Жанр: Любовные романы
Однажды жарким летом
...а для этих банальных
захватанных слов — так я ощущала в те дни. Я была уверена, что никогда в
жизни не произнесу их. Никогда.
Дни бежали один за другим. Некогда было остановиться и задуматься. Мы каждый
день виделись и любили друг друга, ни о чем не заботясь.
Однажды вечером у нас дома произошла крайне неприятная сцена. Папа с мамой
поссорились на глазах у нас с Джоном. Берти, к счастью, не было — она уехала
в город. Мама резко что-то сказала, со звоном бросила на стол нож и вилку и
посмотрела на отца с откровенной ненавистью.
— Тебе не обязательно сидеть тут и ковыряться в тарелке, изображая
счастливого семьянина, — бросила она.
Отец застыл с открытым ртом.
— Анна, пожалуйста, — не при детях.
— А я хочу, чтобы они все знали — они уже достаточно взрослые. Я до
смерти устала от вечного притворства.
— Идите к себе, — повернулся к нам отец.
— Нет! Пусть останутся тут. Ваш отец все время шутит и порхает и
думает, что я вечно буду тащить дом на своих плечах.
— Анна!
— Ты меня больше не остановишь. Я наелась твоих улыбочек. Ты думаешь,
что все грехи можно списать, если вовремя приходить к семейному столу? Я до
смерти устала, слышишь? Я больше не могу все это выносить, я тоже живой
человек. Все это ложь — идиотская ложь. Ты посмотри на себя... Посмотри
на...
Рука отца метнулась к солонке и над столом повисло белое облачко. Мама
испуганно вскрикнула и схватилась за лицо.
— Теперь я ослепну, — произнесла она сдавленным чужим голосом и
прижала к глазам платок. Папа тут же подбежал к ней, и они ушли на четверть
часа в ванную. А потом вернулись в гостиную, как ни чем ни бывало.
— Мама не ослепнет? — спросил Джон.
— Конечно, нет, — ответил папа и полез в карман. — Ты
говорил, что хочешь новые удочки? Ну, так возьми, — он протянул Джону
несколько монет, и Джон тут же забыл о неприятной размолвке.
— Выпьем кофе в саду, — предложила мама и повернулась ко мне.
Глаза у нее покраснели и воспалились от соли и слез.
Мы выпили кофе и все стало, как всегда, но я задумалась. Я давно знала, что
мама несчастлива, но отблеск ненависти в ее взгляде был чем-то новым. Я даже
слегка испугалась, хотя и не была уверена в своем впечатлении.
В тот вечер мы с Берти отправились на прогулку с моими родителями. Я просто
не хотела оставлять их наедине. Папа шел впереди навстречу закату, как
обычно, опираясь на свою изящную трость. Мы прошли совсем недалеко от места
наших встреч с Френсисом, и я почувствовала, что покраснела, и все это
заметили.
— Ага! — воскликнула Берти, — вот где ты пропадаешь.
— А ты имеешь что-то против?
— Теперь я все понял, — заявил папа.
— Не глупи, — возразила мать, — девочка просто загорает
нагишом там, где ее никто не видит. Все вполне невинно.
— Невинно? — повторила Берти с улыбочкой.
Следующие несколько дней мне было трудно оставаться самой собой. Я
испытывала странное беспокойство, как будто мой секрет уже раскрыт и над
тайными свиданиями с Френсисом нависла какая-то угроза. Я ощущала, что дюны
больше не принадлежат нам двоим, одним нам. Ведь папа прошел всего в
нескольких шагах от того места, где мы с Френсисом... Эта мысль вызывала во
мне холодную дрожь.
Но Френсис был по-прежнему весел. Он дарил мне радости жизни, заставляя
смотреть проще на все проблемы и выдуманные сложности. Я узнала каждый дюйм
его тела, но с каждой новой встречей открывала что-то неизведанное и
удивительное.
Боже мой, — думала я, — как прекрасно устроена
жизнь, когда любишь.
В одно прекрасное утро, когда мы играли, закапывая друг друга в песок, на
пляже неожиданно появилась Верти в красном купальнике. Мы едва успели
одеться.
— Можно позагорать с вами? — поинтересовалась моя подруга, с
интересом рассматривая отпечаток прекрасного тела Френсиса на песке.
