Жанр: Мемуары
Моряк в седле
...ло поставить бутылочку.
У стойки им встретились знакомые с набережной Сан-Франциско, попутчики
по другим рейсам, друзья по устричному промыслу. После каждой встречи
полагалось снова выпить - что еще может быть лучше на свете, чем добрые
товарищи?
"Софи Сазерленд" простояла в заливе архипелага Бонин десять дней, но
Джек так и не поднялся по дорожке, вьющейся среди цветов вдоль деревушек.
Зато он завел сотни друзей среди китобоев, надлушался бесчисленных
историй, вволю покутил с приятелями, участвовал в опустошительном набеге
на туземное селение, распевал под звездами разухабистые хоровые матросские
песни, был ограблен мальчишками - беглыми юнгами, - короче говоря, вел
себя, как старый морской волк.
Набрав в бочонки воды, "Софи Сазерленд" полным ходом пошла на север.
Джек, которому предстояло работать на веслах, много дней трудился,
обтягивая весла кожей и оплетая уключины, чтобы бесшумно подкрадываться к
котикам. Настал день, когда впередсмотрящий разглядел вдали японские
берега, и тут они наткнулись на огромное стадо котиков. Вместе со стадом
они шли на север, преследуя котиков до самых берегов Сибири, безудержно
опустошая стадо, убивая и снова убивая, выбрасывая освежеванные туши
акулам, засаливая и складывая шкурки. Доставив охотника обратно на шхуну,
Джек принимался орудовать длинным, как у мясника, ножом, освежевывая
котиков. Каждый день приходилось работать на скользкой от жира и крови
палубе, заваленной шкурками и тушами. Из шпигатов алыми потоками хлестала
кровь. Это была жестокая, грубая работа, но в глазах Джека она
превращалась в славное приключение. Он наслаждался каждой минутой.
Прошло три месяца, и котики отправились в лучший мир, а "Софи
Сазерленд" - на юг, держа курс на Иокогаму, с горой шкур на борту и
солидной выручкой в перспективе. В Иокогаме бок о бок с теми, кто вместе с
ним смотрел в лицо смерти, Джек пил и усмехался украдкой, вспоминая, как
всего пять месяцев назад его считали мальчишкой, не имеющим права
называться моряком.
Вернувшись в Сан-Франциско, он поставил приятелям по бутылке виски,
распрощался, сел на паром и отправился домой, в Окленд Семья была по горло
в долгах, кое-как перебиваясь на несколько долларов - жалованье Джона
Лондона, служившего констеблем Бруклинского района. Из денег, заработанных
на "Софи Сазерленд", Джек заплатил по счетам, купил себе подержанную
шляпу, пальто, фуфайку, две рубашки по сорок центов, две смены белья по
пятьдесят. Оставшиеся деньги он отдал Флоре. Пылкое увлеченье миром
оклендской набережной остыло; кончилась тяга к бродячей жизни. Несколько
дней он блаженствовал среди книг. Потом взялся за дело.
Время было тяжелое: финансовая паника 1893 года повергла страну в
жестокую депрессию; восемь тысяч предприятий потерпели крах, в том числе
много банков. Предприятия, кроме самых необходимых, закрылись: возросло
число безработных. Тех, у кого была хоть какая-то работа, считали
счастливчиками. Десять центов в час - вот самое большее, на что мог
рассчитывать в Окленде здоровый мужчина Рабочие бастовали, капиталисты
отвечали локаутами, и возможность получить работу с каждым днем отдалялась.
Единственное, что удалось найти Джеку, было место на джутовой фабрике:
десять центов в час, один доллар за десять часов работы Станки на фабрике
стояли бесконечно длинными рядами Торопливо вращались веретена; в теплом,
влажном воздухе летали густые хлопья корпии. В непрерывном шуме
приходилось кричать во все горло, чтобы тебя услышал сосед У станков
стояли дети всех возрастов, начиная с восьмилетних. Изнуренные постоянным
недоеданием, искалеченные машинами, страдающие рахитом и чахоткой, они
работали шестьдесят часов в неделю, чтобы получить два доллара Примерно в
этот период Джека стали, как он любил говорить, "волновать неведомые
склонности и молодые силы" - эту довольнотаки вычурную фразу следовало
понимать так: он стал интересоваться девушками. На "Рэззл-Дэззл" матросом
была Мэми. Знал он и других видавших виды женщин с залива Сан-Франциско.
