Жанр: Любовные романы
Опрометчивость
... самом начале своей
деятельности он испытал влияние Эрно Сотсасса и его знаменитой
Мемфис
дизайн групп
, но затем умело привнес авангардистские концепции, правда, без
их крайностей, в производство мебели, моментально ставшей неслыханно
популярной. Индии всегда хотелось поместить
Мастерские Пароли
в капсулу
времени и закопать в землю с тем, чтобы открыть их в году так 2500-м и
продемонстрировать как строгий образчик того, каким изысканным был вкус в
наши времена.
Высшим признаком профессионализма Фабрицио оказалась способность
гуманизировать
строгие линии, которыми он очерчивал пространство в своих
проектах, что придавало его комнатам выгодное сочетание современности и
старины. Например, повесил затуманенное венецианское зеркало шестнадцатого
века над модерновым столиком цвета бургундского красного вина таким образом,
что резная позолоченная рама отражалась в глубоком глянце столешницы, а
зеркало повторяло богатый цвет стола. Он разместил единственную в своем роде
шкатулку атласового дерева, инкрустированную изящными врезками из палисандра
и палуба рядом со стержнем изумительной алой лампы, что парил над столом
подобно огненной стреле. Вкус его был безупречен, суждения точны, а
случайные причуды старины, контрастирующие с самым новейшим — просто
гениальны.
Кроме того, ему исполнилось тридцать семь, и был он неправдоподобно, чисто
по-флорентийски, красив, с густыми вьющимися белокурыми волосами и
классическим профилем микеланджеловского Давида. Был он также женат на самой
привлекательной женщине Милана, наследнице процветающего предприятия, имел
двоих детей, которых обожал. А Индия вот уже почти год как стала его
любовницей.
Как обычно, движение транспорта на улицах напоминало ад. Ее большущие черные
пластиковые часы с серебряными звездами, обозначавшими тот или иной час,
купленные за несколько сот лир в Венеции в одной из грязнейших сувенирных
лавок просто потому, что ей понравился их ужасный стиль, показывали (если,
задержав дыхание, внимательно следить за звездами) почти восемь часов. Индия
нетерпеливо крутанула руль, и машина ее на Виа Чезаре Аугусто вылетела из
мешанины автомобилей прямо на тротуар, оглашая улицу дикими звуками сигнала.
Гудки других машин мгновенно начали вторить сигналу. Казалось, что каждый из
участвующих в этой какофонии римских водителей поражен случившимся, а
пешеходы отпрянули к стенам, образовав узкий проход и неистово крича в
усмехающееся лицо Индии.
Черт бы вас побрал, — завопила она, счастливо
возвращаясь к своему отличному американскому, — я опоздала!
Кажется,
Индия Хавен становилась настоящей итальянкой.
Лондон Каждая поверхность на обшитой сосновыми досками кухне в задней стороне дома
была уставлена подносами и тарелками для хлеба. Кулинарное искусство
требовало, чтобы свежеприготовленный майонез заправили чесноком; над
раковиной опасно накренился сочащийся жидкостью дуршлаг с мясистым
кальмаром, чьи щупальца должны были разморозиться — скоро, как надеялась
Венеция. Пряные половинки плодов авокадо, заполненные сыром, ожидали своей
очереди быть пропеченными в сливках, чтобы увенчаться венчиками из икры.
Венеция молила судьбу, чтобы гость из Америки не оказался слишком большим
знатоком икры. Блюдо с рассыпчатым рисом украшали кусочки красного, желтого
и зеленого перца, а хрустящий свежий зеленый салат в высокой стеклянной чаше
пребывал в ожидании, чтобы заблестеть наконец под струями великолепного
оливкового масла из Прованса и превосходного, с ароматом полыни, уксуса из
белого вина.
Венеция отступила на шаг и с удовлетворением все оглядела. Щупальца
кальмара, если их потыкать вилкой, уже почти готовы и без варки, равно как
плоды авокадо и десерт. А если сделать уступку всем известной привязанности
американцев ко всяким там сладостям, то можно напрячься и приготовить
шоколадное суфле; смесь уже почти готова, остается разбить единственное
яйцо, чтобы добавить туда белок.
Часы показывали без десяти девять, когда Венеция сняла кухонный фартук в
голубую и белую полоску, и одновременно дверь в кухню с треском
распахнулась. В проеме виднелась рука с длинным бокалом шампанского.
