Жанр: Мемуары
Солдат трех армий
..., что вашим последним возражением вы лишь подтвердили, что
моя критика вашего критиканства вполне обоснованна. Благодарю, можете идти.
Откланявшись, как положено, я направился к двери, но потом снова вернулся к столу. Оба
смотрели на меня с возмущением.
- Вы хотите еще что-то доложить?
- Одну минуту, господин полковник. Ведь вы приказали мне явиться, чтобы ознакомить
меня с характеристикой. Не могу ли я по крайней мере ее подписать?
Очевидно, происшедший между нами разговор отвлек его от первоначального намерения.
Со вздохом он вынул папку, открыл ее и прочел мне то, над чем он и начальник первого отдела
колдовали последние дни.
После столь грубой критики моего поведения я мог кое-чего ожидать. Однако то, что я
услышал, удивило меня. В предъявленном мне документе было засвидетельствовано, что я
часто тружусь больше, чем полагается по службе, и никогда не роптал, если необходимо было
работать несколько вечеров подряд, что я всегда добросовестно выполнял задания, а мое
поведение по отношению к начальникам и подчиненным всегда было корректно, что я себя
оправдал и на других участках работы, в частности в группе наземных сооружений и в качестве
заместителя начальника отдела А-2, и, следовательно, нет препятствий против моего
дальнейшего продвижения по службе.
Действительно, я мог быть доволен такой характеристикой, даже если бы она должна
была стать "некрологом" в случае моего ухода. Пока я об этом думал, раздался голос
полковника:
- Ну-с, намерены вы и здесь что-либо критиковать?
Я подписал, не говоря ни слова. Он правильно подвел итог. Отдельные позиции и общий
счет не могли вызвать возражений. Таков он и был, наш начальник штаба. Однако полковник
Алдингер допустил такую же ошибку, какую совершает всякая электронно-вычислительная
машина, если в нее была заложена лишь часть необходимых данных. Он вел счет механически,
поэтому расчет в целом оказался ошибочным.
Не вернулись на базу
22 октября 1959 года здание нашего штаба напоминало растревоженный пчелиный улей.
Особенное волнение царило в третьем - оперативном - отделе. Не вернулись на базу два
самолета истребительно-бомбардировочной авиационной эскадры, размещенной в
Меммингене, в Альгейе. В последний раз эти машины видели на экране радарной станции
авиационной базы в Фюрстенфельдбрюке; затем уже ни одна станция не имела возможности
определить их местонахождение. Внезапно прервалась и радиосвязь. Горючее на этих
реактивных самолетах давно должно было кончиться, следовательно, они либо сделали
вынужденную посадку, либо потерпели аварию.
Уже ночью начались поиски. Рано утром взлетели вертолеты и стали систематически
просматривать местность. Безрезультатно.
Ко всем базам НАТО обратились с просьбой во время учебных и обычных вылетов
обратить внимание на возможные районы аварии. Из расположенных там немецких и
американских гарнизонов выступили поисковые группы, чтобы прочесать пограничные
баварские леса, во многих местах недоступные.
Телефоны трезвонили, телетайпы постукивали, радиограммы неслись сквозь эфир одна за
другой. В полиции была объявлена тревога. Непрерывно поступала информация от населения.
Одни видели, как машины круто поднялись ввысь, другие - как они пикировали; некоторые
даже слышали глухие взрывы, - и все в разных местах, но многие одновременно. Все
сообщения следовало проверить, и все они, очевидно, оказались неосновательными.
Прошло два дня, но следов самолетов не обнаружили. Мне пришлось быть дежурным
офицером по штабу, следовательно, я должен был оставаться в штабе после окончания рабочего
дня до следующего утра, должен был отзываться на все телефонные звонки, принимать
телеграммы и почту, доставляемую связистами, и в случае тревоги принимать необходимые
меры. Как правило, мало что случалось. По временам происходили обычные переговоры с
Бонном или с каким-либо пунктом НАТО для проверки линии связи. При этом бойко
разговаривали на непонятном ломаном языке. В зоне расположения войск НАТО "Центральная
Европа" находились две воздушные армии: на севере - 2-е объединенное тактическое
авиационное командование с подразделениями англичан, голландцев, бельгийцев и бундесвера;
на юге - 4-е командование с эскадрами США, Канады, Франции, а также бундесвера.
Командным языком был английский; это приводило порой к веселым, а порой и к серьезным
недоразумениям. Ведь американское произношение отличалось от нашего школьного
английского языка примерно как северогерманский или нижненемецкий говор от баварского.