Теперь семнадцатилетний парень вдруг стал стыдиться грубых привычек,
которые перенял у своих неотесанных дружков, и в обществе самой
обыкновенной вежливой девушки умирал от смущения. Прежде он так старался
поскорее стать мужчиной и так был занят этим, что решительно ничего не
знал о девушках.
Он был "с той стороны" и поэтому имел мало шансов познакомиться с
хорошенькими, милыми и чистенькими девушками, которые ему теперь
нравились. У него появился новый приятель, кузнец-подмастерье Льюис
Шатток. По словам Джека, этот малый был непревзойденным мастером всяких
безобидных затей и считал себя умудренным опытом, бывалым горожанином
Льюис сделался наставником Джека После работы молодые люди шли домой
ужинать. Потом, умытые, в свежих рубашках, они покупали в кондитерской
сигареты и сладости Пойти к какой-нибудь девушке домой, в гости? Не
пустят. На танцы? Но обоим приходилось дома платить за еду и квартиру, так
что карманных денег оставалось всего центов семьдесят пять. Вечерами
обивалось только прохаживаться по улицам. Льюис все старался показать
приятелю, как бросить красноречивый взгляд, как улыбнуться, приподнять
шляпу. Смотришь, тебя и заметят: вот послышался нерешительный смешок -
тут-то и надо заговорить. Но Джек был скромен и застенчив.
Девушки оставались для него чем-то удивительным и недоступным; в
решающий момент присутствие духа изменяло ему, самоуверенный вид сменялся
робким, а развязность, совершенно необходимая в подобных случаях, исчезала
бесследно.
Кое с кем он все же познакомился. Изредка он приглашал какуюнибудь
девушку в Блер-парк. Трамвай - двадцати центов как не бывало! Мороженое -
две порции - тридцать центов... и потом всю неделю сиди без гроша. Его
слабостью были ирландки; в записной книжке появились адреса: Нелли, Долли,
Кэти - фабричные девчонки, которым нравилось, что он без устали танцует,
нравились его шутки и заразительный смех. А ему больше всех нравилась
Лиззи Коннеллон, гладильщица из одной оклендской прачечной. У Лиззи было
славное личико и острый язык: за словом она в карман не лезла Она подарила
Джеку свое золотое кольцо с камеей, чтобы все видели, кто ее дружок.
Наконец пришла любовь. Ее звали Хейди. На собрании Армии Спасения они
случайно оказались рядом, Джек и эта шестнадцатилетняя девушка в
шотландском беретике и юбке, доходящей до края высоких шнурованных
ботинок. У нее было тонкое овальное лицо, красивые карие глаза, каштановые
волосы и нежный рот. Джек влюбился с первого взгляда.
Они встречались украдкой, на полчаса, и он до конца изведал все
сумасшествие юношеской любви. Он не был уверен, что это самая глубокая
любовь, но что эта была любовь сладостная - он ни минуты не сомневался.
Его называли Королем устричных пиратоа Он мог наравне с настоящими
мужчинами идти куда угодно, хоть на край света, умел водить корабли,
оставаться на палубе в шторм и непогоду. Он бывал в самых темных портовых
притонах, мог постоять за себя в любой перепалке с отпетыми головорезами,
"свистать" всю команду к стойке. Но как себя вести с этой тоненькой
девочкой, безгранично несведущей в житейских делах - в такой же мере, в
какой, как ему казалось он был искушен и опытен, - этого он не ведал Им и
встретиться-то удалось всего раз десять и столько же раз обменяться
поцелуями - короткими, невинными и необыкновенными. Они нигде не бывали,
даже на дневных представлениях. Он тешил себя уверенностью, что она,
конечно, любит его. Сам-то он ее любил, в этом не было никаких сомнений.
