отвращением.
— А что в этом плохого? — накинулся на нее Лео. — Если бы ты
была такая, как она, от тебя по крайней мере мухи бы не дохли.
Катрин застыла на месте, как громом пораженная.
— Ты и есть папочкина дочка! — раздраженно выкрикивал Лео. —
Клаудиа совершенно права. Кстати, чтоб ты знала, наш любимый папаша был без
ума от Сильви. Ты когда-нибудь видела их парижские фотографии? Наша мать
была поразительно хороша, так что я Жакоба отлично понимаю. Они зачали меня,
когда еще не были женаты. Наш папочка не утерпел.
Катрин почувствовала, что ее вот-вот стошнит. Еще одно открытие, почти такое
же приятное, как предыдущее. Земля уходила у нее из-под ног. Катрин
беспомощно смотрела на сердитое лицо брата.
Но ее молчание раззадорило его еще больше.
— Трахнул бы тебя кто-нибудь, что ли, — пробормотал он и вышел.
Вот и решение вопроса, подумала Катрин. Она свирепо направилась в самую
большую комнату, налила себе большой бокал вина и залпом выпила. Неподалеку
танцевали двое — Тед и Клаудиа. Повинуясь безотчетному порыву, Катрин
ринулась к молодой женщине, оторвала ее от партнера и громко выкрикнула:
— Шлюха!
Потом размахнулась и влепила Клаудии пощечину.
Лео от изумления выронил стакан — никогда еще он не видел сестру в таком
состоянии. Остолбенев, он наблюдал, как Клаудиа размахивается и рассекает
рукой пустоту. Тед успел оттащить Катрин в сторону и поволок ее в соседнюю
комнату.
— Успокой эту маленькую сучку, — прошипела Клаудиа, обернувшись к
Лео.
Он, все еще не пришедший в себя, положил ей руку на плечо:
— Ничего, Тед сейчас прочитает ей лекцию.
Он от греха потащил Клаудию в другую сторону, а когда оглянулся, увидел, что
Катрин решительно целует Теда в губы.
— Лео сказал, что меня нужно трахнуть, — объявила Катрин Теду,
сосредоточенно глядя ему в глаза.
— И кто это должен сделать? Я?
Катрин прижалась к нему еще сильнее, стараясь вихлять бедрами точь-в-точь
как Клаудиа.
— Что ж, у этого парня определенно есть вкус. — Тед смотрел на
девушку с любопытством. — Ты уверена, сестренка? Ты раньше это когда-
нибудь делала?
Катрин окрысилась:
— Я не ребенок! И никакая я тебе не сестренка! Я больше не сестренка,
не дочурка — я женщина.
Тед погладил ее по волосам, вытащил из них гребенку.
— Трудно взрослеть, да? — прошептал он.
Она уткнулась лбом ему в плечо и какое-то время они танцевали молча.
Потом он спросил:
— Так делала ты это раньше или нет?
Катрин покачала головой, зарылась лицом еще глубже ему в рубашку.
— Нет, но хочу.
Он отвел ее в ту самую спальню, где накануне она видела Лео с Клаудией.
— Ты посиди здесь, как следует обдумай. — Он снова сунул ей в руку
стакан вина. — А я постараюсь выпроводить всю эту публику.
Потрепав ее рукой по голове, Тед улыбнулся и вышел.
Катрин осмотрелась по сторонам. Очевидно, именно в этой комнате Тед проводил
большую часть времени. В углу стоял небольшой письменный стол, заваленный
книгами и бумагами. Катрин подошла поближе, увидела, что листы исписаны
стихотворными строчками. Взяла в руки томик, раскрыла.
Сонеты
Шекспира.
Перелистывая страницы, девушка отпила вина. Потом, вспомнив, зачем она
здесь, сняла платье и легла в постель. Она зажмурила глаза, но сразу начала
кружиться голова, и пришлось открыть их вновь. Катрин попыталась читать
книжку, время тянулось медленно. Постепенно шум голосов стих. Затем в дверях
появился Тед. Когда она смотрела на него снизу вверх, он казался настоящим
гигантом.
— Я вижу, ты уже разделась.
Катрин протянула ему руку, изо всех сил стараясь выглядеть соблазнительной.
Она подражала любовным сценам, которые видела в кино.