— Это тебе, — сказала Лидия, и в голосе ее слышалось
раскаяние. — Я прощена?
Венеция засмеялась.
— Если шампанское хорошее, я прощу тебе все, что угодно.
— Самое лучшее у Роджера, — осторожно показалось лицо Лидии с
извиняющимся выражением.
— Когда я его открыла, ему стукнуло шестьдесят девять. — Быстрый
взгляд ее зеленых глаз мигом охватил столы. — Все смотрится так, что
для тебя любая награда мала. Ох, Венни, дорогая, это же настоящий пир. Ты
такая мастерица! Курс поварского искусства не прошел для тебя даром.
— Интересно, Лидия, — сказала Венеция, смакуя шампанское, — а
что ты хотела предложить гостям сегодня вечером?
Лидия, смущаясь, достала из сумки сверток и вынула оттуда огромный кусок
говядины на реберной косточке.
— Я думала, это сойдет... Американцы ведь любят говядину, правда? Я как-
то не подумала об этом проклятом времени, что уйдет на готовку! И, если уж
говорить о времени, надо спешить и принарядиться. Оставь это все, Венеция.
Иди и расслабься в ванной, наведи красоту. Роджер сам займется винами, а Кэт
накроет стол и поставит цветы. Цветы! Ох, Венни, что бы я без тебя делала?
Огромное спасибо.
Лидия порывисто обняла ее, и Венеция доверчиво прильнула головой к ее щеке.
Это было то подлинное, чем она так дорожила.
Зайдя в ванную комнату, Кэт добавила в воду гардениевое масло, и вот теперь
Венеция, потягивая ледяное шампанское, лежала в теплой ароматной воде.
Казалось, она никогда не знала никакого другого душевного пристанища с тех
самых пор, когда была еще совсем маленькой. Не знала, пока не встретила Кэт.
Одинокое дитя, поступив в Хаскет в свои двенадцать лет, Венеция была не
новичком в английских закрытых пансионах. В нежном семилетнем возрасте
Дженни впервые поместила ее в допотопную, но престижную школу Бёрч-Хау в
центре графства Беркшир. До сего дня Венеция помнит, как в первый раз
увидела там общую спальню с железными кроватями, накрытыми розовыми
покрывалами из линялого хлопка, на каждом из которых резвились нарисованные
медвежата и разные другие зверушки; одно из покрывал было очень старым,
разграфленным в клеточку, и ткань его казалась истончившейся от постоянных
прикосновений нежных маленьких пальчиков. Девушка вспомнила тянущее ощущение
в животе, когда глаза ее, скользнув по отлично натертому, но выщербленному
полу, остановились на маленькой, с двумя отделениями, тумбочке, одной из
тех, что стояли у каждой детской кроватки, и ожидавшей теперь того, чтобы
поступить в полное ее распоряжение. На каждой из расставленных с военной
методичностью тумбочек лежали щетка для волос и гребень, а также стояло по
оправленной в рамочку фотографии с улыбающейся семейной группой.
Венеция в отчаянии вцепилась в руку Дженни. После трех полных свободы и
наслаждения лет, проведенных в школе Монтессори в Малибу, это место казалось
тюрьмой.
— Смелее, смелее, дорогая, — твердо сказала Дженни. — Помни,
что здесь ты потому, что твой отец — британец, и ты должна научиться вести
себя, как настоящая леди. Я не хочу, чтобы кто-либо из моих детей кончил
так, как кончает лос-анджелесское киношное отродье. Во всяком случае, будет
занятно, вот увидишь.
Семилетней девочке предоставили в полное владение пустую кровать, и Венеция
заинтересовалась судьбой той счастливицы, что покинула эту спальню,
называвшуюся
Нежность
.
— Каждая из наших спален носит имя тех качеств, которые школа надеется
привить нам, — с важностью объявила юная проводница, подмигнув
Венеции. — Нежность, Спокойствие, Симпатия, Доброта и Скромность.
— А что с ней случилось? — спросила Венеция тоненьким голоском,
указывая на освободившуюся кровать, теперь принадлежавшую ей.
— Ох, эта Кандия. Она была обманщица. Приехала ее тетя и забрала домой.
