Жанр: Мемуары
Воспоминания
...у в Сочи молодую женщину; получив такое
письмо от еще не скомпрометированного академика, ее сразу отпустили.
Леонтович взял к себе в секретари ученого-отказника Александра Воронеля,
которому грозила ответственность за тунеядство. (Я был в числе тех, кто
просил Леонтовича об этой помощи.) Леонтович также горячо взялся за дело
Файнберга и Борисова - вместе со мной он дважды ходил в Министерство
здравоохранения. Там мы разговаривали - что было полностью бесполезно - с
начальником отдела госпитализации (женщиной). Мы говорили также с
директором Института психиатрии Наджаровым. Он пытался оправдать тяжелые
условия в Ленинградской и других специальных психиатрических больницах
спецификой работы с психически больными преступниками, нехваткой санитаров,
что вызывает необходимость использовать для этого заключенных-уголовников,
и разными объективными причинами. Он также пытался прочитать нам нечто
вроде лекции о вялотекущей шизофрении и ее социальной опасности. Мы не
могли квалифицированно возражать ему по медицинским вопросам, но очень
определенно говорили о недопустимости использования психиатрии в
политических целях. Мне кажется, вмешательство Леонтовича в дело Файнберга
и Борисова было очень полезным.
В 1972 году Леонтович подписал составленные мною обращения об амнистии и
отмене смертной казни (о них я подробно пишу ниже). Он подписал потом и
некоторые другие документы в защиту разных лиц, но с каждым разом
высказывал все больше скептицизма. Я видел, что ему все труднее и труднее
предпринимать какие-либо активные действия, и стал обращаться к нему реже.
Несколько раз я был у Леонтовича с Люсей - это были очень дружественные
беседы. Леонтович рассказывал (как и когда я бывал у него один) много
интересных эпизодов из своей жизни. Я расскажу один из них, так как он
чем-то напоминает мне мою собственную "самодеятельность" на объекте.
Однажды надо было пронести на полигон, где шли важные испытания (дело было
во время войны), баллон с жидким газом. Вокруг толпы гебистов, нужен был
пропуск, на получение которого ушли бы недели бюрократической переписки -
вплоть до министров. Леонтович подвязал баллон в брюках между ног и так
пронес его. Обыскивать профессора никто не решился. Так мы спасали
советскую власть от нее самой.
Его связывала многолетняя дружба с И. Е. Таммом и Петром Новиковым
(известным математиком, специалистом по математической логике, академиком).
Он был одним из людей, вызывавших у меня самое глубокое уважение. К
сожалению, разница в возрасте и разные внешние обстоятельства не дали нашим
отношениям стать более близкими.
Дело Файнберга и Борисова вновь свело меня с Люсей. Именно она познакомила
меня с женой Борисова Джеммой Квачевской и со всем делом в целом. Джемма
ранее была студенткой того же института, который когда-то окончила Люся,
отлично училась, но была отчислена с мотивировкой "за действия,
несовместимые со званием советской студентки". Эти действия, конечно, были
не проституция и не воровство. Брат Джеммы (Лев) был арестован (и потом
осужден) по самиздатскому делу. А Джемма отказалась сотрудничать со
следствием и давать показания на брата. Джемме потом этот штамп неизменно
мешал получить высшее образование. Попытка окончить мединститут в Саранске
окончилась неудачей - там тоже ее настигло внимание КГБ. Она потом вторично
вышла замуж, ее муж - Павел Бабич - сын человека, погибшего в сталинских
лагерях, трагическая судьба которого частично описана в "Архипелаге"
Солженицына. Преследования КГБ заставили Джемму и Павла эмигрировать. К
этому времени в семье было уже четверо детей.
