Жанр: Мемуары
Солдат трех армий
... все большее число сторонников, вызывали настороженность со
стороны бдительных журналистов как за границей, так и в ФРГ. Все большее число
наблюдателей обращало внимание на рост угрозы неонацизма.
Об этой нарастающей опасности писала 25 февраля 1960 года "Нойе Рейн цайтунг",
сочувствующая социал-демократической партии: "Если бы вы после многолетнего пребывания
на мирных островах в южных морях вернулись домой в ФРГ, то за одни сутки пришли бы к
выводу: завтра будут стрелять, завтра начнется война".
Это не было преувеличением. Само министерство обороны ФРГ дало тому доказательства
на свой манер, когда в "Информационном бюллетене для армии" № 2 за 1960 год заявило:
"Германия разделена. ФРГ выступает в качестве представителя всей Германии.
Стремление к единству не прекращается в нашем народе. Таким образом, ФРГ безусловно
представляет собой "очаг беспокойства", потому что, пока Германия разделена, на земле
никогда не будет устойчивого мира".
Такая политика - начиная с раскола Германии, через безграничное вооружение, вплоть
до угрозы насильственного объединения - не сулит ничего хорошего всем нам, Европе, всему
миру; я открыто ей противился. Пора было положить конец пассивному подчинению.
Был конец марта. Офицеры по связи с прессой собрались в Карлсруэ, чтобы ознакомиться
с новыми директивами. Я ожидал, что на это совещание также прибудет приглашенный мною
Адельберт Вайнштейн, военный обозреватель "Франкфуртер альгемайне цайтунг". Этот
бывший майор и офицер генштаба старого вермахта в начале года основал Союз резервистов
бундесвера и в почти ультимативно составленном письме просил командиров корпусов
бундесвера поддержать его начинание. Господин Вайшнтейн не явился на совещание, вместо
себя он прислал двух членов президиума союза, господ Парча и Хувига. Они сами себя
разоблачили; видимо, эти господа полагали, что на собрании офицеров они в "своем тесном
кругу".
Согласно их планам, все солдаты, отбывшие службу в бундесвере, должны быть
"охвачены" и надо их на еженедельных учениях под командой унтер-офицеров и офицеров
бундесвера "держать в готовности"; таким образом будет создан огромный резерв бундесвера.
Представители союза предлагали сформировать "ополчение" и ссылались на пример
Швейцарии. То и дело слышались слова: "территориальная оборона", "войска гражданской
обороны". Это "ополчение", недоступное для "вредного влияния профсоюзов", должно было
стать "успокоительным фактором" в случае чрезвычайного положения внутри страны или
вовне ее.
Лишь немногие из моих офицеров разгадали, что эти планы имеют в виду формирование
войск для борьбы против антимилитаристских выступлений в Западной Германии, создание
военизированных отрядов, действующих против рабочих и других миролюбивых и
демократических сил. На собрании большинство офицеров не поняло также, что этот Союз
резервистов, к тому же стремившийся объединить все прочие солдатские организации, основан
только для того, чтобы еще более милитаризовать общественную жизнь в ФРГ, а наименование
Союз резервистов служит лишь для маскировки всей затеи, причем Вайнштейн - лишь
персонаж, действующий по особому поручению.
Впрочем, некоторые офицеры по связи с прессой уже были настроены критически и не
столь смиренно, как хотелось бы Бонну, Я приметил это по выражению лиц. Достаточно было
искры, чтобы огонь вспыхнул. Этой искрой послужили мои слова, когда я с возмущением
крикнул милитаристам в штатском обличье Парчу и Хувигу:
- Господа, ведь это не что иное, как новый вариант "черного рейхсвера"! Я это
решительно отвергаю.
Не давая этим "ополченцам" возможности опомниться от изумления, я открыл дискуссию
и предоставил слово моим офицерам. Тут разразилась буря. Посыпались вопросы, возражения,
протесты. Выступали не все; но у тех, кто брал слово, было что сказать. В клубе повеяло
свежим ветром. Я был счастлив.
Один из докладчиков от союза употребил выражение "человеческий материал". Молодой
капитан крикнул ему в ответ:
- Времена изменились! Я знаю, что есть люди и есть "материал". Извольте и вы усвоить
это различие!
Другие офицеры отклонили планы союза лишь по той простой причине, что опасались
чрезмерной нагрузки по воскресеньям.
