Жанр: Мемуары
Моряк в седле
...ему новость: она ждет ребенка. Джек пришел в
неописуемый восторг: это будет, конечно, мальчик! Уж он-то знает. Он и
раньше был добр с женой, а теперь и подавно. Он ухаживал за ней как за
младенцем, нежно заботился о ее здоровье и благополучии.
От сознания, что скоро он будет отцом, творческий огонь вспыхнул в нем
с новой силой; не прошло и двух часов, как Бэсси сообщила ему свою тайну,
а он уже принялся за свой первый роман "Дочь снегов".
В свое время Джек со знанием дела до самых ничтожных деталей обдумал и
то, что он уже связан и что все равно приходится содержать семью, но при
этом сделал одно чисто мужское упущение: не учел, что на земле нет еще
кухни, в которой хватило бы места двум женщинам.
Флора отчаянно скандалила с его женой.
Ее до глубины души обидело, что сын "изменил" ей в тот самый момент,
когда начал прилично зарабатывать. Не она ли без единой жалобы месяцами
терпела нужду? Она имеет право на то, чтобы ей воздали по заслугам, а
вместо этого Джек приводит в дом чужую женщину. Она, его мать, пеклась о
нем, кормила его, а теперь, вот тебе и раз, готовить желает Бэсси! Раньше
она принимала его друзей, теперь хозяйка - Бэсси!
Уступить чужой женщине сердце сына? Нет, это Флоре пришлось не по
вкусу. Она решила, что ее вздумали оттеснить на задний план. Расстроенная,
нервная, полубольная, она ссорилась с Бэсси по всякому поводу и без
пбвода. Двадцать лет спустя после смерти Джека Бэсси говорила:
- Мне бы угождать Флоре, подластиться к ней, во всем ублажать - и мы
зажили бы душа в душу. Но я была молода и хотела все делать для мужа сама.
Вот и нашла коса на камень!
Сколько раз, бывало, когда Джек сидел, стараясь сосредоточиться на
композиционных трудностях первого романа, в рабочий кабинет врывались
раздраженные женские голоса, и "Дочь снегов" вылетала у него из головы. Он
терпел, терпел, а когда становилось невмоготу, выскакивал из дому, мчался
к Элизе и упрашивал ее ради всех святых пойти утихомирить его семейство.
Через два-три часа он шел домой. К этому времени стараньями Элизы инцидент
был улажен, и Джек вновь садился за работу.
Теперь, когда появилось больше возможностей принимать у себя друзей,
вокруг него постепенно образовался кружок интересных людей, которых он
приглашал к себе в среду вечером. Среди них выделялся высокий, атлетически
сложенный Джордж Стерлинг, человек чрезвычайно тонкой духовной
организации, о котором Джек писал: "У меня есть друг, милейший человек на
свете". Стерлинг сменил судьбу католического священника на долю поэта -
одного из тех редких поэтов, чьи творения исполнены красоты, нежности и
страстной любви к правде.
Эстет, воспитанный на классиках, Стерлинг был личностью двойственной,
раздираемой любовью к социализму, с одной стороны, а с другой - верностью
принципу "искусство для искусства", внушенному ему Амброзом Бирсом. Джек
был страстным противником пораженческой философии Бирса. Стерлинг обладал
богатым воображением, глубоким пониманием гармонии слога. Его преданная
дружба, пылкий темперамент и придирчивый, зоркий глаз критика во многом
помогли Джеку. Близко сошелся Джек и с Джемсом Хупером, рослым
силачом-футболистом, знакомым ему еще по университету. Джемс тоже пробовал
свои силы на поприще короткого рассказа; среди новых друзей были Джим
Уаитекер, отец семерых детей, оставивший хорошую работу, чтобы писать
романы; Ксавиар Мартинес, художник, полуиспанец-полуиндеец. Неся с собою
отточенную эспаньолку и отточенную церковную ученость, приходил младший
библиотекарь Оклендской библиотеки, основатель клуба Рёскина, Фредерик
Бэмфорд. Из Сан-Франциско приезжали Анна Струнская, философ-анархист
Строн-Гамильтон, социал-демократ Остин Льюис и другие радикалы с берегов
бухты Сан-Франциско. Не забывала навещать и миссис Нинетта Эймс,
привозившая друзей-литераторов вместе с рассказами о том, как проходит
путешествие ее племянницы по Европе. Все сходились к ужину, потом читали
свои вещи, спорили о новых книгах и пьесах. Затем мужчины садились за
покер или "красную собаку". Играли увлеченно, азартно, то и дело
разражаясь неудержимым хохотом. Вскоре эти вечера по средам стали известны
под именем "среды открытых дверей" у Джека.
