Жанр: Любовные романы
Однажды жарким летом
...т. Ну-ну, не принимайте так близко к
сердцу. Вы справитесь, вы ведь сильный. Любовь всегда причиняет боль и
страдания. Давайте еще выпьем. За здоровье, мистер Брандт, мой милый друг! Я
всегда буду вам сестрой, обещаю — обещаю от всей души.
Я выпила еще и встала. Я уже забыла, что на диване сидит мистер Брандт, он
уже исчез, и на его месте был Френсис, и мы с ним тоже побеседовали. Я почти
ощущала его. Потом мы целовались, и закончили на полу, на ковре...
Потом что-то заставило меня расставить везде бокалы — на подоконнике в
гостиной, на столе в столовой, в курительной, в папином кабинете... Куда бы
я ни приходила, меня ждал полный стакан. Я крутилась туда-сюда, и юбка
красиво колыхалась и взметалась к голове. Все было так замечательно. Ликер
возымел свое действие, я становилась все более и более пьяной. Одна в
большом доме с десятком стаканов и бутылок. Это было довольно забавно. Потом
я уже не могла удерживать равновесие и уселась на пол. Я посмотрела сквозь
стакан на знакомую до тошноты комнату и это было последнее, что я увидела в
тот вечер.
За здоровье! — провозгласила я. — Как здорово устроить
вечеринку, на которой сам себе хозяин и гость. Здоровья тебе, старая,
молодая, замечательная девчонка!
Потом мне пришлось побежать в туалет, а последние силы ушли на то, чтобы
отнести стаканы на кухню и помыть их. Кровать качалась, как карусель, я
думала про сонет Шекспира и заснула, вспоминая его удивительные слова.
В следующий раз, когда я пошла к мистеру Брандту, там уже была Вибике. Мы
пили чай с пирожными и болтали о школе и будущем экзамене. Моя подруга
хихикала и строила из себя дурочку. Ее рыжие волосы напоминали пламя,
разожженное в углу кабинета. А я вспоминала свои реальный и вымышленный
разговоры с мистером Брандтом, мечтая, чтобы все повторилось, и боясь этого.
Учитель на некоторое время вышел из комнаты, а когда вернулся, из кармана
брюк у него торчал кончик носового платка, который был похож на полу белой
рубашки. Вибике толкнула меня под столом и хихикнула. Это было нечестно.
Очарование исчезло навсегда.
Глава 10
Званные обеды у нас дома были довольно забавным развлечением.
— Это моя дочь Хелен, — говорил папа, когда к нам приходили гости,
и они с готовностью пожимали мне руку. В голосе отца звучала гордость. Я
была уже примерно на дюйм выше мамы, а в вечернем платье выглядела на все
двадцать. Ко мне обращались как к
этой красивой молодой леди
или
вашей
очаровательной дочери
. По ходу вечера поведение гостей становилось все
более раскованным. Отец развлекал своих деловых партнеров, а я наблюдала
сквозь завесу табачного дыма, как краснеют и потеют их улыбающиеся лица. К
кофе и бренди эти джентльмены становились невероятно болтливыми. Старики
обычно пытались завязать со мной разговор, начиная с традиционного вопроса:
Эта очаровательная леди еще не помолвлена?
Помню, кто-то заметил:
Первая
помолвка... О! Это самое прекрасное время — вы совершенно свободны. Больше
никогда в жизни вам не придется быть такой свободной и счастливой. Если бы
снова стать молодым...
Все они прихлебывали бренди, вздыхали и старались
рассуждать философски.
Но когда приносили виски, начинался другой сюжет. Один из гостей — обычно
самый толстый и лысый — подвигался, чтобы освободить мне место на диване, а
потом, как будто случайно, клал мне руку на колено. Эта тяжеленная рука
начинала понемножку двигаться, пока я ее не останавливала. Все делалось с
этакой отеческой улыбочкой. Ею и открывалась самая отвратительная часть
вечеринки, от которой меня буквально тошнило. Иногда я выходила из гостиной,
но эти люди настигали меня и в холле и на веранде. Направляясь в туалет или
уже оттуда, они всегда норовили посмотреть на меня через стакан и потрепать
по щеке, погладить по руке или шлепнуть по попке, блудливо рассуждая об этих
современных барышнях
и выдыхая мне в лицо табачно-алкогольное зловоние.