Он наклонился к ней и прошептал:
— Ну-ну. Подарочек от Лео.
Потом Тед поцеловал ее. Губы у него были сухие. Его сильные настойчивые руки
погладили ее по спине. Ощущение было довольно приятным, и Катрин снова
закрыла глаза. Она вспомнила, как Клаудиа изгибалась в объятиях Лео и тоже
прижалась к Теду. Это и есть мужское тело, сказала она себе. Больше никто не
назовет меня ребенком. Катрин вспомнила, как несколько лет назад, в
лимузине, Томас выставил перед ней свой разбухший член, как у него блестели
глаза, как прерывисто он дышал. Чуть приоткрыв глаз, Катрин едва удержалась
от смеха — совсем как тогда. Тед сосредоточенно натягивал молочно-белый
презерватив. Подавив смех, Катрин чмокнула его в щеку.
Он лег рядом, закинул на нее одну ногу, его руки заскользили по ее телу.
Катрин казалось, что она наблюдает за этой сценой откуда-то со стороны.
Глухим голосом Тед произнес:
— Послушай-ка, Катрин, что я тебе прочту:
Этот сонет Катрин слышала впервые. Как зачарованная, она подчинилась ритмике
поэзии, почти не чувствуя того, что происходит с ее телом. Слова заглушили и
боль, и обжигающие ощущения инородного предмета, вторгшегося в ее естество.
Голос Теда делался все громче и громче, временами сбиваясь и захлебываясь.
На последнем слове Тед захлебнулся и осип.
Несколько секунд ничего не происходило, потом он приподнялся и сказал:
— Ну вот и все, моя юная леди. Кровавое дело совершено.
Катрин посмотрела вниз и увидела пятно крови на простыне.
— Надеюсь, Лео будет удовлетворен, — прошептал Тед.
— Я, во всяком случае, довольна.
— Ну да, и ты тоже. — Он взглянул на нее как-то странно. — Но
ты не понимаешь, что на самом деле я сделал это ради Лео. — Он издал
какой-то странный смешок, погладил ее по волосам. — Ты очаровательная
девочка, Катрин.
Возвращаясь в такси домой, она не знала, плакать ей или ликовать. Если эта
маленькая процедура — все, что отделяет девочку от женщины, то не из-за чего
и расстраиваться, утешала себя Катрин. Несколько телодвижений, немножко
крови — и дело сделано. Непонятно, почему все устраивают из-за этого столько
шума. Интересно, увидит ли Лео, что она уже не такая, как прежде? А отец? И
потом вообще все окружающие? Впрочем, неважно. Главное, что сама Катрин
знает: она уже не ребенок.
Мимо проносились пустые улицы Манхэттена.
А сонет ей понравился.
16
Когда Алексею Джисмонди исполнилось семнадцать, он знал о сексе гораздо
больше, чем Катрин Жардин. Хоть Милан и являлся современным промышленным
городом, столицей итальянского экономического чуда, но в интимных вопросах
нравы местной буржуазии оставались теми же, что в предыдущем столетии.
В качестве подарка к пятнадцатилетию дядя отвел Алексея к женщине, которая и
ввела мальчика в мир телесных удовольствий. После этого Алексей неоднократно
посещал свою наставницу и других женщин той же профессии. Он уяснил себе
положение вещей: есть женщины, с которыми можно заниматься сексом, и есть
другие женщины, относящиеся к категории
дам
. Например, покойная тетя. С
дамами встречаются в обществе, беседуют, а в отдаленном будущем сочетаются с
ними браком. Женщин этого разряда, чистых и неприступных, тоже можно желать,
но втайне, не выказывая этого явно. Это женщины, которые впоследствии
становятся матерями. Между обычными женщинами и
дамами
огромная разница.
Проблема заключалась в том, что совместить два эти образа в одном казалось
совершенно невозможным.
В юные годы эта раздвоенность женщины занимала Алексея больше всего — даже
больше, чем проблема двух отцов, а точнее говоря, родного отца и приемного.
Приемным отцом стал для него дядя, человек умный, практичный, активный и
очень добрый. Дядя олицетворял собой целый мир, мир предприимчивости и
богатства. Джисмонди-старший управлял настоящей индустриальной империей. Он
был щедр и великодушен со своими
подданными
, но всю власть и богатство
твердо держал в собственных руках. Его система ведения дел в точности
соответствовала политике Христианско-демократической партии, заботливо
опекавшей крупные промышленные корпорации. Со временем Алексей вместе с
кузеном Серджио должен был унаследовать эту мощную державу.