Клаудсли Джонс, милый красивый юноша, приехал погостить на неделю из
Южной Калифорнии, оставив свой родной городишко и почтовое отделение, где
он служил. Джонс первым написал Джеку восторженное письмо по выходе в
"Трансконтинентальном ежемесячнике" рассказа "За тех, кто в пути". С тех
пор они переписывались. Бродяги с Дороги, матросы, "корешки" с набережной
- все были рады забежать к Джеку, пропустить стаканчик кислого
итальянского вина, поговорить по душам.
"То и дело заявляется какой-нибудь старый приятель-матрос; слово за
слово - только что вернулся из дальнего плавания... Вот-вот должен
получить кучу денег...
- Слушай, Джек, старина, не одолжишь ли пару долларов до завтра?
- Половина устроит?
- Сойдет и половина".
Хозяин лез в карман, и гость долго не засиживался. Джек был до глубины
души счастлив, что может оказать людям гостеприимство; он всегда
радовался, если после дня работы у него собирались друзья.
Сто двадцать пять долларов от Мак-Клюра прибывали точнехонько каждый
месяц. Увы, теперь их уже не хватало! Семейные нужды, более широкий образ
жизни, новые друзья... Джек удвоил рабочее время, посвящая утренние часы
серьезной работе, а послеполуденные - халтуре. Таким образом он поместил в
бостонский журнал "Копия" очерк о том, как однажды ночевал на пустыре и,
чтобы не попасть в тюрьму, плел что-то насчет Японии полисмену, который
явился, чтобы его арестовать. В "Харперовский еженедельник" он пристроил
очерк о "Крепыше" - упряжной собаке с Аляски; в сан-францисскую "Волну" -
статью "Экспансия", которая сошла за передовую; два рассказа из семейной
жизни под заголовком "Их альков" взял "Домашний спутник женщины", а
"Домоводство в Клондайке" проложило ему путь в "Харперовский базар". В
журнал "На городские темы" он послал триолет:
Рвануть монет
Зашел сосед,
А я - из дому.
Зашел сосед
Рвануть монет,
Но ведь хозяина-то нет,
И без монет
Ушел знакомый
Зато Джек оказался при долларе!
Он сидел за книгами и машинкой так прилежно, что, бывало, несколько
дней подряд не выходил за дверь - разве только взять вечернюю газету,
оставленную на крыльце. Он похудел, обмяк и убедился, что пропорционально
твердости мышц теряет твердость духа, боится писать то, что думает,
прикидывает, пойдет ли та рукопись, угодит ли публике эта.
Он всегда прочно придерживался того мнения, что в здоровом теле -
здоровый дух; руководствуясь этим принципом, он купил пару гантелей и
каждое утро упражнялся с ними перед открытым окном, потом садился писать -
редко позже шести утра. А после работы охотился за Берклийскими холмами
или ловил рыбу на заливе. Окрепнув, он вновь обрел мужество и
хладнокровие. С возобновившейся энергией он заканчивает "Джана
нераскаянного" и "Человека со шрамом" - первые свои юмористические
рассказы о Клондайке, написанные с дьявольским юмором шутника-ирландца,
который не прочь "проехаться" и по адресу покойника на поминках.