С дежурным офицером по штабу легко мог приключиться такой казус, что, поговорив с
представителями стран - участниц НАТО, он так и не понимал, чего они, собственно, хотели.
Теперь я оказался на очереди. Я почти не выпускал из рук телефонной трубки. Различные
штабы непрерывно справлялись о положении дел, и не было ни одного журналиста, который не
звонил бы много раз в надежде первым что-либо узнать и продать новость.
- Ведь машины не растворились в воздухе?
- Конечно, нет.
- В таком случае их должны найти.
- Я того же мнения.
- Но ведь следов не обнаружено?
- Ни малейшего, но мы продолжаем поиски.
- Где их ищут?
- Повсюду.
- Что же это за система радаров, если два самолёта могут попросту исчезнуть!
- Сожалею, но тем не менее это случилось.
- Имеете ли вы какое-либо представление о том, где они могли оказаться?
- Лишь приблизительно.
Я сказал слишком много. Последовала мгновенная реакция.
- Скажите же скорее, где приблизительно они находятся?
- Где-то в ФРГ.
Он не отставал.
- Обещайте мне позвонить, когда машины найдутся!
- Нет. Я не могу информировать каждую газету в отдельности. Я сообщу агентству ДПА,
а оно передаст дальше.
В такие минуты некоторые журналисты заводят речь о "дружеском сотрудничестве" и
даже обещают гонорар, если им будет предоставлено преимущество в получении информации.
В данном случае этого не случилось, собеседник положил трубку.
Звонили по телефону все кому вздумается, и даже такие, которые не имели к делу
никакого отношения, например майор Шпильман, заносчивый комендант гарнизона в Карлсруэ,
которому была подчинена военная полиция и некоторые офицеры частей территориальной
обороны в возрасте ополченцев.
Странно, только наш командующий, который обычно беспокоился по поводу любой
мелочи, не проявлял никакого интереса, хотя дело его прямо касалось. Из министерства также
не поступало никаких запросов.
Поздно вечером нам внезапно позвонила комендатура гарнизона в Байрейте: "К
северо-востоку от города вертолет обнаружил место падения реактивных самолетов. Там такой
густой лес, что пилот не смог приземлиться. Установлены бесспорные следы пожара".
Я вздохнул с облегчением. Наконец-то можно прекратить поиски. Затем я связался по
телефону с командованием школы в Фюрстенфельдбрюке подле Мюнхена. Генерал Траутлофт
руководил оттуда поисками.
Ответ: "Так точно, машины потерпели аварию близ Байрейта".
Я позвонил в Мемминген, в авиационную базу 34-й истребительно-бомбардировочной
эскадрильи.
Ответ: "Информация верна. Мы рады, что машины найдены. О судьбе летчиков пока
ничего не известно".
Я еще позвонил в министерство. Там дежурным офицером был подполковник пехоты.
Ответ: "Так точно, место аварии Байрейт. Видимо, загадка решена".
Этих трех подтверждений было для меня достаточно. Я информировал Отмара Каутера,
весьма расторопного представителя агентства ДПА. Он коротко поблагодарил и принялся за
дело. Вскоре я услышал по радио голос диктора, сообщавшего новости: "Мы только что узнали
от офицера по связи с прессой группы ВВС "Юг", что близ Байрейта обнаружено место аварии
истребителей-бомбардировщиков бундесвера, пропавших несколько дней назад".
Тем временем в штаб зашли несколько офицеров, условившихся покутить в клубе; на их
взгляд, происшедшая авария не могла послужить поводом для отсрочки пирушки на несколько
дней.
Вдруг в мой кабинет ворвался генерал Гут. Услышав дома последние известия, он вызвал
свою служебную машину и примчался в штаб. Красный как рак, он стал браниться, как
дневальный в казарме, старающийся зычной командой заслужить унтер-офицерские нашивки:
- Вы что, спятили? Это вы дали радиовещанию такое дурацкое сообщение? Да или нет?
- Так точно, господин генерал.
Он продолжал кричать без передышки, без связи, одно оскорбление следовало за другим.