— Если хочешь, — отозвалась я. Она улыбнулась своей двусмысленной
улыбочкой и подошла к Френсису совсем близко. Я мысленно расхохоталась — это
было такое откровенное и пошлое заигрывание, что, естественно, никак не
могло подействовать на моего любимого.
— А если я тоже буду приходить сюда загорать? — снова спросила
она.
— Пожалуйста, — отозвался Френсис.
А сможем ли мы теперь оставаться вдвоем,
— спросила я себя. Но сразу
откинула подозрения. Ну, пару дней Берти будет являться на пляж, но потом ей
надоест уединение, берег и море, и она снова станет ездить в город на корты.
Следующий полдень она провела с нами. Френсис вел себя так, словно между
нами ничего не было, он даже ни разу не взял меня за руку. Я пару раз
попыталась поймать его взгляд, но он избегал этого. Мы играли в мяч. Берти
несколько раз сделала вид, что спотыкается, а потом просто повалилась на
песок. Френсис сел на корточки и стал осматривать ее коленку.
— Ничего не вижу, — любезно заметил он. Берти встала и несколько
секунд хромала, но потом забыла о своей маленькой хитрости и снова стала
носиться, как Прежде.
Все получилось именно так, как я и ожидала. Пару дней она загорала и
купалась с нами, а на третий заявила, что ей все надоело и она едет играть в
теннис. Мы с Френсисом снова остались одни.
Как-то раз воскресным вечером Джон вернулся с рыбалки какой-то красный и
слишком возбужденный. Мама тут же поставила ему градусник — температура
повысилась, а горло покраснело. Мы вызвали своего домашнего врача, и тот
прописал пенициллин и сказал, что лучше положить Джона в больницу или
придется дежурить у его кровати, не отходя ни на минутку. Так что нам с
мамой и Нелли пришлось меняться и сидеть с ним по очереди. Мне удалось
коротко переговорить с Френсисом и объяснить, что несколько дней мы с ним не
сможем встречаться.
Температура не спадала, несмотря на пенициллин, и мы очень боялись, что у
мальчика разовьется отек горла. Я с ужасом смотрела на его красное лицо и
страдающие глаза, первый раз понимая, что значит для человека родной брат.
Он никогда прежде не болел, и у меня никогда не было и мысли о том, что его
можно потерять.
На третий день утром я сидела у его кровати, когда Джон открыл глаза и,
прокашлявшись, попросил дать ему кусочек шоколадки и попить. Потом он съел
шоколад и выпил чуть не литр молока, и я поняла, что он выздоравливает.
Мне очень хотелось пройтись, и я попросила Нелли подменить меня. От
нескольких дней сидения взаперти у меня стала такая тяжелая голова и ужасно
хотелось глотнуть свежего воздуха. Я вышла на берег моря, вышла с мыслью о
Френсисе — мечтая о нашей чудесной встрече.
Ноги сами несли меня в сторону нашего убежища. Очки я как всегда забыла дома
и щурилась от ослепительного — в сравнении с полумраком комнаты больного —
солнца. Ноги сами несли меня по песку к любимой ложбинке между дюнами. Я
поднялась на пригорок и остановилась — сердце екнуло от дурного
предчувствия. Мне показалось, что я мельком заметила кого-то на траве, но
была в этом не уверена.
И тут я увидела Верти и Френсиса. Обнаженные, они лежали на нашем с
Френсисом месте. Красный купальник Берти сох рядом на траве.
Они настолько были заняты друг другом, что не видели и не слышали ничего
вокруг.
Глава 6
Это был мой последний взгляд на Френсиса. Больше мы никогда не виделись, да
он и не искал встречи. Я только слышала, что он оставил медицину и занялся
бизнесом.
Поздно вечером папа вернулся из города. Берти еще не пришла, а мама и Нелли
уже отправились спать. Папа тяжело сел в кресло на веранде. Я тогда еще не
поняла, что он хорошенько выпил. Я никогда не видела, чтобы он был так
печален после пьянки, чаще он приходил веселым, оживленным и довольно
сентиментальным. Но в тот вечер движения его были раскоординированными, а
голова уныло поникла.
— Тебе не надо было вести машину в таком состоянии, — заметила я.