В кухне суетилась Нелли, которой помогала приглашенная кухарка в крахмально-
хрустящем фартуке. Лицо Нелли было красным и потным от жара плиты. Она
относилась к этим обедам ужасно серьезно, и готова была расплакаться, если
соус переваривался или рис не получался идеально рассыпчатым. Впрочем, ни
один из гостей ни разу этого не заметил. На деловых обедах главным было
количество выпивки. Вина и бренди. А этого добра у нас в доме всегда
хватало.
Джон носился по всему дому. Обедать с нами ему не разрешалось, но ничто не
могло удержать его в комнате. Он то выбегал в коридор, то болтался по саду,
строя мне гримасы в окна, то путался под ногами чинно беседующих гостей. К
тому же он все время рвался вмешаться в разговор с какой-нибудь фразой,
которую произносил нарочитым басом, вроде
Могу ли я взять грушу, дорогая
леди?
или
Что за чудное бургундское, сэр
. Я все время удивлялась, неужели
он никогда не повзрослеет.
Частенько на эти обеды приглашали и дядю Хенинга. Однажды он устроился со
своей чашкой кофе рядом со мной на веранде, пока остальные гости разбрелись
по гостиной.
— Ну как дела, Хелен? — спросил он. — Много приходится
заниматься?
Мне было неловко. Я никак не могла понять, имеет он в виду что-то
определенное или просто чувствует себя так же скованно, как я, и просто рад,
что нашел среди чужих знакомого собеседника.
— Все отлично, — ответила я.
— Когда ты заканчиваешь?
— Осталось учиться два с половиной года.
— А потом? Будешь поступать в колледж? Уже выбрала в какой?
— Пока еще не знаю. Наверное, надо. Скорее всего я остановлюсь на медицинском. Или юридическом.
— А твоя мама говорила, что тебя привлекает подростковая психология.
— И когда она это говорила, дядя Хенинг? — быстро спросила я.
Он отвел глаза. Может, мне и показалось, но я прочитала у него на лице
выражение вины.
Не помню, — ответил он. — Кажется, когда я был у вас в гостях.
— Ну конечно. Где же еще? — отозвалась я, ощущая холодную дрожь
собственной двусмысленности.
Он замолчал, явно лихорадочно пытаясь себя убедить, что я ничего не знаю. Он
подсел ко мне, разомлевший от хорошей кухни и вина, и хотел
продемонстрировать дружелюбие, а я оказалась врагом, с которым надо быть
настороже Любой разговор таил в себе массу подводных опасностей, и я не
могла не восхититься прямоте, с которой он вышел из положения, задав
следующий вопрос:
— Ты что-то имеешь против меня, Хелен?
— Нет, — ответила я. — Ничего. С чего вы взяли?
— Мне всегда хотелось завоевать твое расположение, — продолжал
он, — но с тобой непросто разговаривать.
— Не уверена, что вы очень старались, — зачем-то возразила я,
улыбаясь и чувствуя, что и голос и улыбка неестественны.
— Возможно, ты и права, — согласился он и встал. — Но если
тебе когда-нибудь понадобится помощь — любая помощь — не стесняйся.
— Спасибо, — пробурчала я.
— Хенинг! — позвали его из комнаты, и он вышел. Все это было
весьма забавно. Я очень живо представила себе, как прихожу рано утречком в
его клинику, усаживаюсь напротив него и говорю:
— Мой дорогой дядя Хенинг, я перестала верить матери, потому что вы ее
любовник. Не могли бы вы прекратить эту связь?
Но самое интересное, мне нравилась его спокойная манера. Он никогда не
позволял себе резких замечаний, я никогда не видела его в плохом настроении.
В нем было что-то очень основательное, рассудительное и вдумчивое. Он
прекрасно подошел бы на роль школьного учителя или священника.
Когда гости уходили, папа начинал слоняться по комнатам, рассуждая о том,
что все прошло весьма удачно, а мама сидела тихо и почти ничего не говорила.
Именно в такие минуты между ними и случались почти незаметные постороннему
глазу, но опасные перепалки.