Несмотря на благоприятные отклики прессы, "Сын волка" расходился
хуже,чем можно было ожидать. Да и журналы, за исключением Мак-Клюра,
платили только единовременный гонорар, без авторских отчислений, и хорошо
еще, если давали двадцать долларов за рукопись. Его еще не знал широкий
читатель; нужно было писать и писать, готовясь к тому моменту, когда можно
будет достигнуть цели одним решающим броском!
А пока суд да дело, приходилось довольствоваться тем, что перепадало то
там, то тут. Вот, например, "Черная кошка" объявила конкурс на лучший
рассказ. Первоклассный сюжет, рассчитанный на хорошую премию, что-то не
клеился. Тогда Джек написал забавный рассказ "Semper Idem".
Одна вечерняя газетка навела его на эту мысль. Получил премию в 50
долларов. Потом журнал "Космополитан мэгэзин" устроил конкурс на тему "Что
теряет тот, кто действует в одиночку". И Джек, поставив на один шанс из
миллиона, написал революционную статью под названием "Что теряет общество
при господстве конкуренции". Ему присудили первую премию - двести
долларов, что дало ему основание заметить:
"Я единственный в Америке, кто умудрился заработать на социализме".
Месяцы шли, а Флора и Бэсси ссорились не переставая. Джек снял
небольшой домик по соседству и водворил туда Флору с Джонни. Это
"отлучение от церкви" привело Флору в совершенное исступление. Сын
вышвырнул ее из дому! Джек ничего не добился этим тактическим маневром,
если не считать новых расходов; мало того, что Флора являлась к нему,
заводила новые и новые склоки - она пошла судачить с соседями о своих
обидах. Поднялись сплетни, пересуды... Вообразив, что она опять сама себе
госпожа, Флора снова взялась за какие-то сомнительные делишки; деньги,
которые давал ей сын, быстро таяли; появились долги, а расплачиваться
приходилось Джеку.
Лето и осень напролет он продолжал работать над романом; читал в
Сан-Франциско лекции на массовых митингах, организованных социалистической
партией; ходил на митинги слушать других ораторов; вступил в кружок
Ибсена; брал на своем заднем дворике уроки бокса и фехтования, а по средам
принимал друзей. Он не был меланхолическим интеллигентом, отнюдь нет; в ту
осень самую большую радость ему доставил футбольный матч, где сборная
Калифорнии в пух и прах разбила станфордскую команду. И все же самым
крупным событием в его жизни по-прежнему оставалось знакомство с великими
книгами. Им он отдавался беззаветно, всей душой, как тот беспризорный
оборванец, разносчик газет, который четырнадцать лет назад забрел в
Оклендскую библиотеку и попросил у мисс Кулбрит "почитать чего-нибудь
интересненького". В письме к Анне Струнской мы читаем: "Сейчас сидел здесь
и плакал, как маленький; только что кончил "Джуда незаметного".
С Джудом и Тесс за спиною Харди может умереть спокойно". Он поклялся,
что и сам умрет спокойно, если сможет создать одну-две книги, достойные
встать на полках плечом к плечу с теми, что так украсили его жизнь.
Странные отношения складывались у Джека с Анной Струнской. По складу
ума они были как будто созданы друг для друга - наконец это стало им ясно.
Впрочем, это ничуть не мешало им, как и прежде, страстно спорить о
биологии, о материализме, о социализме. Начиная с июля в письмах Джека
зазвучали нотки нежности. "Несмотря на бури в стакане воды, которыми было
отмечено наше знакомство, на самом-то деле никакого разлада не было между
нами. В глубине мы были по-настоящему близки, созвучны, что ли. Корабль
спущен на воду, рвется к морю; полозья возмущенно скрипят и стонут, но
море и корабль не слышат их.
То же было и с нами, когда мы ворвались в жизнь друг друга".
На суд Анны Струнской он отдавал теперь все свои серьезные работы, и в
ее оценках сквозит ум, чуткий и острый. Джек, в свою очередь, убеждал ее
снова взяться за перо: "Ох, Анна, если б Вы только доверили бумаге Вашу
пылкую душу с ее причудливой сменой настроений!