Дело Файнберга и Борисова, в котором я принимал участие и в последующие
годы, так же как и дела Григоренко и Медведева и другие, о которых я
рассказываю в следующих главах, - составили мой личный опыт в проблеме
психиатрических репрессий. В ходе этого опыта были и "накладки" - среди них
попытка избавить от принудительной госпитализации тяжело больную женщину
(реально больную, чего я не знал), поэтессу, которая потом много лет
преследовала меня и всю нашу семью - и некоторые другие трагические и
тягостные случаи. Для моего понимания проблемы очень важным было также
ознакомление с самиздатскими материалами, в особенности с "Хроникой текущих
событий". Я считаю использование психиатрии в политических целях
чрезвычайно опасным действием государства. Его опасность в том, что оно
наиболее непосредственно направлено против мысли и разума, чрезвычайно
трудно для юридической защиты, деморализует, дискредитирует и унижает
человека. Опасность усугубляется той бесчеловечной и антиправовой
обстановкой в специальных психиатрических больницах, о которой я писал, и
общим конформизмом и лицемерием нашего общества, его закрытостью,
отсутствием свободной прессы. Подчеркиваю, что я все время говорю именно об
использовании психиатрии в политических и идеологических целях, а не о
помещении в психиатрические больницы здоровых людей, как иногда пишут в
некоторых публикациях; такие экстремальные случаи тоже имеют место, но не
это - суть проблемы. Фактически власти обычно выбирают в качестве своих
жертв людей с теми или иными отклонениями от нормы, большею частью
минимальными и не требующими изоляции, быть может требующими некоторой
медицинской помощи, но как раз ее эти люди и не получают в специальных
психиатрических больницах. Критерии психического здоровья по самой сути
дела всегда "размыты" - это в огромной мере увеличивает возможность ошибок,
произвола и преступлений. Особенно это опасно в обществе с тоталитарной
идеологией! Очень часто в основе преследования лежат религиозные или
философские убеждения.
Я считаю совершенно оправданным то огромное значение, которое в борьбе за
права человека придается проблеме психиатрических репрессий, и, в
частности, ценю усилия Комитета прав человека в этой области. А в
последующие годы - ту работу, которую провела Комиссия по использованию
психиатрии в политических целях1, созданная в 1977 году.
Власти, со своей стороны, очень чувствительны к опубликованию различных
материалов по этой проблеме - на многих судах над правозащитниками
(Владимиром Буковским, Сергеем Ковалевым, Вячеславом Бахминым, Виктором
Некипеловым, Леонардом Терновским, Татьяной Великановой, Татьяной Осиповой,
Иваном Ковалевым, Семеном Глузманом, Александром Подрабинеком, Ириной
Гривниной, Анатолием Корягиным и другими) эти материалы играли важную роль
в обвинении. Возможно, что эти жертвы и усилия защитников прав человека
сыграли некоторую роль в том, что политические и идеологические репрессии в
нашей стране, при всей их опасности и абсолютной недопустимости, не
приобрели широкого масштаба, чего можно было в силу приведенных выше
соображений опасаться. Но масштабы репрессий не широки только относительно,
а каждый такой случай - вопиющее беззаконие, чудовищная жестокость. Я
надеюсь, что борьба за предотвращение психиатрических репрессий увенчается
их полным искоренением. Здесь, в частности, очень велика может быть роль
западных психиатров.
(Добавление 1988 г. В марте 1988 года принят новый закон о психиатрии,
согласно которому больницы для психических больных, совершивших
преступления, передаются из ведения МВД в ведение Министерства
здравоохранения. В законе также предусмотрены важные юридические гарантии
против злоупотребления психиатрией. Будущее покажет, как все это будет
выглядеть на практике. Но в любом случае принятие этого закона - большое
достижение тех, кто выступал в нашей стране и за рубежом против
злоупотребления психиатрией.)