Однако пожилой майор вступил в спор, оставаясь в рамках существа дела, но высказался
крайне резко. Он говорил, что не намерен принимать участие в незаконных мероприятиях,
которые в бундестаге не обсуждались и им не утверждены.
Оба вояки, присланные союзом, сильно растерялись; они пытались утихомирить бурю
протестов невнятными и вялыми обещаниями. Но после выступления майора их лица засияли,
и, словно пай-мальчики, свалившие вину на классного старосту, они объявили, к нашему
удивлению:
- Пожалуйста, не волнуйтесь! Все мероприятия, включая финансирование со стороны
бундесвера, обсуждены и согласованы с господином министром Штраусом и генералом
Хойзингером.
Это признание только подлило масла в огонь. Теперь лишь были повторены самые
выразительные протесты, но на сей раз уже с открытыми нападками на Франца Йозефа
Штрауса. "Беззаконие", "нарушение конституции", "типичный комбинатор" - таковы
наиболее мягкие выражения. Мало-помалу атмосфера накалилась. Ничего подобного я еще не
наблюдал.
За несколько дней до этого совещания мой добрый приятель в Бонне, ознакомившийся с
повесткой совещания, предупредил меня по телефону:
- Оставьте вайнштейновский союз в покое, это щепетильное дело!
- Почему же? Ведь господин Вайнштейн потребовал, чтобы мы ему оказали содействие.
Я даже читал в газетах об основании этого союза. Что же в этом щепетильного?
- Я ничего больше не могу вам сказать, господии Винцер. Но на вашем месте я бы
по-иному организовал это мероприятие. Лучше всего отделайтесь от Вайнштейна!
Послушайтесь моего совета! Держитесь от него подальше!
Эти намеки разожгли мое любопытство. Мне захотелось понять, в чем суть. Так как было
принято при обсуждении сложных вопросов совершенно официально записывать все
выступления на магнитофонную ленту, чтобы на всякий случай имелся протокол дискуссии, то
я приказал это сделать. Дискуссия происходила при включенном магнитофоне, о чем я заранее
предупредил участников совещания.
Но то, что обычно бывает проявлением предусмотрительности, на этот раз обратилось в
свою противоположность. Магнитофонные ленты, которые в качестве служебного материала
хранились в архиве, могли сыграть роль свидетельских показаний, направленных против нас.
Поэтому я приказал фельдфебелю отдать ленты мне и забрал к себе на квартиру, чтобы снова
прокрутить их и спокойно прослушать. Эта инстинктивная реакция после волнений бурного
совещания оказалась, как обнаружилось впоследствии, очень полезной.
Прошло некоторое время. Причин для тревоги не было.
Но однажды Штраус затребовал подробный доклад о дискуссии; вероятно, он уже что-то
прослышал. Я послал ему доклад, и притом весьма обстоятельный. Но в нем не были
приведены фамилии, которые ему хотелось узнать.
Снова прошло несколько дней.
Я еще имел право на неиспользованную часть отпуска за прошлый год; отпуск был мне
предоставлен незамедлительно. И все же меня не оставляло чувство тревоги: что-то должно
было случиться. Мне был знаком буйный нрав Штрауса, и я понимал, что он не удовлетворится
моим докладом.
Потом наступил тот день, когда я отправился на прогулку и оказался у здания нашего
штаба. День, как все другие. Но то был последний день моей службы в бундесвере.
Наконец раздался телефонный звонок из министерства с предупреждением, что Штраус
затребовал магнитофонную запись.
Наступил решающий момент. Замысел, который я давно вынашивал, надо было
претворить в жизнь.
Вот тогда-то и состоялась поездка в машине в бурную дождливую ночь, переезд через
границу, а там на земле Германской Демократической Республики у меня вырвался вздох
облегчения.
Мы приближались к Берлину. Не имело смысла навещать в Берлине моего брата,
"кронпринца" нашей семьи. Он ничем не отличался от многих других граждан ФРГ. Они
видели лишь - порой хуже, порой лучше подготовленное - зрелище, которое им показывали
на сцене, а за кулисы они не заглядывали. Они наслаждались "спектаклем", разыгрывавшимся
перед ними на подмостках, и аплодировали исполнителям, кое-как приукрашенным дешевым
гримом. Зрители не замечали траченные молью дыры на пестрых костюмах, взятых из древнего
реквизита. Они даже не слышали голоса суфлера. Нет, не имело никакого смысла разговаривать
с моим братом.