Больше года он мечтал о Хейди во сне и наяву. Она навсегда осталась для
него дорогим воспоминанием.
Как-то вечером Флора, прекрасно помнившая, что отец Джека писал книги,
вошла к сыну с номером газеты "Сан-Франциско Колл" и принялась уговаривать
его написать чю-нибудь и послать на конкурс, объявленный газетой.
Несколько мгновений Джек колебался. Но тут в его памяти всплыл тайфун, с
которым "Софи Сазерленд" пришлось сразиться у берегов Японии. Присев у
кухонного стола, он стал сочинять рассказ, Он писал быстро, гладко, почти
без усилий. На другой день рассказ был закончен, отделан, насколько
хватило умения, и отослан в редакцию "Колл". Он был удостоен первой премии
- двадцать пять долларов. Вторую и третью получили студенты
Калифорнийского и Станфордского университетов.
Прошло сорок пять лег, но, читая "Тайфун у японских берегов", находишь
рассказ все таким же свежим и сильным. В ритме повествования слышатся
мерные вздохи моря, напряженное внимание не ослабевает ни на секунду;
образы встают как живые. Музыка звучит во фразах, написанных
семнадцатилетним подростком, не закончившим среднюю школу. "Колл" писала:
"Самое поразительное - это размах, глубокое понимание, выразительность и
сила Все выдает молодого мастера". Пророческие слова!
День, когда вышла эта статья, был самым счастливым в жизни Джона
Лондона с гех пор, как он покинул Айову. Флора только посмеивалась
втихомолку, радуясь своей выдумке, а Джек тут же засел за кухонный стол
писать новую морскую быль. Однако газета "Колл" не была литературным
журналом - рукопись прислали назад. В записной книжке этого периода Джек
внес в графу расходов тридцать центов на почтовые марки и бумагу:
следовательно, он продолжал писать и отсылать рукописи в журналы.
Если бы Джек сам взялся регулировать "Финансовый приход и расход", как
раньше, когда работал на консервной фабрике, семья, пожалуй, могла бы жить
сносно. Увы, он отдавал заработок Флоре. Оклендский житель Томас Э Хилл
вспоминает, как его сестра, у которой Лондоны снимали квартиру, попросила
жильцов съехать, потому что Флора задолжала за два месяца.
На джутовой фабрике Джеку обещали прибавку - четверть доллара в день.
Но, проработав там несколько месяцев, он увидел, что хозяева не намерены
сдержать слово. Джек ушел с работы. Десять центов в час - больше не
получишь, занимаясь черной рабоюй. Всегда останешься на самом дне
кормушки. Убедившись в этом, он решил приобрести специальность. Новому
открытию под названием "электричество", казалось, принадлежит будущее, и
Джек решил стать электромонтером Явившись на электрическую станцию
Оклендского трамвайного парка, он сказал директору, что не боится любой
работы и готов начать с самых азов. Тот поставил его в подвал на
переброску угля: тридцать долларов в месяц и один выходной. Подавать yголь
кочегарам, поддерживавшим oгонь в топках, приходилось и в дневную и в
ночную смену. Работая даже во время обеденного перерыва, Джек редко кончал
раньше девяти вечера - на круг выходило тринадцать часов в день.
Заработок, таким образом, снижался до восьми центов в час - меньше, чем он
получал в четырнадцать лег на консервной фабрике. От топок несло
нестерпимым жаром Обливаясь потом, Джек насыпал уголь в чугунную тачку,
взвешивал, вез в кочегарку и сбрасывал на железные листы перед топками
Когда кочегары не поспевали за ним, Джек нагромождал целую гору угля,
подпирая ее. чтобы не осыпалась, крепкими досками.
Ему вновь пришлось стать рабочей скотиной.
Возвращаясь домой затемно, он был так измучен, чго не мог есть.