С раннего детства он знал, что ему уготована именно такая судьба.
Но все эти годы Алексей не забывал о человеке, которого считал своим
настоящим отцом. И чем больше образ Ивана Макарова окутывался туманом
времени, тем более величественной представлялась мальчику эта фигура. Когда
они виделись в последний раз, отец был высоким, огромным, Алексей не
доставал ему и до пояса. Его прощальные слова о революции и справедливости
запали Алексею в душу, и подростком он часто ломал себе голову над их
смыслом.
Когда Алексей закончил учебу в лицее, он уже довольно много знал о истории
России и о русской революции. Успел прочитать труды Маркса, Троцкого;
безжалостная критика, которой они подвергали капитализм, казалась ему
совершенно справедливой. Слова
эксплуатация
,
классовая борьба
,
средства
производства
вошли в повседневный словарь юноши. Когда он мчался на
автомобиле, полученном в подарок от дяди, через рабочие кварталы, Алексея
мучило чувство вины. Здесь жили бедняки, приехавшие на промышленный Север с
нищего Юга. Они были несчастны и обездолены, а ему, Алексею, богатство и
привилегии достались не по праву. Это было несправедливо.
В то время так же считали многие. В шестидесятые годы по всей Италии
развернулась общественная дискуссия по этому поводу. Многие считали, что
герои Сопротивления, приверженцы левых идей — те самые люди, которые вырвали
Италию из лап фашизма, остались за бортом экономического чуда. В 1963 году
христианские демократы, строившие послевоенное общество под тройственным
лозунгом
Церковь, семья, капитал
, были вынуждены сформировать коалиционное
правительство с социалистами. Все вокруг говорили о
повороте влево
и о
том, что это будет означать для страны.
Если бы Катрин Жардин случайно услышала Алексея и его друзей, ожесточенно
спорящих в миланском кафе, она просто не поняла бы, о чем идет речь. Между
ней и этими юношами, ее сверстниками, лежала пропасть, и дело было вовсе не
в различии языков. Такие слова, как
коммунизм
,
социализм
,
американские
ценности
, звучали здесь совершенно иначе, употреблялись в ином контексте.
Но если бы разговор зашел о кинематографе, пропасть моментально исчезла бы.
Мерилин Монро, Марлон Брандо, герои Диснея— вклад Америки в мировую культуру
— все это в переводе не нуждалось.
Интерес Алексея Джисмонди к кино ничуть не уменьшился, а, наоборот, стал еще
сильнее. Закончив лицей, он вознамерился с головой погрузиться в чарующий
мир кинематографа, сосредоточенного в Чинечитта, итальянском аналоге
Голливуда. Но юноша прекрасно понимал, что этим мечтам не суждено
осуществиться. Джанджакомо Джисмонди настоял на том, чтобы его приемный сын
учился в университете. Алексей понимал, что спорить с дядей бесполезно — в
конце концов (хоть об этом в семье никогда и не говорилось) его долг
признательности перед приемным отцом перевешивал все остальные соображения.
Несмотря на свои левые убеждения, Алексей относился к Джанджакомо с
искренним уважением. И еще он понимал, что дядя, которого он называл
отцом
, всерьез озабочен его судьбой.
Дядя и племянник являли собой довольно странную пару. Невысокий Джанджакомо,
лысый, толстый, с энергичными, эффектными жестами и долговязый, замкнутый,
тощий юноша с темными вьющимися волосами и задумчивыми глазами. Хозяйки
миланских салонов, в особенности те, у кого подрастали дочки — для Алексея —
или имелись овдовевшие сестры — для Джанджакомо — наперебой приглашали
завидных женихов в гости.
Те, кто встречал Алексея и его приемного отца впервые, всякий раз
удивлялись, когда Джисмонди-старшего и Джисмонди-младшего представляли как
отца и сына — слишком уж они были непохожи. В углу начинались
перешептывания:
Ах, ну да, это тот самый русский мальчик, как же, как
же...