Я бы охотно посетил могилу моих родителей на кладбище Вальдфридхоф в Далеме; но я
должен был считаться с тем, что органы ведомства по охране конституции и другие боннские
учреждения, противозаконно действовавшие в Западном Берлине, уже были предупреждены по
телефону или радио.
Я остановился на развилке; направо и налево дорога вела в Берлин. Несколько в стороне
стояла машина патруля народной полиции. Я вышел из автомобиля, направился на другую
сторону к "белым мышам" и спросил, в какую сторону я должен ехать, чтобы попасть в
Восточный Берлин. Они вежливо откозыряли, и один из них показал налево. Я посмотрел в
указанном направлении, прочел надпись на большом щите и сказал:
- Вероятно, вы ошиблись, я желал бы попасть в Восточный Берлин.
Тогда они все трое показали налево. Я сделал новую попытку:
- Вы, очевидно, неправильно меня поняли, нам нужно в Восточный Берлин.
Они глядели на меня так, словно усомнились, в здравом ли я уме. Затем я услышал голос
водителя:
- Послушайте, вы что, читать не умеете? Там же ясно все написано крупными буквами.
Надпись на щите гласила: "К демократическому сектору".
Пользуясь тем словарным запасом, который в меня вдалбливали многие годы, я привык со
словом "демократический" обязательно сочетать слово "Запад", но как раз к этой "западной
демократии" я никоим образом не хотел возвращаться.
Новая родина - ГДР
Утверждение подданства Германской Демократической Республики зависит от решения
ряда инстанций; вскоре я прошел этот путь и получил права гражданства. А Бонн и
западногерманская печать еще гадали о том, где я могу находиться и куда попали
магнитофонные ленты. На случай, если я все же вернусь - хотя бы с опозданием - к своему
рабочему столу из путешествия по Италии, газетная информация обо мне подавалась в
относительно объективных тонах. Обсуждалась последняя выданная мне характеристика и
отмечалось, что в некоторых военно-политических вопросах я иногда "создавал трудности" и
позволял себе критические высказывания. Меня весьма позабавили комментарии газеты
"Гамбургер абендблат", которая в духе западной прессы дала обо мне такой отзыв:
"...начальники и товарищи любили очаровательного майора с посеребренными сединой
висками и светскими манерами.
Его считали офицером, преданным своему долгу. Тем сильнее теперь общая
растерянность".
Растерянность достигла высшей точки, когда 8 июля 1960 года на международной
пресс-конференции я предал гласности материалы о политике Бонна, а на карте
продемонстрировал, какие политические и военные цели и задачи ставят перед собой
реваншисты. О бдительности ответственных лиц в ГДР свидетельствует то обстоятельство, что
большинство этих данных им было давно известно. В Бонне все неизменно опровергалось; я
испытал довольно своеобразное чувство удовлетворения, когда всего через несколько недель
генералитет бундесвера в Киле откровенно изложил в "памятной записке" свои требования о
предоставлении атомного оружия.
Ровно через год после этой пресс-конференции новым подтверждением моих слов явились
выступления "Нью-Йорк геральд трибюн" и гамбургской "Вельт". которые 29 и 30 мая 1961
года опубликовали подробности планов НАТО по "освобождению" Западного Берлина.
Мои выступления перед мировой печатью, очевидно, весьма обозлили Франца Йозефа
Штрауса.
Он приказал явиться в Бонн на допрос офицерам по связи с прессой, участвовавшим в
организованном мною совещании в Карлсруэ. Но ни один из них не выдал ораторов,
выступавших в "дискуссии о Вайнштейне". Всю вину свалили на меня, поскольку Штраус уже
не мог до меня добраться. Зато министр приказал оклеветать того, кто до сих пор считался
"офицером, преданным своему долгу". Ничего иного я и не ждал, ведь я знал уловки, к
которым прибегают организаторы психологической войны; не так давно мне самому
предлагали - вопреки моим убеждениям - очернить генерала Штудэнта лишь потому, что он
высказался против атомной бомбы.
Штраус и пресса пустили в ход все средства, чтобы со мной расправиться. Но в ответ я
предъявил права на свое имущество. В результате через полгода после моего переселения мне
доставили его в контейнере. Я получил даже принадлежавшие мне три комплекта военной
формы офицера бундесвера, так как я считался "военнослужащим, приобретающим
обмундирование за свой счет". Превосходный парадный мундир я подарил военному музею
Национальной народной армии в Потсдаме.