Умыться и свалиться в постель - единственное, на что он оставался
способен. Для книг, для хороших девушек, для того, чтобы ощущать самый
вкус и цвет жизни, не хватало ни времени, ни сил. Ведь и по воскресеньям
он был занят на работе. Он стал худеть. Целые дни напролет он, как в
кошмаре, двигался в удушливо-жарком мареве угольной пыли - и снова не мог
понять, почему эта работа так мучительна для него; ведь он справлялся с
делами и потруднее, работал вровень с людьми старше и сильнее его. Наконец
один кочегар из жалости рассказал ему, что у них всегда было по два
подручных: один работал с дневной сменой, другой - с вечерней. Оба
получали по сорок долларов в месяц. Подвернулся Джек, молодой, горящий
желанием учиться, и директор уволил подручных, а Джека заставил
управляться за двоих Джек спросил: "Почему же ты раньше не сказал?" -
"Потому что директор пригрозил выгнать меня в шею", - отвечал кочегар.
Несколько дней спустя этот же кочегар показал Джеку заметку в
оклендской газете: один из бывших подносчиков угля - Джек, сам того не
зная, работал на его месте - кончил жизнь самоубийством: он не мог найти
работу, чтобы прокормить жену и троих детей Джек отшвырнул лопату.
Дни бешеной работы кончились тем, что он проникся отвращением к
физическому труду. Раб или бродяга - золотой середины не найдешь!
Он был молод и силен, он любил жизнь. Его безудержно влекло к
опасностям и приключениям Не лучше ли потешить себя вдоволь, побуянить,
шатаясь по белу свету, чем сгубить свою молодость и здоровье в угоду
людской алчности?
Джек пришел к такому заключению в апреле 1894 года В то время
безработица в Соединенных Штатах возросла до умопомрачительных масштабоа
На родине Флоры, в городе Мэслон, штат Огайо, человек по имени Кокси
собирал армию безработных, готовясь повести ее на Вашингтон и потребовать
у конгресса пять миллионов долларов, чтобы дать людям работу на постройке
новых больших дорог. Газеты уделяли самозваной армии Кокси столько
внимания, что в ряде американских городов стихийно возникали отряды В
Окленде некто Келли сформировал из безработных военные роты и договорился
с железнодорожниками, что людям будет обеспечен бесплатный проезд в
товарных вагонах.
Услышав об армии Келли, Джек живо ухватился за эту возможность.
Он поступит в армию и вместе с ней отправится в Вашингтон. Трудно было
устоять против столь заманчивого приключения. Он подводил этим Флору и
Джона Лондона, но это удерживало его не больше, чем в те дни, когда он
сменил консервную фабрику на сомнительные доходы устричного пирата. В этом
не было ничего удивительного: нельзя сказать, чтоб его родители сами были
ярыми приверженцами строгой дисциплины и самопожертвования или
неукоснительно выполняли свои моральные обязательства.
Армия генерала Келли должна была двинуться из Окленда в пятницу, 6
апреля. Когда во второй половине дня Джек и его приятель Фрэнк Дэвис
добрались до сортировочной, где формировались товарные составы,
выяснилось, что рано утром армия уже уехала. Тогда Джек воскликнул:
- Давай, Фрэнк, едем! Бродяжить - это по моей части; будем зайцами
пробираться к востоку на товарных, пока не догоним армию Келли.
Не прошло и часа, как он разыскал готовый к отправлению состав.
Незаметно приоткрыв раздвижную дверь товарного вагона, он забрался туда
вслед за Фрэнком и закрыл за собой дверь. Раздался свисток паровоза. Джек
лежал в темноте и улыбался.
Джек сказал Фрэнку Дэвису, что он не новичок в бродяжничестве, и это
была правда. Не первый раз он шел на Дорогу. Три года тому назад, когда
ему было пятнадцать лет, в устричном промысле наступило временное затишье.
Шлюп Джека стоял в конце пароходной пристани в Бениции, а сам он цидел на
палубе и грелся на теплом солнышке.
Свежий ветер обдувал его щеки; мимо, увлекаемые приливом, бурно
проносились волны. Джек сплюнул за борт, чтобы измерить скорость течения,
и, увидев, что с приливом можно дойти почти до Сакраменто, поднял парус и
отдал швартовы.