А ее семья живет в Гонконге. Думаю, мать захочет оставить там Кандию до тех
пор, пока та не подрастет, чтобы поступить в школу для больших. Все наши
семьи живут за границей.
Высокие, истинно британские интонации девочки, ее протяжные гласные звучали
для Венеции подобно неведомой музыке.
— Ну, вот видишь, — воскликнула Дженни с триумфом в голосе, —
я же тебе говорила, что ты здесь не единственная малышка без семьи.
— Ты привезла с собой пони? — вдруг поинтересовалась девочка, чье
имя было Люси Хоггс-Маллет. — Большинство из нас привезли их с собой.
— Пони? — Лицо Венеции выразило удивление. Она умела плавать, как
рыба, получив свой первый урок в голливудской школе плавания, когда ей
исполнился всего лишь год. В полтора года она чувствовала себя в воде в
большей безопасности, чем когда стояла обеими ногами на суше. Она
победоносно махала Дженни, когда та вместе с другими родителями следила
через иллюминатор за успехами своего отпрыска. В пять лет она взяла свой
первый урок по теннису, уже зная, как правильно держать ракетку. Она
обладала жестким ударом левой и умением не спускать глаз с мяча; ни в школе,
ни на Побережье никто не играл в бейсбол так, как она. Но пони! В Малибу, в
доме на Побережье, не предусматривалось помещения для пони. Случайные
прогулки на пони
на маленькой ярмарке в Беверли-Хиллз перед тем, как ее
закрыли, а на этом месте выстроили больницу и торговый центр — вот и все,
что она знала о пони, не больше, чем о лошадях.
— В конце недели получишь пони, — пообещала Дженни. — Какой
цвет тебе нравится?
Она спросила так, будто речь шла о выборе цвета материала на новое платье.
— Я не знаю — Венеция находилась в сомнении. Она была вовсе не уверена
в том, что ей хочется пони.
— Они ведь, кажется, довольно большие и лягаются?
— Хорошо, только серого не надо, — посоветовала мудрая
Люси. — Он сразу вываляется в грязи, и годы нужны, чтобы его вычистить.
У меня гнедой, — сказала она с гордостью, — самый лучший цвет.
— Значит, будет гнедой — решила Дженни, убирая с тумбочки Венеции щетку
и гребень и ставя свою фотографию в серебряной рамочке, снятую Аведоном для
журнала
Вог
.
— Нет. — Исполненный неподдельного чувства протеста голосок
Венеции оборвался, когда она оттолкнула фотографию. — Нам разрешается
держать только один снимок, и я хочу другой.
Девочка поставила снимок, сделанный во время ее последнего дня рождения
перед домом в Малибу, на Побережье. Он сопровождал ее с тех счастливых
времен постоянно. Дюжина малышей с перепачканными лицами, в шляпах смотрели
в объектив фотографа, а группа родителей, случайно попавших в кадр,
улыбались на заднем плане.
— Это мой дом, — объявила она доверительно английской
девочке, — а вот мои друзья.
— О, ты живешь на берегу моря. Какая прелесть!
То высказанное в простоте великодушие, с каким Люси Хоггс-Маллет признала,
что мир Венеции достоин того, чтобы его полюбить, вызвал у той улыбку, и
Венеция почувствовала себя лучше. Воспользовавшись удобным случаем, Дженни
исчезла, чтобы еще раз переговорить с начальницей школы, а потом, после
бурных и быстрых прощаний и поцелуев, уехала. Кроме коротких каникул,
Венеция с тех пор больше никогда не жила в материнском доме.
Школа Бёрч-Хаус стремилась воплотить в жизнь добродетели, провозглашенные в
названиях ее спален, и пятьдесят населявших их малышек находились в мире
низеньких деревянных парт и учебников целый день, но с половины четвертого
они оказывались свободными. Свободными, чтобы покататься на пони,
понаблюдать за пестрыми морскими свинками и потискать кроликов, которых,
подобно им самим, выпускали из клеток, дозволяя побегать на широких газонах,
пошелестеть молодой травой, следуя за резвыми ножками своих хозяек и
повинуясь их нежным ручкам. Земли, принадлежащие школе, простирались до
берегов Темзы, и летом иногда разрешали искупаться в ее зеленоватых водах,
так непохожих своим холодом на известные Венеции голливудские плавательные
бассейны.