— Почему нет, дорогая?
— Ты слишком устал.
— Ничуть. И вообще — что ты знаешь об усталости?
— Тебе налить чаю?
— Нет. Лучше содовой. Виски я достану сам. Ну что, Хелен, у тебя был
хороший день?
— Да, прекрасный.
— Слава богу, что Джон поправился. Я привез ему новую книгу о рыбной
ловле. Она в машине.
— Принести?
— Нет, подожди. — Он отпил виски. — Мы с тобой давным-давно
не разговаривали, Хелен. Ты любишь лето? Я имею в виду по-настоящему? Ты
получаешь от него удовольствие?
— А разве может быть по-другому?
— По-другому, — повторил отец. — Да, когда молод и
беззаботен, как ты, по-другому и быть не может. — Он откинулся в
кресле. — Эх, мне бы твои годы! Никаких проблем, даже думать не о чем,
только о том, как развлечь себя.
— Точно.
Он снова выпил.
— И все же бывают дни, Хелен, когда не мешает посоветоваться со своим
старым отцом, правда?
— Ну, наверное.
— А потому знай — ты всегда можешь придти ко мне. Всегда. На самом деле
я не так стар, как тебе кажется.
— Да, я знаю.
— И не забивай голову вчерашней ссорой. В любом браке бывают моменты, о
которых потом жалеешь. Ты ведь уже взрослая, чтобы это понять? Нам с мамой
хорошо вместе. Остальное ничего не значит. Ни-че-го.
— Боюсь, Верти завтра уедет, — бросила я вскользь.
— Да? Почему? Ей здесь не нравится?
— Нравится, но ей что-то нужно сделать в городе, да и каникулы почти
кончились.
— Да, мы тоже вернемся, нам придется вернуться.
— Налить еще содовой? — в отчаянии спросила я, заметив, что он
говорит с большим трудом и запинаясь.
— Спасибо, малыш, не надо. Пора спать. Ты не знаешь, где мама держит
снотворное?
— На туалетном столике. Только не пей его сегодня.
— Нет, выпью, тогда я проснусь позже... Отец ушел в спальню, и я
услышала, как он сбросил туфли. Я вымыла стакан, из которого он пил,
поставила его на место, а потом принялась ходить туда-сюда по комнате. Спать
не хотелось — было очень душно, и вскоре по стеклам застучали первые капли
дождя.
Занятия в школе начинались в середине августа, и мы вернулись в город за
пару дней до этого. Лето осталось позади, но все еще было очень тепло. Все
время жарило солнце, листья в саду пожелтели, а прудик почти высох.
После нескольких недель, проведенных на море, моя спальня казалась меньше,
но все остальное было таким же, как раньше. Я долго рассматривала себя в
большом зеркале. Ничего не изменилось, даже в уголках рта или глаз не
появилось никаких морщинок. Это было молоденькое загорелое личико с довольно-
таки красным обгорелым носом. Тело тоже ничего не показывало. Ничего. Я
легла на кровать и уставилась в потолок. Сколько уже дней кряду я
чувствовала себя умирающей? Неделю, не больше. Неужели это навсегда? Мне
надо было выплакаться. Я лежала и ждала, прислушиваясь, как в отдалении
стучит мячом Джон. И наконец через час в груди что-то екнуло, а потом вдруг
я зарыдала. Рыдать, упиваясь своим унижением, было довольно приятно. Жалеешь
себя, распаляешься, снова жалеешь, пока не успокоишься, обновленная, как
после долгого крепкого сна.
Когда я встала и умылась, я ощущала только освобождение и облегчение. Все
кончилось. Кстати, сцена с Верти не была даже настоящей сценой. Когда она в
ту ночь пришла домой, я дожидалась ее, сидя целиком одетой на своей кровати.
Когда она появилась, я попросила ее закрыть за собой дверь, сказала, что
видела ее днем с Френсисом. Она окаменела, а потом спросила:
— Ты сердишься, да? Но это же ничего не значит — маленькое развлечение.
Мы немножко повеселилась, вот и все.
— Я не сержусь, — ответила я. — У меня нет права ни на твою
жизнь, ни на жизнь Френсиса.
— Нет, — согласилась она с облегчением. — Как мило с твоей
стороны воспринимать все именно так, а я, наверное, поступила не очень
честно. Прости, Хелен, я виновата.