— Ты стряхнул пепел прямо на ковер, — говорила мама. — Три
стакана виски подряд для тебя явно многовато.
— Какие все-таки приятные люди, — отвечал папа. — Они
высокого мнения о моем бизнесе и так хорошо ко мне относятся.
— Ты так полагаешь? — отзывалась мама. — В следующий раз
пригласи их лучше в ресторан. Мне будет гораздо спокойнее.
— Но дом имеет такое большое значение, — возражал он. — И ты
должна присутствовать на вечере в качестве хозяйки. Это и дает личный
контакт...
— Хм, контакт... Да... пожалуй, я лучше лягу.
И она выходила из комнаты прямая, как палка. Мама ненавидела людей, которые
говорят дома о деньгах, и презирала ребяческое желание отца делать вид, что
он преуспевающий бизнесмен. Она придерживалась о нем другого мнения, к тому
же сама была настоящим снобом, хотя никогда в этом не признавалась. В ее
глазах первыми людьми среди представителей разнообразных профессий были
врачи, за ними следовали юристы. Она говорила
доктор медицины
с таким
выражением, будто называла какой-то прекрасный цветок, а звание
судья
муниципального суда
вызывало у нее восторженный вздох. Поэтому-то она и
хотела, чтобы я выбрала колледж по одной из этих специальностей, хотя я
вовсе не была склонна к серьезной науке. Впрочем, я об этом мало
задумывалась — впереди была масса времени.
В начале октября погода наконец начала портиться. После трех безоблачных
месяцев тепла и солнца ветер и дождь казались невыносимыми. Утром небо было
тяжелым и серым, и я вдруг ощутила, что перемена погоды связана с моей
жизнью.
Ты должна надеть сапоги и плащ, — сказала я себе, — и в
этом наряде (естественно, без шапки — носить шапку у нас в школе считалось
смертным грехом), возможно, станешь снова героиней любовной пьесы или некой
новой неизвестной драмы.
Однажды вечером под проливным дождем я отправилась к Вибике. Жила она
недалеко, и я шла по мокрой дороге, засунув руки в карманы. Замечательно
было чувствовать капли дождя на лице и волосах. Они напоминали слезы земли,
которая прощалась с летней любовью. Я думала о кораблях в море — там должно
быть бушевал шторм, и сильным мужчинам приходилось бороться со стихией за
свою жизнь.
— Ага, — воскликнула Вибике, открывая мне дверь. — Кое-кто
уже тут. Мы болтаем в моей комнате.
Здесь была Астрид со своей необъятной косметичкой. Она обалденно подрисовала
себе брови — до самых висков. С ней был Прибен, парень из параллельного
класса, который за ней ухаживал. Четвертого персонажа я не знала.
— Это Бенни, — представила его Вибике.
— Меня зовут Бент, — добавил он, протягивая руку, — но все
зовут меня Бенни.
— Потому что он без ума от Бенни Гудмана, — пояснила Астрид.
— Он тоже играет, только не на кларнете, а на трубе.
— Ты музыкант? — переспросила я.
— Не совсем. Я играю, потому что мне нравится играть, вот и все.
Труба и сейчас была с ним, и он все время ласкал кнопки, будто хотел, чтобы
они ни на минуту не утратили тепло и нежность. Движение было нервным и,
видимо, бессознательным. Волосы у Бенни были пепельными, прямыми и длинными,
глаза — очень глубоко посаженными. Его длинные сильные руки, как мне
показалось, должны были принадлежат мужчине старше, хотя ему не могло быть
больше восемнадцати. Как только я его увидела, во мне вдруг что-то дрогнуло.
Это было предчувствие.
— О чем мы говорили? — спросила Астрид. — Ах да, о
принуждении и запретах. Если бы взрослые не заставляли нас делать одно или
не запрещали другое, мы бы доставляли им гораздо меньше волнений.
— И как бы ты себя вела, если бы у тебя была семнадцатилетняя
дочь? — поинтересовался Прибен. — Неужели ты ни разу не сказала бы
ей:
Прекрати. Я тебе это запрещаю.
?
— Наверняка такое желание бы возникало, — согласилась
Астрид, — но я бы не стала ставить вопрос именно так. Я бы попыталась
показать ей, объяснить, почему того или другого не следует делать.