Да и забыть эту пару было непросто — Джанджакомо очаровывал
остроумием, Алексей производил не меньшее впечатление своей молчаливостью и
редкими, но всегда к месту замечаниями. Потом люди говорили:
Да-да, я сразу
догадался, что этот парень не итальянец
. Было в молчании и сдержанности
Алексея нечто впечатляющее.
На самом деле, встречаясь с посторонними, Алексей очень волновался. Ему
нравилось разглядывать людей, запоминать мелкие, но очень красноречивые
детали: вот салфетка легко касается накрашенных губ, вот рука застывает в
жесте, вот нога с неподражаемым изяществом закидывается на другую ногу.
Алексей мысленно представлял, что видит все это в объективе камеры — глазами
Хичкока, Росселини или Хьюстона. Алексей был наделен даром видения, этот дар
стал его главным средством познания окружающего мира. Люди вокруг об этом не
догадывались.
Джанджакомо всякий раз удивлялся, как много всяких мелочей его молчаливый
сын заметил после очередного раута. Джисмонди-старший с удовлетворением
заключал, что такая наблюдательность — отличное качество для будущего
предпринимателя.
Незадолго до получения аттестата Алексей твердо решил, что продолжит учебу в
Риме. На то имелись две одинаково веские причины. Во-первых, он хотел
вырваться из-под дядиной опеки. Во-вторых, мечтал оказаться в
непосредственной близости от колыбели итальянской киноиндустрии. Алексею
удалось убедить дядю в разумности своего выбора, однако Джанджакомо настоял,
чтобы Алексей поселился в их римской квартире.
— Твоей матери эта квартира очень нравилась, — сказал он. — Я
знаю, ей было бы приятно, если бы ты там жил. Кроме того, у меня будет
лишний повод съездить в мой любимый город.
Он улыбнулся и хитро подмигнул. Джанджакомо отлично понимал, почему Алексею
хотелось поскорее вырваться из Милана.
А Алексей подумал, что у обоих его отцов было общее свойство: когда им нужно
было сослаться на какой-то непререкаемый авторитет, сразу возникала покойная
мать — не одна, так другая. Этим открытием Алексей поделился со своим лучшим
другом Энрико Мазоччи. Они вместе вылетели на Сицилию, чтобы провести там
летние каникулы.
— Само собой — ведь с мертвыми не поспоришь, — пожал плечами
Энрико, потягивая кока-колу — свой любимый напиток. — Мертвые — самый
прочный из всех авторитетов. Вот увидишь, что сделал культ покойника с
сицилийцами. На этом острове вендетты тянутся из поколения в поколение. А
все дело в том, что непогрешимость мертвых никогда не ставится под сомнение.
Поездки на Сицилию Алексей ждал с радостным нетерпением. Он шесть раз
смотрел фильм Рози
Сальваторе Джулиано
, и эта полудокументальная картина,
рассказывающая о современном сицилийском Робин Гуде, которого предали
политиканы, произвела на него глубокое впечатление. Когда Энрико предложил
Алексею провести несколько недель на вилле, принадлежавшей семье Мазоччи,
Джисмонди охотно согласился. Его вообще очень интересовала проблема
Меццоджорно, аграрного нищего Юга, о проблемах которого так много писали его
любимые газеты и журналы.
Но ни умные статьи, ни безжалостная камера Рози не подготовили Алексея к
тому, что он увидит. Остров поразил юношу живописностью и великолепием
природы. Автомобиль мчался по извилистой дороге, петлявшей вокруг темного
конуса вулкана Этна, и у Джисмонди возникло ощущение, что он попал в иную
эпоху, в другое временное измерение, существовавшее в замедленном ритме, так
мало похожем на бурную миланскую жизнь. Повсюду простиралось море зелени и
багрянца — бескрайние поля и остроконечные скалы. В этом роскошном уголке
земли колосились золотистые нивы, а луга были усыпаны полевыми цветами
невиданной красоты. Цитрусовые деревья сгибались под тяжестью апельсинов и
лимонов.
Вилла, принадлежавшая семейству Мазоччи, оказалась ярко-белым зданием в
мавританском стиле. Поместье расположилось на холме, выше церкви, античного
храма и домов городка Чефалу. Когда Алексей вышел из машины, из-под ног у
него стремительными зелеными стрелками метнулись маленькие ящерицы. В
воздухе гудели пчелы, сладко пахло мятой и тимьяном.