У меня такое чувство, как будто Вы сродни какой-то новой, неведомой
энергии, брошенной в мир. Читайте Ваших классиков, да не забывайте и того,
что принадлежит нашим дням, - новой литературы. Вам следует овладеть
современными приемами; нужно отдать должное форме. Ведь если искусство и
вечно, то форма рождается вместе с поколением.
О Анна, не дайте мне в Вас обмануться!"
В конце 1900 года он писал: "Чистая, прекрасная дружба? Между мужчиной
и женщиной? Подобную вещь мир и вообразить не в состоянии, ее сочтут
непостижимой, как вечность". Да Джек и сам не считал ее возможной; иначе,
потеряв надежду жениться на Мэйбл Эпплгарт, он, быть может, стал бы
ухаживать за девушкой из Сан-Франциско, а не из Окленда. Он и не помышлял
о неверности, но его пленил ум Анны Струнской. Многое связывало его с
Бэсси - и узы товарищества и зачатая жизнь; за это он любил ее. Но с Анной
его связывало другое - общность духа, ума, и за это он любил Анну.
Бэсси, раздавшаяся, грузная, ждала ребенка, а Джек терзался мыслями об
Анне Струнской, "еврейке из России, и, кстати сказать, гениальной", - так
он о ней писал. Однако каковы бы ни были их чувства друг к другу, вслух не
было произнесено ни слова. "Невысказанное - превыше всего, поверьте, Анна.
Счастье - мне? Дорогая, ведь для меня счастье - это Вы, счастье и
торжество души!" Он женился, чтобы остепениться, занять прочное, надежное
место в обществе, но... "едва передо мной забрезжила свобода, а я уж
чувствую, как туже стягивают меня узы, как смыкаются кандалы. Я вспоминаю
сейчас пору моей свободы, когда ничто не сдерживало меня, и я был волен
следовать зову сердца".
Нет сомнений, что он питал истинное чувство к мисс Струнской, но к
этому чувству примешивался не только страх, но и тоска о свободе молодого
человека, который вот-вот станет отцом, будет связан еще крепче и теперь
уже навсегда. И все же - кто знает, как повернулись бы события, если бы
миссис Эпплгарт помедлила со своим ультиматумом, предъявила бы его в то
время, когда Джек писал Анне: "Счастье - мне?
Дорогая, ведь для меня счастье это Вы, счастье и торжество души!"
Упражняясь в плавности слога, он продолжал писать стихи; он глотал, не
разбирая, любую современную беллетристику, чтобы как следует ощутить вкус
нового; это были опыты, поиски не для печати, а просто чтобы расширить
свои возможности; писал большие критические статьи о технике писательского
дела, и не было случая, чтобы в своих работах он прошел мимо фразы, где
его ухо поймало дисгармонию или шероховатость. Когда ему начинало
казаться, что он уж слишком высоко задрал нос со своими рассказами, он
доставал пачку старых работ и мгновенно становился тихоньким, как ягненок.
С Клаудсли Джонсом, получившим классическое образование, он обменивался
ядовитыми критическими замечаниями на полях рукописей. Джонс, занятый
работой над книгой "Философия Дороги", прислал ее Джеку на редакцию. Отзыв
Джека представляет собой его литературное кредо: "Вы взялись за интересную
тему: напряженная жизнь, романтика, судьбы людей, их гибель, комизм и
пафос - так, черт возьми, обращайтесь же с ними, как должно!
Не беритесь рассказывать читателю философию Дороги. Дайте это сделать
вашим героям - делами, поступками, словами. Присмотритесь-ка
повнимательнее к Стивенсону и Киплингу: как они сами умеют стушеваться,
отойти, а вещи их живут, дышат, хватают людей за живое, не дают тушить
лампу до утра. Дух книги требует, чтобы художник устранил из нее себя.