— Мы говорили о Водил, — пояснила мне Вибике. — Она две ночи
подряд не ночевала дома и сейчас сидит под домашним арестом. Ее запирают,
как только она приходит из школы, и выпускают только утром.
— Бодил дура, — заметила я. — То она появляется в школе в
бриджах, и ее посылают переодеваться, то прогуливает без конца.
— Бог с ней, — перебила меня Астрид. — Вопрос в принципе. Я
хочу знать, почему нельзя делать то или другое. Почему нельзя приходить
позже, чем тебя ждут родители?
— Но в этом нет никакой тайны, — заметил Прибен. — Если тебе
говорят придти в час, а ты появляешься в половине второго, то не надо,
наверное, объяснять, что ты нарушила обещание. Получаешь по шее, и знаешь,
за что.
— А разве ты никогда...
— Конечно-конечно, но с девушками все совсем по-другому.
— Ха-ха, — заметила Вибике, — парням всегда позволяется
больше только потому, что они носят брюки.
— Все это вопрос доверия, — заявила Астрид. — Доверие и
взаимопонимание между поколениями больше не существуют. Я лучше проглочу
язык, чем расскажу что-то родителям.
— Так было всегда, во все времена, — возразил Прибен. — Двадцать-
тридцать лет назад с нашими родителями и два века назад с их предками.
— О, господи! — воскликнула Вибике. — Давайте поговорим о чем-
нибудь другом.
— Нет, это очень важно, — вдруг заявил Бенни, вставая.
Боже, какой он худющий,
— заметила я.
— Мы уверены, что мы такие умные, такие сообразительные. И еще мы
считаем, что молодость искупает и извиняет все. Но это не так. Есть еще
вопрос ответственности. А ответственность трудная штука, и почувствуй вы ее
на своих плечах, как я, вы бы согнулись до земли. Мы вступили в новую эпоху,
которую ни с чем нельзя сравнить, — это атомный век. И можете вы со
всем этим справиться? Наука, общество пережили революцию, а общественное
сознание никак не хочет этого не замечать. Может, мы делаем сейчас что-то, о
чем через пятьдесят лет будут говорить:
Они совершили ошибку, а мы за нее
расплачиваемся.
Или наоборот:
С них началась новая раса людей — они
превратили Землю в рай.
А вы говорите о каких-то глупостях — кто во сколько
пришел домой в субботу. От смеха можно сдохнуть. Отодвиньте горизонт! Все
эти разговоры для детской о непонимании отцов и сыновей вышли из моды и
устарели. Перед лицом атомной бомбы не имеет никакого значения, найдет
Астрид общий язык с матерью или нет. Если мы сможем контролировать бомбу, то
сумеем и все остальное. У нас есть шанс стать счастливыми, но есть и другой
— гораздо более вероятный — превратиться в радиоактивные скелеты. В наших
руках будущая жизнь. Жить или умереть? Вот вопрос. Быть или не быть! И я
хочу жить. Быть! Боже мой, я хочу играть на трубе и познать счастье! Но я
должен для этого потрудиться и потому буду бороться со всей дрянью.
Он снова сел. Его маленький монолог заставил меня затаить дыхание. Может, он
говорил слишком резко, но в его словах был огонь — настоящий огонь! Все
молчали. Никто не рискнул ни возразить, ни поддержать его.
— Ну и речуга, — протянул, наконец, Прибен.
— Ерунда, — смутился Бенни. — Ты послушай меня в среду на
школьном совете. Это будет речь для передовицы газет.
— Сыграй нам, — попросила Вибике. — Продолжи монолог —
поиграй на трубе.
— Нет. Я не в настроении, — отказал он мрачно.
Астрид начала рассказывать Вибике что-то о новом ночном креме, после
которого кожа становилась похожей на персик. Я почти не раскрывала рта весь
вечер.
Потом Бенни пошел проводить меня домой. Он нес трубу под мышкой, и она
казалась частью его тела. Дождь перестал, но было довольно свежо, ветрено, и
первые осенние листья слетали к нашим ногам. Вдруг на углу он остановился.
— Подожди. Я, кажется, поймал, — сказал он, а потом приставил
трубу к губам и заиграл.