Из многих вопросов, заданных мне на пресс-конференции, я считал бы нужным
упомянуть вопрос канадского журналиста. Он спросил, был ли я в советском плену.
Он, несомненно, ожидал, что я отвечу утвердительно; это дало бы ему возможность
утверждать, что меня "завербовали" в Советском Союзе. Мой ответ отбил у него охоту задавать
еще вопросы. Я заявил:
- Должен вам сказать, что, к моему сожалению, я прошел начальный курс демократии в
британском плену.
Среди присутствовавших я приметил знакомых мне известных западногерманских
журналистов. Некоторые из них, слушая мое сообщение, неодобрительно покачивали головой.
Однако дальнейший ход событий показал, насколько я был прав, когда, основываясь лишь на
собственном опыте, своих наблюдениях и соображениях, предупреждал об угрозе, какую
представляет милитаризованная Западная Германия.
Сейчас уже перестали быть тайной многие мероприятия по вооружению, которые были
засекречены, когда я служил в бундесвере, и до некоторой степени напоминали секретное
развертывание рейхсвера в прошлом. А в настоящее время уже новые, еще более опасные
проекты и планы хранятся в сейфах боннской казармы Эрмекайль. Много лет Бонн старался
скрыть от общественности подлинный характер бундесвера и его задач и прикрывался маской
демократии, но теперь на Рейне уже давно говорят об этом с циничной откровенностью.
Во всяком случае, я счастлив, что обрел новую родину в Германской Демократической
Республике, в том германском государстве, существование которого мои прежние
политические и военные начальники бессмысленно отрицали. Я считаю не только политически
крайне неразумной, но по своим возможным последствиям трагической и вредной позицию тех
боннских политиков, которые вопреки стремлению западногерманского населения к
взаимопониманию все еще пытаются отрицать реальный факт существования двух немецких
государств.
После пресс-конференции 8 июля 1960 года я получил много писем. Первое письмо было
от Людвига Ренна. В сердечной форме он писал мне, что и он когда-то отказался от своего
прошлого, и высказал пожелание, чтобы мне, как и ему в свое время, удалось приобрести на
новой родине новых и лучших друзей. Я испытал гордость и радость, читая строки письма,
написанного бывшим офицером и дворянином, который после первой мировой войны нашел
путь к своему народу.
Примерно через год, 15 июня 1961 года, я присутствовал на пресс-конференции в Доме
министерств, на которой председатель Государственного совета Вальтер Ульбрихт говорил о
путях решения германской проблемы. В переполненном зале присутствовали журналисты с
Востока и Запада. Я тогда выступал в качестве комментатора "Фольксштимме" в
Карл-Маркс-Штадте. На пресс-конференции все журналисты наперебой задавали различные
вопросы, и мне стоило немалого труда привлечь внимание к себе.
- Господин председатель Государственного совета, - спросил я, - вы говорили о
военной нейтрализации Германии. Разрешите спросить, как себе представляет правительство
ГДР подобную нейтрализацию?
Западногерманские журналисты с удивлением оглянулись в мою сторону. По их
представлениям, я давным-давно "выжатый лимон" и прозябаю в глуши. А между тем я здесь
выступаю в качестве их коллеги, но из другого лагеря. Они еще больше удивились, когда
Вальтер Ульбрихт сказал в ответ:
- Интересно, что вопрос этот задал именно бывший майор западногерманской армии
НАТО.
Я изумился не менее, чем западногерманские журналисты. Этот государственный деятель,
который за свою жизнь, наполненную борьбой и трудом, узнал такое большое число людей и
которому чуть не каждый день представляются новые, прибывающие изо всех стран света
люди, вспомнил, кто я такой. Я был глубоко тронут.
Затем Вальтер Ульбрихт разъяснил:
- Военная нейтрализация, разумеется, означает, что все иностранные войска должны
быть выведены из обоих германских государств, что больше не будет никаких военных баз: это
значит, что немецкому народу не будут причинять беспокойство и угрожать какие-либо виды
вооружений - атомное и тому подобное. Военная нейтрализация - наилучший путь для
немецкого народа. Он сможет мирно заниматься своим трудом.