Добейтесь крепкой, яркой фразы, выразительной, свежей; пишите насыщенно,
сжато, не разводите длиннот и подробностей. Не нужно повествовать - надо
рисовать! живописать! сгроить! создавать! Лучше тысяча слов, плотно
пригнанных одно к одному, чем целая книга посредственной пространной,
рыхлой дребедени. Плюньте на себя! Забудьте себя! И тогда мир будет Вас
помнить!"
Уже на пути к финишу он понял, что "Дочь снегов" не получилась.
Добротного материала, собранного в ней, хватило бы на два хороших
романа да еще осталось бы на третий, похуже. В "Дочери снегов" у него
наметились две слабости, очень серьезные. Они затаились еще здесь, в самом
начале, и четко обозначились, когда он уже выпустил в свет сорок томов
своих произведений: во-первых, представление о превосходстве
англосаксонской расы и, во-вторых, неспособность облечь в плоть и кровь,
реально изобразить женщину, не принадлежащую к рабочему сословию.
Фрона Уэлс, по замыслу Джека, - типичная женщина двадцатого века,
полная противоположность женщине девятнадцатого: сильная без жестокости;
умная, но не сухая, отважная и в то же время не утратившая женского
обаяния - словом, женщина, способная работать, думать, жить, бороться и
шагать по трудным дорогам наравне с лучшими из мужчин.
Ей несвойственны черты, которые автор терпеть не мог в женщинах,
сентиментальность, отсутствие логики, кокетство, слабость, страхи,
невежество, лицемерие, цепкая мягкость прильнувшего к жертве
растенияпаразита. Пытаясь создать образ достойной подруги героя двадцатого
века, он двигался по зыбкой, неизведанной почве, и все же еще немного - и
Фрона удалась бы живой, правдивой. Если бы он продолжал в том же духе, он,
может быть, и создал бы впоследствии фигуру Новой Женщины.
Хуже всего выглядит Фрона там, где она начинает говорить языком
лондоновских социологических очерков, излагая шовинистические бредни,
которые Джек почерпнул у Киплинга и проглотил не разжевывая, - о
превосходстве белой расы, о ее праве навсегда безраздельно повелевать
краснокожими, черными и желтыми. Нетрудно понять, почему Джек так легко и
охотно принял все это на веру - он ведь и без того носился со своими
викингами. "Готовы остроносые боевые галеры, в море ринулись норманны,
мускулистые, широкогрудые, рожденные стихией; воины, разящие мечом...
господствующая раса детей Севера... великая раса!
Полсвета - ее владения, и все моря! Шестьдесят поколений - и она
владычица мира!"
По вине этой англосаксонской близорукости в искаженном виде стал
представляться ему и социализм - именно та область, в которой он прежде
всего стремился хранить честность и верность истине. Отделывая страницы,
посвященные господствующим расам, выходцам с Севера, он писал Клаудсли
Джонсу: "Социализм - не идеальная система, задуманная для счастья всего
человечества; она уготована лишь для благоденствия определенных
родственных между собою рас. Ее назначение - увеличить мощь этих избранных
рас, с тем чтобы, вытеснив более слабые и малочисленные расы до полного
вымирания, они завладели бы всей землей".
Так Ницше, приправленный Киплингом, извратил учение Карла Маркса.
В свое время, ради превратностей писательского ремесла, Джек, не
задумываясь, отказался от места на почте и материальных благ. Теперь ста
пятидесяти долларов в месяц не хватало, хотя года не прошло с тех пор, как
подобная сумма казалась ему неслыханным богатством. Раньше чем прибывал
чек, к нему уже выстраивалась длинная очередь. Вот перечень финансовых
"операций", предпринятых им от рождества до Нового года: одолжил денег
Джиму Уайтекеру; оплатил счета попавшего в беду товарища, который сломал
обе ноги; выложил сорок один доллар в уплату Флориного неотложного долга -
уже, кстати, просроченного; дал денег няне Дженни, чтобы заплатить
проценты по закладной, иначе она осталась бы без крова; погасил ее
неуплаченные налоги и - единственная неприятная "операция" - отказался
ссудить деньгами Клаудсли Джонса, чтобы тот мог оставить свою захудалую
почту. Отказал, между прочим, потому, что самому пришлось просить взаймы
денег на хозяйство.