Летние каникулы она проводила дома с Дженни, но было проблемой, куда себя
деть во время более коротких каникул. Иногда она садилась на самолет в
аэропорту Хитроу, и в Женеве, Риме или Ницце лимузин уносил ее, чтобы
встретиться со старшими сестрами в одном из больших отелей. Потом туда
приезжала Дженни, и они оказывались все вместе. Тогда жизнь становилась
совершенно другой. С ней и с Парис, и с Индией обходились словно с
принцессами: какие-то господа из кинокомпаний стремились справиться об их
самых дорогостоящих желаниях с тем, чтобы всё немедленно оплатить;
управляющие гостиниц разрешали везде бегать; горничные в номерах покупали
огромные порции мороженого, а очередной приятель Дженни старался
использовать все свое обаяние, чтобы ни в чем не вызвать негодование
капризниц. Но негодование так или иначе проявлялось, и продолжалось все до
тех пор, пока сама Венеция не влюбилась где-то в тринадцать лет и не поняла,
что имела в виду Парис, когда говорила:
Мы не должны ревновать Дженни. В
конце концов, если бы у нее не было друзей, то и нас никого здесь бы не
было
.
Парис исполнилось семнадцать, и Венеция с Индией не спорили, внезапно ощутив
ее уверенность в том, о чем она говорила. Она казалась им гораздо более
старшей и такой умудренной.
Как тебе швейцарская школа?
— завистливо
любопытствовала Венеция, восхищаясь сухощавой изящной фигурой Парис, ее
маленькой грудью и отливающими глянцем волосами. Во всяком случае, одевалась
Парис так, что одежда украшала ее, и если на ней не было школьной формы, то
она прибегала к помощи обширного гардероба, где калифорнийский спортивный
шик сочетался с французским стилем, а итальянский подбор красок заставлял
оборачиваться на нее. Она привила сестре умение различать безвкусицу, и хотя
Венеция клялась отказаться от пудингов, когда в школе с наступлением
холодных зимних дней продолжатся занятия, но Парис и ее стройная,
восхитительная, казалось, излучающая свет фигурка куда-то отдалялась в
Англии, а школьная еда становилась необыкновенно привлекательной. Пудинг же
был соблазнительнее, чем любые увещевания сестры. Ну, зачем же отказываться,
убеждала себя Венеция, и так продолжалось до тех пор, пока у нее не начал
пробуждаться интерес к противоположному полу. Вот тогда пудинги и щенки
растаяли для нее в дымке любовных грез, а миленькое пухленькое личико
утончилось, сделавшись хоть и угловатым, но скромным повторением
выразительного лица Дженни Хавен.
Не так уж и плохо было время, проведенное в школе Бёрч-Хаус, где большая
часть девочек происходила из семей военных и дипломатов, но когда она
переехала в Хескет, то пребывание там и каникулы стали куда как тягостнее.
Половину семестра там она провела в доме начальницы, на первом этаже, и,
несмотря на доброту мисс Ловелес, долгий уик-энд казался невыносимым. Кроме
того, девочки почему-то думали, что она шпионит в пользу директрисы и с
присущей юности жестокостью исключили ее из обычных девчоночьих компаний с
их поистине сестринскими привязанностями и крепкой дружбой. Конечно же, они
знали и про ее мать. Все разговоры мгновенно замолкали, когда она входила в
комнату, а долгие взгляды вместе с шепотом провожали ее, когда она выходила.
Только впоследствии узнала она о полуночном пиршестве, устроенном на
средства новичков, или о тайне Мелиссы Карр, осмелившейся пронести в школу
две бутылки шампанского. Венеция пребывала в отчаянии: ее так надежно
изолировали от всех школьных радостей, и если ей невозможно находиться со
всеми вместе, то пусть лучше она вернется в Лос-Анджелес, вернется к Дженни.
Но на ее отчаянные письма мать отвечала с не поддающимся логике
хладнокровием, посылая ей всякий раз коробку с восхитительными
калифорнийскими платьями от Теодора или Фреда Сигала, никак не похожими на
те, что носили остальные девочки. И Венеция не надевала их, боясь, что либо
ее засмеют, либо начнут завидовать.