В Сакраменто он пошел на речку купаться и встретился с компанией
подростков, загоравших на песчаной отмели. Они говорили на особом языке,
срвсем не так, как те, с кем водился Джек. Это были "дорожные ребята". По
сравнению с их похождениями устричный промысел казался детской забавой.
Каждое слово манило Джека в новый мир, мир вагонных осей и планширов,
"слепых" багажных вагонов и "товарных пульманов", "быков" или "фараонов",
"отбросов" или "падали", "легавых", "беглых", "табачников", "загребал",
"котов", "стариков", "зеленых пижонов". С каждым словом его все сильнее
притягивала Дорога. Он стал членом "толкучки", то есть шайки.
У него появилась кличка "Сейдор Кид" - "Морячок". Главарь шайки Боб
прибрад его к рукам и из "кутенка", или "неженки", вышколил бывалого
"пижона", или "дорожного парня". Его успешно научили "зашибать по малому
на главном ходу", то есть клянчить на центральной улице; показали, как
"прокатить" пьянчужку, "почистить" "тугой узелок", "стибрить"
пятидолларовую стетсоновскую твердополую шляпу с головы богатого китайца
из долины Сакраменто. Один раз его как участника уличной драки забрали в
полицию, и он три дня отсидел в тюрьме.
Вскоре ему объяснили, что по закону Дороги настоящим "дорожным парнем"
становишься не раньше, чем пересечешь Сьерру-Неваду на площадке "слепого"
вагона с дверью посредине. Вот почему однажды ночью Джек и недавно
приставший jc шайке Френч Кид стояли в темноте у полотна Центральной
Тихоокеанской, дожидаясь экспресса.
Когда поезд поравнялся с ними, приятели на ходу уцепились за край
площадки "слепого" вагона. Френч Кид сорвался и попал под колеса.
Ему отрезало обе ноги.
Боб заранее предупредил Джека: пока не проедешь Роузвилл с его
констеблем, злым как собака, сиди на "палубе", то есть на крыше вагона.
Потом спускайся на заднюю "слепую" площадку почтового.
Но... экспресс мчался через Сьерру-Неваду, минуя щиты от снежных
заносов, пролетая тоннели, а Джек так и не отважился слезть вниз на полном
ходу. Всю ночь он трясся на "палубе", пока, перевалив хребет, поезд не
остановился у станции Тракки. "Сдрейфил!" От ребят из "толкучки" он скрыл
свой позор, и по возвращении в Сакраменто его встретили с распростертыми
объятиями, дали новую кличку "Фриско Кид" и провозгласили стопроцентным
бродягой.
Через неделю-другую Сакраменто ему надоел, и, забравшись в товарный
поезд, он вернулся в Окленд. Прошло три года, и во г он снова стал
"товарищем ветра, который бродит по свету".
Джек с Фрэнком Дэвисом сошли с "товарного пульмана" в Сакраменто - и
напрасно. В четыре часа дня армия Келли двинулась в Огден На
трансконтинентальном экспрессе им посчастливилось продержаться до Тракки,
а там их "спустили в канаву" - иными словами, вышвырнули из поезда. В ту
же ночь они еще раз попробовали вскочить на восточный экспресс. Фрэнку это
удалось, Джек отстал. Зато с товарным ему повезло. В вагоне было холодно,
но все-таки он умудрился так крепко заснуть, что не проснулся, даже когда
состав перевели на запасной путь в Рено. Этот день Джек провел в Рено,
наблюдая, как на всех углах и перекрестках безработные собираются в
отряды, готовясь выступить на восток. Сотни безработных по всей линии шли
вслед за головным отрядом Рабочей армии Келли.
Джеку во что бы то ни стало надо было догнать Фрэнка. Не дожидаясь,
пока сформируется рота безработных, он пустился в путь и целые сутки ехал
в товарном вагоне, а потом до четырех утра проспал в паровозной будке в
Водсвордском депо, пока не пришлось уносить ноги от мойщиков. Дальше он
отправился с первым товарным, забившись в тендер - "слепняк". В карман его
пальто залетела искорка от паровоза.