Эти слова глубоко запали мне в душу. Передо мной предстала цель, достижению которой
и я хотел содействовать в меру моих скромных сил, потому что был старым солдатом, который,
служа в трех армиях, проникнутых милитаристским духом, действовал прежде во вред
интересам своего народа и всеобщего мира. Я хотел способствовать устранению препятствий,
стоящих на пути к столь неотложно необходимому соглашению между обоими немецкими
государствами, я желал предупредить об опасности третьей мировой войны и бороться за дело
мира. В дальнейшем пресса, радио и телевидение ГДР открыли передо мной широкие
возможности для деятельности, к которой я стремился. С особенной любовью работал я над
серией передач "Новая родина - ГДР"; замысел этот возник у меня под влиянием письма
Людвига Ренна. Благодаря поддержке германского телевидения и коллектива сотрудников,
сопровождавших меня в поездках, я подготовил, в частности, такие передачи:
1. "Встреча в Веймаре"; имеется в виду встреча с обер-бургомистром этого города
гуманистических традиций с полковником в отставке Луитпольдом Штейдле.
2. "Мост" - репортаж с Лейпцигской ярмарки; по ходу этой передачи бывшие
западногерманские журналисты беседовали с вице-президентом внештнеторговой палаты ГДР,
бывшим депутатом бундестага Шмидтом-Виттмаком о торговых связях, сближающих народы.
3. "Посещение Потсдама" - репортаж о посещении военного музея Национальной
народной армии бывшими офицерами бундесвера.
4. "Письма с той стороны" - передача, содержавшая поучительные образцы переписки
бывших офицеров бундесвера с их прежними товарищами.
5. "Акулы и мелкая рыбешка" - передача с футбольного матча двух команд,
составленных из солдат бундесвера, которые всего за неделю до того попросили убежища в
ГДР.
6. "Правильно выбранное судно" - короткометражный фильм, снятый в Ростоке с
участием Штепарта, который в Киле списался на берег с подводной лодки "Акула" и занялся
полезной деятельностью на верфи "Нептун" в Ростоке.
Среди писем, полученных мной после пресс-конференции в 1960 году, были десятки
писем бывших солдат вермахта, служивших под моим началом как командира роты или
командира дивизиона. Мне довелось впоследствии навестить многих из них. Я обнаружил, что
всем им живется хорошо, и это меня навело на мысль подготовить передачу "Где ты,
товарищ?".
Знакомясь с тем, как сложилась жизнь этих бывших солдат, я особенно хорошо понял,
какой смысл имеет понятие "Новая родина - ГДР" не только для переселенцев, но и для
каждого нашего гражданина.
Само собой разумеется, что я заинтересовался судьбой бывших членов Национального
комитета "Свободная Германия"; я имел представление об их прежней деятельности только по
листовкам, а об их теперешних занятиях - по скупым сообщениям, которыми я располагал в
качестве офицера по связи с прессой. Поэтому я был весьма признателен председателю Союза
бывших офицеров генерал-майору в отставке д-ру Отто Корфесу за то, что он пригласил меня
на товарищескую беседу.
Я имел также возможность получить информацию во время моего пребывания в Веймаре,
когда Луитпольд Штейдле посвятил ряд вечеров рассказам о работе Национального комитета.
Уже отвечая на мой первый вопрос о том, как он пришел к мысли о создании комитета,
полковник Штейдле в немногих словах вскрыл самую суть политических проблем, возникших в
прошлом, но и теперь сохранивших свое значение:
- Тогда встретились и поняли друг друга немцы, разделенные многими фронтами. Эти
люди были единодушны в Своем глубоком возмущении гитлеровским режимом. Эта встреча и
возникшее между нами взаимопонимание стали нашей программой. Войну следовало кончить
как можно скорее, и мы уже думали о том, какой будет новая, миролюбивая Германия.
Напрашивается сопоставление между тогдашним Национальным комитетом и нынешним
Национальным фронтом демократической Германии.
Я мог убедиться в справедливости такого сопоставления на всех тех собраниях и встречах,
в которых я принимал участие в качестве журналиста или гостя. Те самые группировки,
которые под влиянием опыта войны и политических убеждений сплотились в Национальном
комитете, теперь в совершенно иных условиях продолжали свою совместную деятельность.
Стало естественным явлением, что злободневные вопросы обсуждают рабочие, лица различных
профессий, ученые и бывшие офицеры, причем обсуждение ведется до тех пор, пока будет
найдено решение, приемлемое для всех участников. В центре внимания неизменно находились
интересы страны, а тем самым - и всеобщее благополучие; это общее благополучие
наилучшим образом обеспечивалось постоянными усилиями правительства, стремившегося
сохранить мир и экономически, а следовательно, и политически укрепить республику.