— Нравится тебе здесь? — спросила синьора Мазоччи, моложавая и
красивая дама с острым носиком.
Алексей кивнул.
— Да, я вижу, что остров уже успел тебя околдовать, не спеши, —
усмехнулся Энрико. — Иначе никогда не отвяжешься от этих мест. А ведь
мы еще почти ничего не видели. Не бойся, я все тебе покажу.
И Энрико сдержал слово. На следующий день, прямо с утра друзья отправились
исследовать окрестности. Они бродили по каменистым дорогам, лишь изредка
встречая крестьянскую повозку или запряженных мулов. Луга сменились
скалистыми отрогами, затем пошли поля, где золотистые колосья лениво
покачивались под легким ветерком. На одном из полей уже началась жатва, и
друзья остановились посмотреть. Раздетые по пояс парни ловко орудовали
серпами. Мужчины постарше в красных головных повязках с платками на шее
связывали колосья в снопы.
— Такое ощущение, будто технический прогресс сюда не заглядывал, —
заметил Алексей.
— На Юге почти везде так, — пожал плечами Энрико.
— Да, я знаю. — Алексей помолчал. — Нужно отрешиться от
живописности. Слишком уж эта картина кажется идиллической.
Энрико фыркнул:
— Только со стороны — нам, туристам. Для местных эта живописность
является каторжным трудом. И получают они за свою работу жалкий ломоть
хлеба, больше ничего. Все, кто работает на этом поле, — родственники.
Через пару дней они закончат здесь и перейдут на другое поле, принадлежащее
какому-нибудь двоюродному брату. Послушай-ка, они поют.
Алексей прислушался.
— Ничего не понимаю. Это какой-то диалект.
— А ты что думал? Тебе здесь будут арию Верди распевать?
Алексей посмотрел на друга, удивленный язвительной интонацией.
— Нет, я так не думал. А ты, по-моему, принимаешь здешние проблемы
близко к сердцу, да?
Энрико снова пожал плечами.
— Мы купили виллу пять лет назад. Однако местные до сих пор смотрят на
нас так, словно мы какие-нибудь инопланетяне. Мы и в самом деле прилетели
сюда с другой планеты. Она называется Север. Крестьяне нас ненавидят, и у
них есть для этого все основания. Мы получаем от жизни все, а они — только
тяжелый труд, немного винограда, еще труд, и еще труд. И так год за годом.
Об этом и песня.
Алексей попытался разобрать слова, но в это время ритм песни изменился.
Мужчины запели что-то, сначала один, потом другой, потом третий.
Энрико повеселел.
— Ну вот, теперь пошли непристойности. В местном фольклоре этого
сколько угодно. Они поют про то, как король трахает королеву. У его
величества очень тяжелые причиндалы. — Он засмеялся. — И несмотря
на любовь к похабству, местные крестьяне относятся к хлебу, как к божеству.
Набожность и непристойность прекрасно уживаются здесь друг с другом. В этом
есть что-то очень языческое.
Друзья отправились дальше, не переставая спорить. Сначала речь зашла о
мафии, потом о попах, потом о гнете суеверий. В соседней деревушке юноши
сделали небольшой привал. Девушки и женщины с вышиванием в руках сидели
небольшими группами у крылец каменных домов. Появление незнакомцев заставило
их понизить голос. Молодые на чужаков не смотрели — лишь те, что постарше, с
обветренными, морщинистыми лицами, искоса бросали взгляды.
К полудню они достигли древнего города Агридженто. Здесь сохранились
античные языческие храмы, зажатые между синевой неба и синевой моря. В
римском акрополе до сих пор витали Зевс и Юнона, Геракл, Кастор и Поллукс,
Деметра и Персефона. Норманны превратили святилище в христианский храм.
Языческое и христианское мирно уживалось вместе.
Потрясенный красотой здания и взаимопроникновением культур, Алексей
погрузился в раздумья. Языческие божества превратились здесь в святых
заступников, которые отвечали за урожай, за каждый камень, которые нуждались
в подношениях. Это был мир ослепительного солнца и темных страхов, мир, на
целые века отдаленный от конвейерных линий, телевидения и прочих технических
чудес Севера.
На следующий день, к собственному изумлению, Алексей согласился отправиться
в церковь вместе с Энрико и его матерью. Он не бывал на богослужениях с
...Поділитися у соцмережах