Вспыхнуло пламя, и затушить его, когда поезд движется со скоростью
сорок миль в час, оказалось нелегкой задачей. Пальто и пиджак пришлось
выкинуть, они были испорчены безнадежно.
Ночью в Виннемуке он догнал Фрэнка. Было решено дождаться отряда из
Рено и дальше двинуться вместе. Но подвернулся товарный поезд, и соблазн
оказался слишком велик: друзья забрались в вагон и поехали дальше на
восток. Через два дня они снова расстались, и в записной книжке Джека
появились юропливые, написанные детским почерком строчки:
"Дорога потеряла для Фрэнка всю прелесть. Исчезла романтика
приключений, осталась лишь суровая действительность, гласящая:
"Трудно - терпи!" Итак, Фрэнк решил вернуться на запад. Ну что ж!
Он немало повидал, это пойдет ему на пользу. Кругозор его расширился,
теперь он лучше понимает, что представляют собою "низы" нашего общества. И
в будущем, выбравшись из нужды, он, конечно, мягче, добрее посмотрит на
встречного бродягу. Сегодня вечером он тронется на запад, я - на восток.
Мне предстоит колоть уголь на паровозе до самого Карлина".
Для Джека прелесть бродячей жизни заключалась главным образом в
отсутствии однообразия. В "Стране Хобо", этом бродяжьем царстве, -
причудливая, вечно меняющаяся жизнь; невозможное случается на каждом шагу,
за каждым поворотом притаилась в кустах новая неожиданность. Один день не
похож на другой, врезается в память быстрой сменой неповторимых картин. По
ночам Джек путешествовал в товарных и пассажирских составах, а когда
наступало обеденное время, "закидывал ноги" - иными словами, выпрашивал
подаяние с черного хода или попрошайничал на главной улице. Он встречался
с сотнями таких же "хобо", вместе с ними странствовал зайцем по железным
дорогам, отдавал в общий ко гол курево и деньги, "кипел" - ссорился,
готовил в "джунглях" - притонах - традиционное блюдо бродяг "маллиган",
"зашибал по малому на главном ходу", резался в карты, слушал и плел сам
немыслимые истории и, покупая право путешествовать на самых скорых,
выполнял приказания "профессионалов".
Однажды его "сбросили в канаву" - спустили с поезда - в пустыне Невада,
и целую ночь пришлось пешком добираться до ближайшей узловой станции. Дело
было глубокой зимой. В нагорных пастбищах стояли холода, снег лежал на
вершинах, печально завывал ветер, а Джек, как прожженный бродяга, из
щегольства не запасся одеялом.
Нередко случалось ему часами "закидывать ноги" у кухонных дверей и
уходить несолоно хлебавши. Или, приехав в незнакомый город за полночь без
гроша в кармане, ночь напролет трястись от холода в "джунглях" у железной
дороги. Случалось, что он ночевал, примостившись на паровозной раме,
"скотосбрасывателе", осыпаемый дождем горячей золы, мечтая хоть ненадолго
вздремнуть под пыхтенье паровоза и пронзительный скрип колес. Как-то раз,
голодный как волк, он получил подаяние - огромный сверток в газетной
бумаге - и со всех ног помчался в укромное местечко поблизости насладиться
пиршеством.
В свертке влажным комом лежал сладкий домашний пирог, оставшийся от
гостей. Джек сел на землю и заплакал.
Именно "забрасывая ноги", он достиг совершенства в искусстве
вдохновенно сочинить гут же, на месте, подходящую к случаю историю.
Ведь успех дела зависел от того, хорошо ли подвешен язык! Едва
открывалась дверь на черном ходу, как он должен тут же раскусить свою
жертву и придумать рассказ, соответствующий ее характеру и наклонностям. В
Рено черную дверь открыла пожилая добродушная мамаша, и Джек в мгновение
ока превратился в чистого как слеза, невинного юношу. Ему трудно
говорить... Ни разу в жизни не протягивал он руки за куском хлеба... Лишь
муки свирепого голода склонили его на поступок столь низменный и
недостойный. Он просит милостыню - он! И добродушной хозяйке, чтобы как-то
рассеять это отчаянное смущение, осталось юлько уговорить его зайти в
кухню посидеть - сущее наслаждение для бродяги.