Ему нисколько не мешало то, что в комнату вошли еще несколько офицеров. Все наслаждались
происходившей сценой; не часто приходится встречать такого генерала-истеричку, к тому же
еще обычно неспособного произнести самую маленькую речь без предварительно
составленного текста. Наконец он стал задыхаться. Я воспользовался паузой, чтобы объяснить
по всем правилам суть дела. Я упомянул о донесении и трех подтверждениях. Он пришел в
исступление и, уже не владея собой, с пеной у рта заорал:
- Машины не находятся под Байрейтом. Немедленно заберите у агентства обратно
сообщение, но от своего имени, этакий недотепа!
Лишь под конец он обошелся без заборных слов. Я застыл на месте, а он зашагал в клуб,
чтобы залить гнев красным вином.
Там он приказал своему адъютанту, капитану Кезеру, проверить мои сведения по другому
аппарату. Кезер пришел к аналогичным выводам, о чем он мне мимоходом рассказал. Проверка
достоверности моего служебного доклада через капитана Кезера, недоверие и попытка поймать
меня на лжи - все это было серьезнее, чем его неслыханное сквернословие. Я направился в
офицерский клуб. Сквозь табачный дым я разглядел блестящие красные петлицы генерала,
который сидел с двумя полковниками. Они сидели в глубоких креслах, генерал далекo вытянул
ногу. Потеряв ногу во время первой мировой войны, он носил протез, что не помешало ему во
время второй мировой войны командовать эскадрой бомбардировщиков и соединениями
истребителей, а затем под началом Франца Йозефа Штрауса командовать половиной
военно-воздушных сил. Он все еще разглагольствовал насчет своего неудачливого офицера по
связи с прессой, а полковники одобрительно кивали головами. Когда он стучал кулаком по
столу, красное вино выплескивалось из стаканов. Видимо, вестовой около двери стоял наготове,
чтобы в случае точного попадания вытереть салфеткой брюки генерала.
Когда я встал перед генералом навытяжку, в клубе воцарилась тишина, все ждали новой
информации.
- Господин генерал, разрешите обратиться с вопросом?
- Ну, что там еще за чертовщина?
- Вы только что заметили, что машины ни в коем случае не могут быть под Байрейтом. В
таком случае где же они?
Не находя слов и выпучив на меня глаза, он тяжело дышал.
Я не отступал:
- Господин генерал, вы, по-видимому, лучше информированы. Скажите, пожалуйста, где
же машины?
Он тупо оглядел меня с головы до ног. Потом до его сознания дошло, что он дал маху.
Кругом царило растерянное молчание; все ждали нового взрыва ярости. Я заметил
ухмыляющиеся лица офицеров, сидевших за столиками в глубине зала.
Гут кряхтя поднялся с места и, не давая мне ответа, вышел из клуба. Я его поставил на
место.
Как позднее выяснилось, фактически летчик на вертолете принял за место падения
самолетов район небольшого уже погашенного лесного пожара; оба
истребителя-бомбардировщика потерпели аварию над ЧССР. Они забрались слишком далеко во
время провокационного полета через границу. Мне не известно, совершали ли они полет с
шпионскими целями. Вполне возможно, и ничего нового в этом не было бы. Но во всяком
случае, их полет должна была засечь "Air Defence Identification Zone" (ADIZ), ибо эта
простирающаяся вдоль границы воздушно-оборонительная зона на глубину более пяти
километров буквально нашпигована радарами и визуально-слуховыми постами наблюдения.
Но Бонн запретил публиковать эти сведения, трусливо скрывал их, а позднее выступил
даже с утверждением, будто правительство ЧССР хранило молчание. Бонн и генерал Гут точно
знали подлинное положение вещей. Но в течение нескольких дней они требовали вести поиски,
лгали общественности, оставляли в мучительном неведении семьи обоих летчиков. Об этом
чудовищном жульничестве и проговорился генерал Гут в припадке бешенства.
После того как Чехословакия вернула обоих летчиков, их изолировали, обязав ничего не
говорить о характере их задания и никоим образом не рассказывать о том, как обращались с
ними чехословацкие власти.
Я был глубоко возмущен, хотя это был далеко не первый урок, полученный мною при
общении с генералами. Собственно говоря, я должен был предвидеть, что генерал поведет себя
именно так, как случилось. Через короткое время я имел случай снова убедиться в лживости
моих начальников.
На совещании в Мюнхене делал доклад главнокомандующий военно-воздушными силами
генерал Каммхубер. Собралось небольшое число тщательно отобранных журналистов,
желавших получить новейшие сведения о ВВС. Когда все присутствующие были
зарегистрированы и с них взяли обязательство ничего не разглашать, Каммхубер доложил о
перспективах вооружения бундесвера. При этом он подтвердил, что запланировано больше
эскадр, чем это официально признается. Необходимо располагать двойным числом соединений,
чтобы на случай возможных переговоров о разоружении всегда иметь что-либо "про запас".