— Не стоит, — отозвалась я, забирая постельное белье. —
Сегодня я буду спать на веранде. Кстати, я уже сказала папе, что ты завтра
уезжаешь.
— Ах вот как! — воскликнула она. — Но это же было
случайностью. Мы просто гуляли по берегу...
— Хватит, Верти. Не надо ничего говорить. — Выходя, я последний
раз обернулась. — Хочу только добавить, что ты самая подлая и гадкая
тварь, которая рождалась на свет. Спокойной ночи.
На следующее утро мы не обменялись ни словом. Когда я села завтракать, она
не подняла глаз от своей тарелки. Мама говорила, что глупо уезжать так
неожиданно, но я сказала, что Верти надо купить какие-то учебники, и она не
стала возражать против такой версии. Я выиграла — это было маленькой
компенсацией за предательство и унижение.
Что я думала о Френсисе? Пусть это не покажется странным, но я испытывала к
нему некоторую благодарность. Он дал мне так много. Но в то же время он
разбудил в моей душе что-то дикое, холодное и жестокое, за что должны были
расплатиться позже совсем другие люди. Я решила извлечь из этой печальной
истории урок — больше никто не захватит меня врасплох, теперь я собиралась
всегда быть настороже против всех и всего. Другие люди, другие мужчины
должны были расплатиться за боль, которую он мне принес. Как было этого
добиться? Я должна была воспитать каменное сердце и тело, на которое все бы
смотрели с упоением, но не смели трогать.
На ком было сорвать дурное настроение, кому причинить боль? Это должен был
быть кто-то любимый, чтобы ему действительно стало больно. Я вспомнила про
Нелли. Я знала, что она хорошо относится ко мне, и сама любила ее. В тот же
вечер я спустилась в ее комнату, как делала довольно часто. Она листала какой-
то еженедельник и сразу подняла на меня добродушные глаза.
— Почему ты не вычистила утром мои туфли? — спросила я без
предисловий.
— Я чистила, дорогая, — ответила она. — Протри глаза.
— Разве тебе плохо платят за то, чтобы ты чистила мне туфли? —
поинтересовалась я, прислонившись к дверному косяку.
— Да, я знаю. И не жалуюсь.
— Может, тебе не приходилось чистить обувь в своей родной
деревне? — заметила я. — Наверное, там ты ходила только за
поросятами?
Тут она посмотрела на меня с настоящим любопытством, но ничего не ответила.
Я знала, что на родине у нее остался парень, с которым она переписывалась, а
потому продолжила:
— Что-то давно ничего не слышно о твоем приятеле, а Нелли? Наверное, он
давно спит с другой, пока ты листаешь здесь журналы.
Тогда Нелли встала. Ее лицо, обычно такое дружелюбное и веселое, стало
жестоким и злым. Он сделала ко мне два шага и ударила по лицу так сильно,
что я упала и ударилась головой о шкаф. Она снова села и взяла в руки
журнал.
— Тебе не стоило это говорить, Хелен. Это подло. И больше не будем об
этом вспоминать.
— Но я хотела сделать именно подлость, — крикнула я. —
Подлость! Подлость!
— Садись и рассказывай, что случилось, — сказала она, указывая мне
на кровать.
— Не буду.
— Ну хорошо, просто сядь, и мы поговорим. Поговорим о чем-нибудь
другом.
И в следующую секунду я уже стояла на коленях перед ее креслом, уткнувшись
лицом ей в колени.
— Прости, Нелли, — рыдала я, — Я ничего не имела в виду,
правда.
— Конечно, нет. Мы говорим массу всего, что вовсе не хотим произносить
и о чем даже не думаем. Только не лежи на полу — дует, садись на кровать.
— Ты пообещаешь забыть все, что я сейчас сказала?
— Уже забыла.
Я села на кровать и успокоилась, пока она делала вид, что углубилась в
журнал.
Как трудно обидеть человека, если ты поставил себе это
целью, — думала я, — и как это просто, если ничего не замышляешь.