А через неделю Бэсси ждала ребенка!
Бэсси рассказывает, что вплоть до того самого утра, когда родился
ребенок, она не прекращала занятий с учениками. Сначала все шло к тому,
что младенец появится 12 января - в день двадцатипятилетия Джека, но роды
начались только пятнадцатого утром. Почувствовав, что момент настал, Бэсси
послала за доктором, который впопыхах забыл захватить дезинфицирующее
средство. Джека послали купить пузырек хлороформу, но по дороге домой он
несся с такой скоростью, что свалился с велосипеда, разбил пузырек и
порезал руку. Бэсси благополучно разрешилась девятифунтовой девочкой, но
по вине неумелого доктора потом долго болела. А Джек не мог скрыть от жены
разочарования, что родился не сын.
Мак-Клюр, отказавшись печатать у себя в журнале "Дочь снегов", тем не
менее продолжал ежемесячно высылать Джеку сто двадцать пять долларов. "Сам
я человек женатый и знаю, что на картошку нужны деньги, а посему
прилагаю..." Закончив роман, Джек взялся за серию коротких рассказов.
Прошло несколько недель, и чувство разочарования отчасти улеглось: он
привязался к девочке. К тому же маленькая Джоан была так похожа на него...
К Лондонам переселилась няня Дженни, чтобы ухаживать за Джоан, как
двадцать пять лет назад ухаживала за ее отцом на Бернал Хайте.
По признанию Джека, одной из причин, склонивших его к женитьбе, была
уверенность, что Бэсси принесет ему здоровое потомство. Он не ошибся. Он
женился, поддавшись порыву, стремясь заполнить пустоту в жизни их обоих,
надеясь вновь окунуться в быстрое течение жизни.
Бэсси оправдала все ожидания: она была преданной, верной, нежной, умной
женой, готовой работать рядом с ним, делить тяжести и невзгоды.
Он был рад, что стал отцом; он был ей очень благодарен. Но порою,
усталый, он внутренне восставал как раз против тех ее качеств, которые
ценил, из-за которых и выбрал ее своей женой. Живой, как ртуть, с огнем в
крови, он любил горение и торжество, любил жить отчаянно, бешено: если
радоваться - так неистово, горевать - так безудержно. Этих оргий Бэсси с
ним не разделяла; она была невозмутима, безмятежна, бесстрастна,
уравновешенна. Работая, добиваясь задуманного, он был ей благодарен; но,
завершив работу, подчас был готов взбунтоваться, уступить томительному
желанию сняться с якоря и с первым отливом выйти в море. Тогда-то он и
вздыхал о былой свободе, об утраченном праве идти куда глаза глядят - в
другие места, к другой женщине. В первый раз не мог он пренебречь
обязанностями и пуститься в Мир Приключений.
В такие моменты он писал Анне Струнской: "Сидеть здесь, собирать
данные, сортировать, увязывать, писать для подростков рассказы с тщательно
завуалированными нравоучениями; отстукивать по тысяче слов в день,
приходить в волнение из-за придирок по поводу биологии; подсовывать Вам
забавные пустячки и вызывать смех, чтобы не вырвалось рыданье, конечно,
конечно же, это еще не все! Две души созданы друг для друга, но уста их
немы - слыхана ли в мире подобная нелепость!"
Они решили посвятить своей духовной близости и высокой дружбе книгу.
Называться она будет "Переписка Кемптона и Уэйса"; Уэйсом будет Джек,
Кемптоном - Анна. Анна будет защищать поэтические и духовные начала любви
от Джека, нападающего с позиций биологической и научной эволюции. Таким
образом они будут наслаждаться страстной поэтической духовной близостью,
никому не причиняя боли, не нарушая никаких норм. Таким образом Джек будет
доказывать, как разумен его брак с Бэсси, хотя именно в этой переписке
найдет временное спасение от брачных уз.