Кэт Ланкастер буквально спасла ее от всего этого ужаса. Рано вернувшись
после уик-энда и обнаружив Венецию в одиночестве среди бестолково
выстроенного дома, что служил пристанищем для сорока других соучениц, Кэт
ощутила укол жалости и вины. Она не знала, какое чувство заставило ее
вернуться пораньше и толкнуло в спальню, где Венеция сидела на кровати одна-
одинешенька.
— О, Венни, — неожиданно для себя закричала она. — У меня
получился такой замечательный уик-энд, масса вкусной еды, и собаки были, как
обычно, просто прелесть, а мама забыла, что мы пригласили этих французов на
вечер в субботу, и мы уже в восемь были дома. Я уступила свою комнату, и
сама спала на полу в спальном мешке. Вот смеху-то! Мама с ума сошла —
позабыла и то, что мы пригласили на ужин епископа, а в кладовке
ничегошеньки. А у епископа слабость — хорошо поесть. В холодильнике лишь
замороженный кусок. Знаешь, что она сделала? Накачала его лошадиной дозой
джина, а сама полетела на кухню, чтобы быстренько приготовить что-нибудь и,
конечно, сварила то единственное, что было в холодильнике — мясо, которое мы
берем у мясника специально для собак. Добавила травки, полбутылки красного
вина, подала, и через сорок минут епископ говорил, что никогда не пробовал
мяса, приготовленного настолько замечательно. Представляешь, он ел мясо для
собак! — засмеялась Кэт. — Единственное, что беспокоило нас — то,
что мы тоже должны были есть, зная, что мы едим!
Незаметно для себя, Венеция стала смеяться вместе с Кэт.
— Ужасный был вкус?
— Да нет, ничего, только эта винная добавка, по-моему, все испортила.
Что ты делаешь в следующий уик-энд?
Кэт откинулась на кровать Венеции, рассматривая ее из-под полуприкрытых век.
Действительно, хорошенькая, думала Кэт, но с такой матерью, как у нее, кто
бы не был таким? Она вспомнила о своей матери, Лидии. Продолговатое, изящной
лепки лицо, широкая улыбка, ясные, проницательные зеленоватые глаза и волны
рыжеватых волос. Скорее привлекательная, чем красивая, но, хотя казалось,
что она никогда над этим не задумывалась, всегда выглядела почти красавицей.
Прогуливала ли она собак в зеленых туфлях с высокими каблуками от
Веллингтона, одетая в такой же зеленый жилет, или одевалась в тафту и шифон
к очередному обеду, она неизменно обладала качеством
подлинности
. Тем
самым, которого напрочь была лишена Венеция. Она нигде не была своей.
Американка ли она? Или же все-таки англичанка? Кэт почувствовала себя еще
более виноватой — они не позволили ей стать англичанкой, и все проведенное в
школе время та оставалась одна. Раз в году Венеция уезжает к матери в
Калифорнию или накоротке встречается с ней и с двумя сестрами в Европе. Вот
и все, что Кэт знала о ней.
— Венни, — вдруг сказала она, внезапно поднявшись и обняв
колени, — почему бы тебе не поехать ко мне домой, когда будет большой
отпуск — это через неделю — сразу после экзаменов? У нас готовится праздник.
Озадаченная Венеция смотрела на нее во все глаза. Та назвала ее
Венни
, у
нее, кажется, появилась подруга. Кэт пригласила ее домой на каникулы, и у
нее изменилась жизнь.