В тот вечер я долго просидела у Нелли. Я сварила ей кофе, а себе чай, и мы
болтали, болтали обо всем. Она даже заставила меня пару раз улыбнуться своим
непосредственным замечаниям. Но о главном я ей так и не сказала. В ее тесной
комнатке просто не было места для истории о Верти и Френсисе. Я даже могла
рассказать о том, что случилось между мной и Френсисом, но не то, что
увидела в дюнах в тот последний прекрасный день лета. Ибо именно в тот день
лето для меня кончилось. Это было невозможно. Но Нелли как-то осторожно и
терпеливо все выпытала и смогла меня успокоить.
Не многие так мудры, как
Нелли,
— думала я, выходя из ее комнаты.
Начало осеннего семестра было для меня во многом переломным: я никак не
могла решить, должна ли я воспитывать в себе строгость и суровость или могу
иногда показать, что не все еще в душе умерло. Разговоры с Нелли привели
меня к одному главному выводу — не стоит очертя голову бросаться в водоворот
чувств, а надо сначала все хорошенько обдумать.
Я училась в современной школе с большими холлами, громадными окнами во всю
стену и широченной лестницей на второй этаж. Классы были смешанными, но на
одноклассников-парней никто не обращал внимания. Ну разве можно было
воспринимать как мужчин тех, кого каждый день видишь запинающимися у доски.
Мы болтали с мальчиками на переменах, некоторые позволяли себе короткие
объятия и поцелуйчики на обратном пути домой. И все это при ясном дневном
свете! Разве могло быть тут что-то серьезное? Впрочем, теперь я, наученная
горьким опытом, не была ни в чем уверена. Теперь меня было невозможно чем-
либо удивить.
С первого дня занятий между нами с Берти установился вооруженный
нейтралитет. Она отсела от меня, и моей соседкой стала пухленькая и
рыжеволосая хохотушка Вибике, которой мы все завидовали, потому что она была
самой яркой и запоминающейся девчонкой в классе. С Берти мы едва
здоровались. Вибике была сообразительной и всегда приветливой. Я списывала у
нее латынь, а в благодарность помогала с французским произношением, которое
ей трудно давалось.
На переменах мы болтали о косметике и тряпках. Высокая красавица Астрид
показывала нам одну коробочку за другой — помада, кремы, тени, духи. Была у
нее и собственная машина, на которой она гордо подъезжала к школе.
Учителя тоже были совершенно разными: некоторые принадлежали к старой
гвардии — в мокрую погоду ходили в калошах и приносили с собой завтрак в
пластмассовых коробках. Другие были довольно молодыми — они курили, ругались
и вели себя, как нормальные люди. Одним из молодых учителей был и мистер
Брандт. Он всегда ходил в твидовом пиджаке и фланелевых брюках, и в нем было
что-то неуловимо американское. Ему очень шли большие очки, темные и густые
волосы он зачесывал назад, а когда улыбался, то показывал очень белые зубы.
К тому же мистер Брандт был женат и имел двоих детей. Жил он в нескольких
минутах ходьбы от школы, и многие спорили за право проводить его домой.
Возникла даже небольшая очередь. Мистер Брандт собирал книги по театру и
любил поговорить о драматургии.
Мистеру Брандту удивительным образом удавалось сделать свои предметы — не
только литературу, но и грамматику — живыми и для всех интересными. Иногда
мы читали сценки из классических пьес, и когда мне пришлось сыграть
Джульетту, я так увлеклась, что, читая монолог, обращалась к самому учителю.
Я забыла обо всем, и остановилась только, когда мистер Брандт тронул меня за
плечо. Он улыбался.
— Прекрасно, Хелен. Просто прекрасно. Но продолжит, пожалуй, Водил.
Прошу вас.
Я села на место крайне смущенная. Наверное, я была единственной, кто так
близко к сердцу воспринял содержание пьесы. После урока он позвал меня и
пригласил к себе в гости поговорить о Шекспире.
Вскоре мне должно было исполниться семнадцать, и я собиралась пригласить
гостей. Я позвала человек двадцать одноклассников почти всех, кроме Берти.
Они должны были придти в восемь, выпить по стаканчику вермута или шерри, а
потом отдаться танцам. Позже вечером Нелли планировала подать бутерброды.
Утром папа и мама пожелали мне счастья. Ради моего дня рождения мама
поднялась в невероятную для нее рань. Мне подарили кашемировый зеленый
костюм, а Джон преподнес флакончик духов, который, как я потом узнала,
выбрала мама.