Я стояла, замерев от восторга. Я мало знала об игре на трубе, но музыка
показалась мне замечательной. Мягкие нежные звуки возникали ниоткуда и
терялись в садах. Мелодия должна была разбудить все окрестности, но кругом
стояли только молчаливые спокойные деревья. Я смотрела на его напряженные
губы и щеки, и боялась, что от напряжения последней октавы он рухнет
замертво.
Он отнял от губ инструмент и глубоко вдохнул.
— Это кусочек из
Бейзин Стрит Блюз
. Скажем так — серенада для тебя.
— Спасибо, — я была по-настоящему тронута. — Тебе надо быть
осторожнее, — заметила я, — ты когда-нибудь сломаешься.
— Но ведь красиво, правда? Труба простейший инструмент, но в ней
столько поэзии. Если тебе одиноко и ты слышишь вдалеке пение трубы, то
кажется, что плачет зверь.
— Только когда тебе одиноко, редко услышишь трубу, — заметила
я. — Да и когда весело — тоже.
— Какая ты приземленная. Беда с этими современными девушками — они
никак не могут следовать за тобой в открытый космос.
Потом он сунул трубу под мышку и, не попрощавшись, повернулся и побежал по
до роге, перепрыгивая лужи. Я немножко обиделась, что он не сказал мне ни
слова, но, укладываясь спать, все время вспоминала его трубу и глаза.
Когда на следующий день я вышла из школы, то сразу увидела, что он ждет на
другой стороне улицы.
— Привет, — сказал он. — Мы идем ко мне.
— Кто это мы? — удивилась я его самоуверенности. — С чего ты
взял, что я пойду с тобой?
— Ну ты же хочешь. Пошли.
Он взял меня за руку и повел через парк и какие-то улицы к своему
старомодному двухэтажному дому. За всю дорогу он не сказал ни слова, и
наверное, мне надо было повернуться и уйти, но любопытство пересилило. Мы
сразу поднялись на второй этаж.
В его комнате оказалось совершенно неприбранно: в углу валялись грязные
рубашки, стол был завален книгами и бумагами. У одной стены стоял огромный
проигрыватель и лежала гора пластинок, на другой висела гитара, а на кровати
спала одинокая труба.
— Садись, — велел он.
Я села на краешек стула, решив, что через пару минут уйду. Вдруг внизу хлопнула дверь и его позвали.
— Бент! Ты помнишь, что у меня вечером гости — будь дома.
— Хорошо, — отозвался он, а мне пояснил:
— Это тетя. Она любит, когда я развлекаю ее гостей перед партией
бриджа.
Потом он направился к проигрывателю и поставил пластинку.
— Бенни, послушай, мне надо домой.
— Подожди. Я хочу, чтобы ты кое-что услышала.
Сам он лег на кровать, закинув руки за голову. Заиграл джаз — соло трубы.
Несколько раз он вскакивал и кричал:
— Вот! Вот! Слышишь!
Для меня мелодия не значила ничего, но я сидела тихо до самого конца
пластинки.
— Чудесно, да? — спросил он.
— Да. Замечательно.
— Только представь — на свете есть кто-то, кто пишет такую удивительную
музыку...
— Бенни...
— А басы! Какие басы! Ты заметила?
— Бенни, мне надо домой.
— Уже? Но ты же только что пришла.
— Но я же не знала, что ты меня встретишь. Мы уже договорились с
Вибике, она придет делать уроки.
— Но я должен еще почитать тебе свою речь. — Он бросился к столу,
нашел какой-то чисток и принялся быстро, но с выражением читать:
— Величайший враг современного человечества — одиночество. В наш
сверхмеханизированный век, мы забыли, что...
Я встала и направилась к двери.
— Пока, Бенни. Увидимся.
— Ну послушай, ты не можешь вот так уйти!
— Но я должна.
— Тогда приходи вечером. Как только они сядут за бридж, я совершенно
свободен.
— Хорошо. Я приду в девять.
— Дверь будет не заперта, поднимешься прямо сюда.
Он был похож на бурю, которая проносилась над твоей головой, и ты ничем не
мог ее остановить. Казалось, он знал все на свете. Я решила узнать о нем всю
правду, чего бы мне это ни стоило.