Венеция спокойно нежилась в ванне — вода становилась прохладнее — когда звон
дверного колокольчика вторгся в ее воспоминания. Она вскочила,
забеспокоившись. Господи, гости уже на пороге, а она даже не одета! И что ей
лучше надеть? Девушка быстро вытерлась и подбежала к шкафу. Сегодня вечером
все гости—люди старше ее. Кэт ушла в театр, а это значит, что Венеция будет
единственной юной особой. Раздумывать некогда, надо бежать на кухню, чтобы
там за всем присмотреть. Оставался слабый проблеск надежды, что вернется Мария-
Тереза, чтобы помочь. Как не хочется, чтобы почетный гость узнал, что она
американка, внезапно решила Венеция. Сегодня вечером ей хотелось бы стать
настоящей англичанкой, Ланкастер, а не Хавен. Гофрированные розовые оборки
от Лауры Эшли выглядели чересчур уж по-деревенски, да и красный шелк от
Джорджо облегал ее так, что одно плечо оголилось слишком уж на манер Беверли-
Хиллз. Оставить этот эксцентричный, кремового цвета жилет от Джозефа с
шелковыми серыми вставками? Или надеть этот желтый, традиционный, давнишний
любимец, в котором она всегда чувствовала себя удобно? Венеция колебалась,
который выбрать из двух. Ох, черт с ним, подумала девушка, хватая кремовый,
почему бы и не выглядеть эксцентричной, в конце концов, ведь она — одна из
Ланкастеров! Венеция провела по векам сверкающие розовые линии, подкрасила
розовым резко выступающие угловатые скулы и превратила свой хорошенький
ротик в расцветший розовый лепесток. В какой-то момент она заколебалась, не
раскрасить ли ей и белокурые волосы розовым, испытывая острое побуждение
шокировать гостей, с полнейшим избытком юности, украшающей себя так, как ей
хочется и не заботящейся о том, кто что подумает. Лидия внимания не обратит,
зато на американца это сможет произвести впечатление, и она решила не делать
так. Было самое время, чтобы проскользнуть на кухню и убедиться, что Мария-
Тереза все-таки вернулась, и возникла возможность передохнуть. Плоды авокадо
покоились в печи, указания о том, что вынимать их надо через пятнадцать
минут, даны, и Венеция окончательно освободилась от всех забот.
Гостиная гудела от вежливого щебетания и раздававшихся там и сям истинно
английских высокоголосых женских смешков и милых джентльменских
комплиментов, в оборотах которых ощущалось, что произносившие их прошли
хорошую школу публичных выступлений. Венеция остановилась в дверях, зорко
оглядывая сцену. На обедах Лидии никогда не пахло чопорностью, раскованность
присутствовала с самого начала. Строгие костюмы не мешали свободному
общению, а большинству из гостей, без сомнения, было не более двадцати и
одеты они все были тоже
правильно
. В своем артистическом жилете Венеция
ощутила себя вдруг довольно неловко.
Один из стоящих в стороне мужчин показался ей буквально выходцем с другой
планеты. И было это вовсе не потому, что рубашку его покрывали два ряда
рюшей, видимых в великолепном разрезе пиджака, нет, притягивало именно его
лицо. И, хотя Венеция старательно скользила взглядом по всей комнате, она не
могла не отметить его вызывающего обаяния.
— Ах, Венни, дорогая, — Лидия поспешила к ней. — Иди и
познакомься с мистером МакБейном. — С улыбкой она повернула ее к
блестящему молодому человеку.
— Это Венеция Хавен, наша
постоялица
, — мило объявила
она, — и также — к счастью для вас — хозяйка сегодняшнего вечера.
Венеция, это Морган МакБейн.
— О... — Венеция растерянно улыбнулась, — но я думала... вы
же должны быть старше? — озадаченно спросила она. Сильная теплая рука
Моргана МакБейна держала ее руку.
— К сожалению, мой отец не смог прибыть и прислал меня в качестве
заместителя. Чему я очень рад.
Восхитительный свет его глаз, таких же голубых, как у нее. Венеция
непроизвольно улыбается в ответ, душа ее витает где-то в эмпиреях. А какие у
него, прямые и светлые волосы, будто выжжены ярким солнцем, а кожа такая
загорелая... Он выглядит, думала она, как настоящий американец, что ходит
под парусом и на удивление хорошо плавает...
— Так это вы приготовили этот чудный стол? — в его глубоком голосе
слышалась озадаченность.
Венеция рассмеялась:
— Да, надеюсь, вы получите удовольствие от обеда.
— Уверен, так оно и будет, но обещайте, что сядете рядом со
мной... — Жестом заговорщика он указал на прочих гостей. —
Догадываюсь, что мне потребуется здесь некоторая помощь.
Венеция, колеблясь, смотрела на него разрушительным взглядом больших глаз
Дженни Хавен.
— Посмотрю, что я смогу сделать, — неопределенно пообещала она.
Затем с достоинством прошла в гостиную, чтобы расставить стулья для гостей,
и далее — на кухню, где оставленные в печи плоды авокадо были уже почти
готовы. Внезапно она ощутила, как хороша жизнь.
Париж Амадео Витрацци опоздал только на пятнадцать минут. Неплохо для итальянца,
подумала Парис, разливая шотландский виски для гостя и кампари с содовой для
себя. Она бросила на нег
...Закладка в соц.сетях