Работая в две смены за письменным столом, он все-таки находил время еще
и читать доклады; для Аламедской социалистической партии - на тему
"Бродяжничество", в Сан-Францисской Академии наук - об "Ущербах,
причиняемых конкуренцией". Местная пресса отзывалась об этих докладах с
уважением. Когда настал момент выдвижения кандидатуры на пост мэра города
Окленда, молодая социалистическая партия впервые отважилась принять
участие в кампании, выставив собственного кандидата. И кому же выпала эта
честь, как не самому известному в ее рядах - мистеру Джеку Лондону!
Выразив согласие на выдвижение своей кандидатуры, Джек заявил:
- В обществе появилась и растет как на дрожжах вера в великий принцип
муниципальной собственности. Это дело наших рук; закваска - это мы,
социалисты. Чтобы утихомирить недовольство, старым партиям волей-неволей
приходится швырять народу в виде подачки определенные привилегии. Это
результат нашей пропаганды, и это сделали мы, социалисты.
В оклендской предвыборной кампании он выступил с той позиции, что
социализм - власяница на теле капитализма, раздражающее средство, которое
вынудит капиталистов прибегнуть к успокоительным мазям в виде более
высокой заработной платы, сокращения рабочего дня, улучшения условий
работы. Он убеждал членов профсоюза и несоюзных рабочих голосовать за
социалистов; продемонстрировать свою силу и, таким образом получить новый
козырь в наступлении на предпринимателей.
Рабочие оказались глухи к его экономическим доводам. За ним пошли
только "пролетарии духа". Всего двести сорок пять жителей Окленда и
Аламеды прельстились возможностью отдать голоса за его умеренную Утопию.
В мае в журнале "Пирсоне" появились "Любимцы Мидаса" - не менее
революционный отход от традиций американской литературы, чем
опубликованная годом раньше "Северная Одиссея". Писатель-социалист? Такого
в Соединенных Штатах еще не знали. Но Джек никогда и не стремился к
испробованному, испытанному; он твердо решил стать социалистическим
писателем; и это в дни, когда для того, чтобы быть писателем-социалистом,
требовалось столько же смелости, как в наши дни - чтобы им не быть. В этом
рассказе он впервые выдвигает идею всемирной пролетарской организации -
такой могущественной, что полиции, армии, правительству ее не одолеть;
организации, силой забирающей в свои руки мировые богатства. Если "Любимцы
Мидаса" и не первый рассказ о пролетариате, напечатанный в Америке, он,
пожалуй, первый из напечатанных в журнале общегосударственного масштаба.
Не нужно думать, что "Пирсоне" приобрел этот рассказ из-за его
социалистической направленности - о подобной ереси он и не помышлял;
просто Джек был непревзойденным рассказчиком, и журнал польстился на
занимательные "ужасы", рассчитывая, что читатель примет рассказ наравне с
фантастикой Жюля Верна, не заметив социализма.
За "Любимцами Мидаса" последовали "Мечта Дебса", где была предсказана
всеобщая сан-францисская забастовка 1934 года, и "Железная пята",
предвещавшая разгул и повсеместный террор фашизма. После смерти писателя в
мнениях критиков о его работе нашлось мало общего, но одно положение почти
не вызывает разногласий; Джек Лондон - отец пролетарской литературы в
Америке. В 1929 году журнал "Новые массы"
нашел простые и верные слова, чтобы выразить эту мысль.
"Настоящий пролетарский писатель должен не только писать для рабочего
класса; нужно, чтобы рабочий класс читал его. Настоящий пролетарский
писатель не просто использует жизнь пролетариата в качестве материала для
своих произведений; его творения должны дышать огнем революции. Джек
Лондон был истинно пролетарским писателем - первым и пока что единственным
в Америке пролетарским писателем большого таланта. Читатель-рабочий читает
Джека Лондона. Это автор, которого читали все. Его
...Закладка в соц.сетях