Такое сотрудничество всех общественных сил в Национальном фронте демократической
Германии не только воспринималось мною как нечто бесспорно положительное, но сначала
было для меня новинкой и неожиданностью. В ФРГ, будучи изолирован от ГДР и находясь под
влиянием пропаганды, я представлял себе несколько иной и более прямолинейной политику
первого рабоче-крестьянского государства и диктатуры пролетариата. Как человек,
политически мало искушенный, но уже понимавший некоторые элементарные истины, я был
бы удовлетворен уже тем, что главенствующую роль в руководстве и тем самым в
строительстве жизни страны играет подавляющее большинство нации, а именно трудящееся
население. Но я увидел нечто большее.
Я узнал, что ученые причислены к трудящимся, что рабочие участвуют в решении
вопросов, касающихся работы предприятия, а бывшие офицеры, ставшие людьми с новым
мировоззрением, вносят свой вклад в общее дело в соответствии со своими знаниями и
способностями; однако наибольшее впечатление произвело на меня то, что перед каждым
человеком открыты безграничные возможности развития, независимо от происхождения или
материального достатка; такие достижения, да еще облеченные в такую форму, явились для
меня полной неожиданностью.
Меня поразила атмосфера, царящая в обществе, и то, как люди относятся друг к другу и
как между собой беседуют профессора, солдаты и офицеры Национальной народной армии. Со
всем этим не имели ничего общего товарищеские отношения в военных условиях, когда порой
стирались сословные различия. Вспоминая прошлое, я понял всю свою тогдашнюю
ограниченность, когда я считал особым проявлением "народной общности" то, что я делил со
своим связным последнюю сигарету. Что из этого вышло и что из этого сохранилось? Так
называемый "боевой товарищ" лишь потому снова получил хождение, что нужно использовать
его опыт участия в войне на Востоке. Тем важнее, что тесная связь между людьми, которую я
увидел в ГДР, служила совсем иным, гораздо более достойным целям.
Я видел, как создавались детские сады, каких в ФРГ и днем с фонарем не сыщешь.
Они возникали благодаря государственной помощи и энтузиазму, труду и энергии
работников государственных предприятий. Я наблюдал, с каким усердием ежегодно собирают
урожай и как округа и районы сотрудничают, передавая друг другу машины и трактористов. Я
был свидетелем того, как на некоторых предприятиях рабочие принимали решение отработать
дополнительную смену, чтобы помочь рабочим других стран, борющимся за свое
существование.
Когда знакомишься с достижениями, имеющими столь глубокое положительное значение,
тяжело вспоминать о том, какого напряжения сил от нас требовали и сколько мы отдали сил во
время войны. Можно ли теперь вспоминать, да еще с самодовольством, какие-либо удачные
военные операции, если все они преследовали только одну цель - разрушение? Говорить об
этом имеет смысл лишь для того, чтобы напомнить, сколько энергии было затрачено и какие
огромные материальные ценности расходовались исключительно ради уничтожения!
Нас за это награждали; давали ордена и грамоты. Поймут ли мои коллеги по бундесверу,
что рабочий в ГДР с гораздо большим правом, чем они, гордится простой медалью, полученной
за рационализаторские предложения или высокие показатели в труде? Способны ли вообще в
этом разобраться люди, которые все еще горделиво носят свои военные знаки отличия, а в
качестве единственного оправдания ссылаются на то, что свастику они, мол, сняли? Я могу
лишь выразить надежду, что и перед ними когда-нибудь встанет вопрос - почему и для чего, и
тогда они научатся отличать созидание от разрушения.
Все эти проблемы были затронуты в моих беседах с генерал-майором д-ром Корфесом.
Для него, конечно, было чем-то вполне естественным все то, что я воспринимал с таким
изумлением, словно пришелец с другой планеты. Он терпеливо разъяснял мне также, чем
вызываются трудности, которые я заметил в разных областях жизни. Мне стало ясно, в каких
различных условиях начиналось после войны развитие обоих германских государств. Но
особенно интересно было д-ру Корфесу услышать, что я отвечу на вопрос, который он мне
поставил без всяких обиняков:
- Объясните мне, пожалуйста, почем
...Закладка в соц.сетях