Несколько позже в Гаррисбурге (штаг Пенсильвания) он постучался с
черною хода как раз в то время, когда хозяйки - две старые девы - садились
завтракать. Ею пригласили зайти в столовую и разделить с дамами трапезу:
гренки с маслом и яйца в рюмках. Пожилым девицам был совершенно незнаком
веселый лик Приключения. Говоря языком Благородных Бродяг, они всю жизнь
работали в одной смене. Джек был голоден: он всю ночь путешествовал на
тендере. Служанка не успевала подавать на стол яйца, гренки и кофе, снова
яйца, гренки и кофе, а дамы затаив дыхание слушали повесть Джека о дикой и
вольной жизни. В размеренный, стиснутый узкими рамками, сладко надушенный
мирок ворвался могучий ветер настоящей жизни, насыщенный крепкими ипахами
пота, борьбы и опасности. Этот завтрак остался в памяти Джека на всю
жизнь. Можно смело предположить, что и старые девы навсегда запомнили
сногсшибательные истории - плод богатой фантазии гостя.
Когда странствовать было невмоготу, когда двери зажиточных хозяев
упорно не открывались, когда в богатом доме его отказывались покормить, а
голод становился невыносимым, Джек шел к беднякам.
В лачуге с выбитым окном, заткнутым тряпками, усталая, надорванная
работой хозяйка всегда найдет что-нибудь съестное. Бедняки никогда не
отказывали в том, чего им самим не хватало. Убедившись в этом, Джек потом
говорил, что милосердие - не кость, брошенная собаке. Милосердие - кость,
которую ты разделил с ней, потому что сам голоден не меньше собаки.
Больше всего Джек любил увлекательные и опасные состязания с поездной
бригадой: он ведь задался целью доказать, что он - величайший из
благородных рыцарей Дороги, Король Хобо. Прежде чем роскошный
трансконтинентальный экспресс "Оверленд" ночью выходил из депо, Джек
обычно забегал вперед и, когда поезд проходил мимо, вскакивал в первый
"слепой" вагон. Но вот его заметила бригада. Поезд остановился. Джек
соскакивает с площадки и мчится вперед, в темноту.
На сей раз на площадке "слепого" сидит тормозной кондуктор. Однако со
"слепой" площадки в поезд войти нельзя, значит, пока состав не набрал
скорость, кондуктор должен спрыгнуть и вскочить в задний вагон. Джек стоит
так далеко впереди, что, когда поезд проходит мимо, кондуктора на "слегюм"
уже нет и можно спокойно прыгать. Спокойно, но с той оговоркой, конечно,
что можно сорваться и погибнуть. Ему кажется, что угроза миновала, но в
следующее мгновение поезд останавливается и за Джеком приходит кондуктор,
ехавший на паровозе. Джек спрыгивает с площадки, несется вперед. Теперь,
когда поезд поравнялся с Джеком, кондуктор сидит в первом "слепом". Джек
вскакивает во второй. Кондуктор покидает первый и тоже появляется во
втором. Джек прыгает вниз с другой стороны и что есть силы, перегоняя
поезд, бежит обратно к первому... Кондуктор пускается вдогонку, но поезд
набирает скорость, кондуктор отстает. Джеку снова кажется, что он в
безопасности... Внезапно кочегар обдает его струей из насоса... Поезд
замедляет ход... Джек несется вперед, в темноту...
Он чертовски горд. Еще бы! Кто он? Жалкий бродяга! А из-за него четыре
раза останавливался "Оверленд" - уйма пассажиров, великолепные вагоны,
государственная почта и две тысячи лошадиных сил, нетерпеливо бьющих
копытом в паровозной топке. Так идет игра, не переставая, всю нрчь
напролет. Чтоб у
...Закладка в соц.сетях