Если когда-нибудь нам придется кое-что сократить, у нас все-таки останется достаточно сил
для осуществления наших военных планов.
Журналисты все выслушали и сдержали свое слово. Лишь через два года, когда
общественность уже более или менее привыкла к тому, что притязания Бонна не знают границ,
стал широко известен и маневр Каммхубера.
Но в то время дело ограничивалось мечтами этого генерала, которого со времен войны
командиры эскадрилий и летчики за его претензии на "величие" и за напыщенные манеры
прозвали "гадким карликом". Правда, генеральские мечты соответствовали интересам
правящих кругов Федеративной республики и ими поддерживались. Если же первоначально в
период комплектования данные НАТО часто фальсифицировались, то исключительно потому,
что не хватало добровольцев. Это имело своим следствием то, что в середине декабря 1959 года
пустились на обман и продуманный трюк, который сопровождался лживым донесением
генерала и гротескным зрелищем, единственным в своем роде,
В Эрдинге должно было состояться освящение разведывательной авиационной 52-й
эскадры и передача ее НАТО. Длинными рядами стояли в строю машины, а перед ними -
команда и персонал авиационной базы. На почетной трибуне сидели гости: военные чины из
штабов НАТО, гражданские лица из баварского и боннского правительства. Произнеся одну из
своих известных речей, Каммхубер передал эскадру НАТО. За этим последовал парадный марш
перед трибунами - и спектакль кончился,
В клубе, где "обмывалась" новая эскадра, сидел между генералами Каммхубером и Гутом
бледный как мел ее новоиспеченный командир. Всякий другой на его месте разрумянился бы от
гордости и удовольствия.
Я спросил сидевшего за моим столом офицера эскадрильи:
- У вашего командира измученный вид. Вы что, уже вчера кутили?
- Да нет! Только никому ни слова! Эскадра, которую сегодня освящали, лишь краска.
- То есть как?
- Все эти машины принадлежат эскадре 51. Мы на них за два дня нарисовали новые
знаки и гербы, чтобы на фото в газетах ничего не было заметно. Солдат и летчиков, которых вы
здесь видели, мы тоже взяли напрокат в эскадре 51.
Меня разбирал смех. Однако, сохраняя серьезное и прочувствованное выражение лица, я
продолжал:
- Что за бред! Как долго может продолжаться такое очковтирательство? В конце концов
это же раскроется!
- Это будет продолжаться до тех пор, пока мы не обучим нужное число летчиков. А вы,
как офицер по связи с прессой, постарайтесь завербовать для нас побольше добровольцев, тогда
мы ликвидируем отставание. Что же нам делать, ведь мы должны соблюдать сроки,
установленные НАТО.
Жульнический трюк, который применили потому, что юноши, оканчивающие школу, не
хотели водить самолеты бундесвера, имел еще одно незначительное, но прискорбное
последствие, тоже не получившее широкой огласки. Недели через две командир эскадры поехал
на своей машине домой, чтобы провести с семьей рождественский отпуск. Видимо, он был
настолько сильно угнетен жульничеством, совершенным с подчиненной ему 52-й эскадрой, что
потерял контроль над собой; по дороге он налетел на дерево и разбился.
За время, прошедшее от совещания редакторов в Мюнхене до комедии в Эрдинге, мне
довелось стать свидетелем еще одного поучительного эпизода. Командующий 4-м
объединенным соединением американский генерал Фредерик Смит пригласил видных
журналистов принять участие в полете для получения информации и посетить авиационные
базы в Рамштейне, Ларе, Баден-Золингене и Бюхеле. Для разработки программы этой поездки
офицеры по связи с прессой четырех участвующих стран встретились в Рамштейне. Канадцы,
французы и американцы имели возможность сообщить, что их генералы согласны не только
показать журналистам все сооружения и самолеты, но и сделать журналистам доклад. Только я
один был вынужден отделываться вежливыми отговорками.
Дело в том, что генерал Гут, получив весьма дружелюбное приглашение командующего,
опять вошел в раж:
- Американец вообще не вправе мне приказывать!