— Хелен, дорогая, — начал папа с воодушевлением, — теперь
тебе семнадцать...
— Точно, — заметила я.
— Не перебивай. Вечером у тебя будут гости...
— Ты опять прав.
Отец повернулся к маме.
— Скажи сама, я не могу ее успокоить. Мама прикурила сигарету и
посмотрела на меня.
— Мы с отцом, глядя на тебя, видим, как бежит время. У нас взрослая
дочь. Хотя... хотя ты почти никогда не разговариваешь со мной или со своим
отцом. Я хочу, чтобы ты знала, что можешь всегда придти к нам и все обсудить
— обсудить все, что тебя волнует.
— Конечно, я так и поступлю, если мне будет нужен совет, — вежливо
ответила я, умирая со скуки. Почему это родители всегда стараются испортить
праздник?
— А сегодня, — снова включился отец, — здесь не будет ни
меня, ни мамы. И знаешь, дорогая, почему?
— Нет, даже представить не могу.
— Потому что мы хотим показать, что доверяем тебе, — заявил папа,
торжественно выпрямляясь в кресле. — Вы, молодые, будете развлекаться
так, как захотите. Нас не будет дома часов до двух. Ни меня, ни мамы.
Из этого сообщения, которое должно было меня тронуть, я сделала вывод, что
они выезжают порознь. Каждый использовал мой день рождения, чтобы отпустить
другого, и оба чувствовали, что приносят жертву.
— Как это мило, — отозвалась я. — Большое спасибо.
— Джона тоже не будет, — добавил папа. — Он останется
ночевать у друзей.
Джон был недоволен, но ему ничего не оставалось, как подчиниться.
Вечеринка получилась поначалу вполне обыкновенной. Нелли металась туда-сюда,
как дикий зверь в клетке. Она едва смотрела на танцоров, а только подносила
новые и новые подносы.
— Почему нет Берти? — поинтересовалась Астрид. — Я думала,
что она твоя лучшая подруга.
— Ты ошибалась, — лаконично ответила я. Больше о Берти никто не
вспомнил, а я грешным делом мечтала, что она сидит дома одна, скучает и
завидует нам. Эта мысль согревала меня весь вечер.
Мы очень много танцевали, и Мортон — высокий и тихий Мортон — не отходил от
меня ни на шаг. Первый раз в моем доме собралось так много моих ровесников,
и, остановившись на пороге веранды и оглядывая комнату, я вдруг подумала,
что ошиблась дверью. Мне стало одиноко и неуютно. Это не было моим домом, а
люди не были моими друзьями. Мы попали в какой-то безымянный особняк — едва
незнакомые люди и испорченная девочка, которая устраивает вечеринку.
Когда Нелли подала сандвичи, я почему-то вынула из буфета бутылку водки.
Никто не выказал особого удивления, но я знала, что ввела новую моду —
впредь все, кто устраивал вечеринки, должны были подавать на стол водку или
что-то такое же крепкое. Когда все выпили, в комнате немного повеселело.
Танцы стали более дикими, а ребята разбрелись по дому. Я сама выпила две
больших рюмки водки и полстакана пива, и, хотя не опьянела, почувствовала
себя легкомысленной и равнодушной. Меня ничто не могло рассмешить, наоборот,
несколько раз мне очень хотелось заплакать. Где же мама, которая мне должна
что-нибудь посоветовать, — подумалось мне. Наверняка, она сидела у
камина в гостиной дядя Хенинга, а может, первый же чинный поцелуй у порога
увел их в спальню?
А папа? Я знала, что ему давно уже не хватает вылазок во время командировок,
и он завел постоянную любовницу, с которой даже появлялся на людях, как
будто это было совершенно естественно. Я ненавидела эту женщину, хотя
никогда ее не видела. Наверняка, это была толстая, большая и вульгарная
бабища, — по крайней мере так мне казалось тогда. Я представляла себе,
как мы встретимся.
— Значит это вы, — сказала бы я. — Не стряхивайте,
пожалуйста, пепел в вазу, пепельница перед вами. Кстати, лак на среднем
пальце облупился, но никто, кроме меня, этого не заметит.
...Закладка в соц.сетях