Когда я вернулась в тот вечер, то нашла его сидящим на полу. Он копался в
большой банке с гусеницами и червяками. Только тут я заметила на окне
большой аквариум с золотыми рыбками. Я поискала глазами трубу — она по-
прежнему лежала на кровати. Он не сразу встал и только через несколько минут
отставил банку, поздоровался со мной, потом достал носовой платок и взял
трубу.
— Садись на стул, — велел он, как и в прошлый раз, не приглашая, а
приказывая.
Я покорно села, мысленно изумляясь, почему я позволяю так с собой обращаться
— это было на меня не похоже. Он долго вытирал до блеска трубу, потом дышал
на нее и тер еще и еще, пробежал пальцами по клавишам, снова что-то вытер,
как будто хотел заставить инструмент сиять, как само солнце. Потом Бенни
встал в углу комнаты и приложил трубу к губам. Я не отрываясь следила за
ним. Его длинные пальцы ласкали золотой инструмент, который поблескивал в
полутьме. Он несколько минут настраивался, а потом звуки наполнили комнату.
Он начал с нескольких низких арпеджио, которые становились с каждой нотой
все выше и выше, как будто невидимые волны догоняли друг друга, накатывая на
высокий берег. Я даже представить не могла, что на трубе можно играть так
мягко, трепетно, с таким чувством.
А он все продолжал. Мне казалось, что он не сделал ни одной передышки, чтобы
вздохнуть. Он не отрывал мундштук от губ, слившись со своей блестящей
трубой.
— Это все для тебя, — наконец, сказал он, а потом без лишних слов
подошел, стал передо мной на колени, поднял мое лицо двумя руками и
поцеловал. Как долго длился этот поцелуй... Я почему-то не сопротивлялась.
Потом он отпустил меня.
— Бенни, — прошептала я, но он уже встал и отвернулся.
— Как все это прекрасно! — воскликнул он. — Если бы я верил в
бога, я только бы и делал что благодарил его. Ничто не мешает мне быть
счастливым — полностью, совершенно счастливым. Все это мое, и ты тоже теперь
моя.
— Что ты такое говоришь?!
— Да, ты моя. Моя любимая, мой друг, моя муза, моя жизнь. Выбирай любое
из определений. Я приветствую тебя и благодарю!
— Эй, послушай. Кто сказал...
— Я сказал. Какое счастье! Разве ты не чувствуешь? Кажется, в этой
комнате мало места, чтобы вместить мою радость! Здесь тесно! Мы можем
танцевать, бежать по земле, взявшись за руки, мы можем любить друг друга,
жить и чувствовать так, будто мы не двое — а один человек. Я большой и
сильный. Ты маленькая и хрупкая, но я смогу защитить тебя. Мы будем
целоваться и любить друг друга столько, сколько ты захочешь, сколько сможем.
Петь, играть, любить снова и снова, вечно.... — Он кружился по комнате
и не говорил, а кричал, даже пел.
— Перестань! — закричала я. — Ты сошел с ума.
— Будем играть или займемся любовью? И то и другое одинаково важно, но
решать тебе.
— Я хочу тебе сказать кое-что. Так дело не пойдет. Я совершенно не
уверена, что хочу быть... тем, что ты сказал.
Он снова подошел ко мне и снова поцеловал, как раз в ту минуту, когда я
собиралась сказать нечто очень важное. И слова сами собой испарились. Да что
это был за человек?! Неужели он всегда делал то, что хотел? Всегда добивался
своего?
— Эй, послушай, — опять начала я. — Это надо обдумать. Ты
очень славный, но...
Он снова заткнул мне рот поцелуем — таким отчаянным и страстным, что я
задохнулась. Потом он взял мое лицо обеими руками, посмотрел в глаза и
сказал:
— У тебя на зрачках есть маленькие коричневые пятнышки! Отлично! Рот у
тебя — маленький, сладкий и теплый. Шея — длинная и белая. Замечательно.
Все, как и должно быть.
Ну, это уж было слишком. Я встала.
— А у тебя растрепанные волосы, — заявила я. — Ты слишком
худой. У тебя чересчур длинные руки. Губы у тебя слишком жесткие от игры на
трубе, уши торчат, а н
...Закладка в соц.сетях