Когда я заметил, что Смит не приказывал, а просил и, кроме того, он возглавляет
командование НАТО, которому мы подчинены, он закричал еще громче:
- Не желаю принимать участие! Я и не подумаю делать доклад перед этим
журналистским сбродом! А вы еще хотите получить транспортные самолеты, чтобы эти
подонки летели из Лара в Бюхель? Не может быть и речи. Добывайте автобус!
Было бессмысленно разговаривать с этим воинственным германцем. К тому же я хорошо
понимал, что он боится делать доклад.
Вот я и явился с пустыми руками в Рамштейн, не имея возможности обещать ни что
генерал приедет, ни что нам дадут транспортные машины. Оказавшись в затруднительном
положении, я позвонил в Бонн полковнику Шмюкле. Тот сразу разобрался в ситуации: он
хорошо знал нрав генерала Гута. Я получил транспортные машины из министерской
эскадрильи в Кёльне-Зелингене, и сверх того мне обещали, что генерал Штейнгоф заменит
Гута, тем более что американцы охотно, предоставят немецкому генералу возможность
высказать журналистам свое мнение относительно программы "Старфайтер".
Таким образом удалось предотвратить скандал, и все прошло в соответствии с
программой. Я отнесся бы с полным безразличием к провалу этого предприятия, но в связи с
моими планами я счел неразумным навлекать на себя новые, к тому же справедливые
нарекания. Поэтому я "пробил дорогу", как и полагается офицеру по связи с прессой. В
Рамштейне мы осмотрели образец "старфайтера", в Баден-Зелингене канадцы показали нам
взлет по тревоге, а в Ларе французы с корректной сдержанностью, но и с нескрываемой
гордостью щегольнули своими "миражами", которые Штраус не пожелал приобрести. На
четвертый день мы полетели в Бюхель, где размещалась 33-я истребительно-бомбардировочная
эскадра, которую возглавлял подполковник Крупински.
Там я, к своему удивлению, увидел, что рядом с генералом Штейнгофом, прибывшим из
Бонна, чтобы сделать "доклад, расхаживает генерал Гут. По-видимому, ему стало неловко,
когда он ознакомился с ежедневными донесениями об этой организованной с большим
размахом информационной поездке известных журналистов из различных стран. К тому же
Бюхель как-никак находился в районе, подчиненном его командованию, и, очевидно, генерал
смекнул, что ему нельзя отсутствовать. Он явился, но через капитана Кезера широко всех
оповестил, что, к сожалению, простужен. А в доказательство генерал иногда покашливал. Он
все время старался отвертеться от выступления. Однако за обедом, за стаканом вина, он уже
никого не удручал своей "болезнью".
Итак, вместо него обещанный доклад сделал генерал Штейнгоф, который рассказал о
своей поездке в США, для закупки оружия и о программе вооружения бундесвера
"старфайтерами". Мы узнали, что военно-воздушные силы должны получить около тысячи
самолетов этого типа (позднее их оказалось семьсот), узнали, что "старфайтеры" могут быть
использованы не только как истребители-перехватчики, но и как всепогодные истребители,
разведчики и истребители-бомбардировщики - после соответствующего переоборудования и
монтажа; мы узнали, что каждый такой самолет стоит семь миллионов марок, а на обучение
одного пилота требуется свыше пятисот тысяч марок. В заключение Штейнгоф подчеркнул, что
покупка именно этой машины необходима по политическим соображениям.
Сначала я предполагал, что он намекает на нашу зависимость от Америки, из-за чего мы
были вынуждены отказаться от "миражей", предложенных нам французами. Но из того, что он
говорил потом, я уловил, в чем фактически заключается дело. Эти американские машины
оборудованы для атомной войны. Если США дают нам самолеты - носители ядерного оружия,
то им придется дать нам для них бомбы. В этом заключался расчет Франца Йозефа Штрауса, и
его теперь поддержал генерал Штейнгоф.
Знаток дела, Штейнгоф с искренним восторгом отзывался о боевых качествах
"старфайтеров". Фриц Книппенберг, сотрудник "Зюддойче рундфуик", толкнув меня в бок,
шепнул:
- Вот с ним-то вы и должны мне устроить интервью. Моя аппаратура наготове!
Я поддразнил его:
- Однако, господин Книппенберг, после осечки с генералом Гутом вы зареклись не
разговаривать с генералами. И вдруг передумали?
- Конечно! Этот Штейнгоф человек совсем другого склада. Он еще молод, горяч. Такой
нашим слушателям потрафит.
Через неделю после этой поездки представителей печати я получил письмо от генерала
Смита. Американец благодарил меня за содействие этому предприятию.
Из окна моего служебного кабинета я задумчиво разглядывал привокзальную площадь и
вокзал, на коричневой каменной стене которого огромными буквами было написано: "Ami go
home!"
Я вертел в руках письмо американского генерала. Оно было прислано курьерской почтой
из немецкого города Рамштейн. Я предпочел бы, чтобы на конверте был почтовый штемпель
Нью-Йорка или Вашингтона.
Никогда больше!
На международной пресс-конференции, посвященной происходившему в Женеве в мае
1959 года совещанию министров иностранных дел, выступил также генерал-лейтенант
Национальной народной армии Гейнц Гофман, ныне министр обороны ГДР. Западногерманская
печать была вынуждена не ограничиваться обычными нападками, но и признать, что
выступление этого генерала было искусным и произвело большое впечатление. Я не рискнул
бы даже представить себе, как держался бы в аналогичной ситуации наш командующий генерал
Гут; он наверняка опозорил бы весь бундесвер.
Меня восхитило, что в своих ответах журналистам генерал Гофман так лаконично и
уверенно осветил поставленные проблемы. Не возникало сомнения, что Германская
Демократическая Республика сумеет дать отпор любому нападению и защитить мир вместе со
своими союзниками. Что означают подобные предупреждения, я мог убедиться во время войны
против Советского Союза.
В третий раз взял я в руки газету, в которой была опубликована беседа Вальтера
Ульбрихта с профессором д-ром Вальтером Хагеманом. Убедительно обоснованные
предложения Вальтера Ульбрихта о сближении и соглашении между обоими немецкими
государствами выгодно отличались от истерических выпадов боннских политиканов.
Чаще прежнего я старался получить информацию по радиовещанию ГДР. Я слушал
комментарии, беседы, узнавал имена, которые мне ранее были чужды или неизвестны. Я с
интересом следил за дискуссиями, которыми руководили профессор Герхард Эйслер или Карл
Эдуард фон Шницлер; а когда после речи профессора Альберта Нордена диктор сообщил, что
ее передадут опять на другое утро, я чуть не сделал большую ошибку: чуть не посоветовал
приятелю ее послушать. Я жил между двумя мирами.
Не будет преувеличением, если я скажу, что первые недели и месяцы 1960 года события в
ГДР и все, что мне удавалось о них слышать и читать, занимали меня больше, чем информация,
попадавшая на мой письменный стол. Я находился в состоянии раздвоенности между
действительностью и надеждой; то была пора такого нервного напряжения, какого я никому не
пожелал бы, но с которым мне необходимо было справиться - вплоть до того момента, когда я
сочту, что пришло время осуществить принятое решение переселиться в Германскую
Демократическую Республику.
На конференциях и при посещении гарнизонов я стал втягивать моих офицеров в
дискуссии; эти беседы расширяли рамки демократии гораздо больше, чем того желали высшие
инстанции. Я выступал с критикой в таких случаях, в каких прежде отмалчивался. Я
формулировал некоторые предложения и в таких случаях, когда мне заранее было ясно, что они
могут лишь вызвать недовольство моих начальников. Сам того не подозревая, я начал борьбу,
черпая силы в убежденности, что существует другое германское государство, проводящее
политику, соответствующую моим чувствам и представлениям, и стремящееся прежде всего к
тому, чтобы немецкая земля никогда не стала очагом новой войны.
Мне становилось все яснее, что я принадлежу к участникам неправого дела и что я снова
содействую устаревшим и опасным замыслам. Я не хотел снова оказаться орудием зла. Я желал
наконец свободно и самостоятельно принимать решения.
Когда-то я пел "Германия превыше всего", но теперь я с гораздо большим внутренним
воодушевлением вечер за вечером слушал украдкой национальный гимн ГДР, передававшийся
в полночь; отныне я хотел участвовать в общем деле, дабы "никогда ни одной матери больше
не пришлось оплакивать сына".
Правда, я еще носил военную форму бундесвера-НАТО, но в душе уже чувствовал себя
гражданином Германской Демократической Республики.
Разрыв
Понятно, что в течение этих недель я подыскивал новые доказательства
националистической политики боннского правительства. Я делал это не только, чтобы
укрепиться в своем решении, но и чтобы общая картина была более полной и законченной.
Меня беспокоила не только официальная политика; опасные тенденции маленьких правых
группировок, привлекавших
...Закладка в соц.сетях