Другая проблема, с которой я близко познакомился в 1971 г., - трагическая
судьба крымских татар, добивающихся возможности возвращения на родину в
Крым. В последующие годы мне пришлось много иметь с ней дело. Как известно,
18 мая 1944 года по приказу Сталина была произведена чудовищная акция
депортации крымских татар. В основном депортации подверглись женщины, дети
и старики, т. к. большинство мужчин находилось на фронте. Люди были загнаны
в товарные вагоны, двери которых заколачивались, и отправлены в места
ссылки - в Среднюю Азию. Уже в дороге многие умирали, но часто лишь через
несколько дней удавалось их похоронить (что по мусульманским обычаям
совершенно недопустимо). Еще больше умерло от голода и болезней на месте
ссылки (почти половина высланных, это был фактически геноцид). Причиной
депортации было объявлено сотрудничество крымскотатарского народа с немцами
во время оккупации Крыма. Конечно, наряду с очень существенным, хотя и
замалчиваемым в СССР участием крымских татар в партизанской борьбе и в
борьбе с немцами на фронте, имели место случаи перехода на сторону врага,
вероятно не больше, чем у русских и украинцев, но все эти случаи умышленно,
усиленно раздувались пропагандой, в частности среди солдат, чтобы создать
психологические предпосылки для депортации. Несомненно, однако, что делать
ответственным за индивидуальные преступления - если они имели место - целый
народ, недопустимо ни во время войны, ни спустя почти сорок лет! Саму акцию
депортации осуществляли специальные части КГБ под командованием ближайшего
сообщника Берии Кобулова (расстрелянного в 1953 году). И после депортации
(в то время как крымские татары бедствовали в ссылке, а крымский татарин,
герой Отечественной войны, которому поставлен памятник в Алупке, не имел
возможности посетить свой родной Крым, как и все его единоплеменники)
продолжалась массированная клеветническая кампания, искажалась и
фальсифицировалась даже далекая история (в которой, как у любого народа,
бывало, конечно, всякое). Даже татарские названия в Крыму заменялись
русскими и украинскими. Только в 1967 году Президиум Верховного Совета СССР
принял указ о реабилитации народа крымских татар от огульного обвинения в
измене. Решение это было опубликовано не в центральной прессе, а лишь в
Узбекистане. При этом Указ не предусматривал предоставления крымским
татарам права возвращения на их родину. В Указе писалось, что они
"закрепились" в Узбекистане. Это было началом следующего акта трагедии
народа, продолжающегося уже 15 лет (сейчас, в 1987 году, уже 20). Почему
власти СССР препятствуют возвращению крымских татар в Крым? Вероятно,
главную причину "раскрыли" те чиновники Совмина, о которых я рассказывал
выше. Крым - "элитарная" территория, место отдыха и развлечений тысяч
представителей правящей касты, которая боится иметь рядом детей тех, кто
был объектом ее преступления в прошлом. Кроме того, видимо, существенно и
то, что Крым имеет важное значение как источник валютных поступлений от
иностранных туристов. Во времена Хрущева Крым был "подарен" Украине. Все
это дополнительно осложнило проблему. Сталин во время войны "переселил" 15
или 16 народностей - это было для каждой из них таким же беззаконием и
зверством, как для крымских татар. Большинство переселенных народов были
возвращены на родину в 50-х и 60-х годах. О судьбе немцев и месхов я буду
еще писать.
Среди первых пришедших ко мне в 1971 году крымских татар я помню мужа и
жену Э. (фамилию я, к сожалению, забыл). Их дело было типичным для многих
последующих. Как и многие другие, поверив Указу Президиума Верховного
Совета СССР 1967 года, они приехали в Крым, на свою родину, откуда их
детьми, на руках матерей, вывезли в мае 1944 года. Отец мужа (сам он
тракторист) погиб на фронте. Отец жены - в прошлом председатель колхоза,
помогал во время войны партизанам, его выдал предатель (русский), и немцы
(вернее, сотрудничавшие с ними полицаи) зверски убили его. Уже несколько
месяцев они живут в Крыму в степном селе без прописки, не имеют работы, не
могут посылать детей в школу, купленный ими дом угрожают отобрать. (Вопрос
о покупке дома фигурировал потом в десятках случаев, с которыми я
сталкивался, - тут власти создавали порочный круг: купля дома не может быть
оформлена без прописки, а одним из условий прописки - далеко не достаточным
- является наличие жилплощади.) Отказы в прописке крымским татарам носят
явно дискриминационный характер (да в местных органах милиции и не скрывают
этого). Я написал о судьбе Э. письмо министру ВД Щелокову; в течение месяца
я написал еще два аналогичных письма, в которых, наряду с изложением
конкретных дел, я останавливался на истории вопроса и просил об общих
решениях. В июне или в мае я получил письмо, в котором приглашался в МВД
СССР для беседы по поднятым мною вопросам. Меня приняли в приемной МВД
(улица Огарева1, 6), в отдельном кабинете. Со мной беседовали двое - к
сожалению, я не помню их званий и фамилий. Суть объяснений сводилась к
следующему.
Проблема крымских татар является предметом непрерывного внимания и
беспокойства для МВД СССР. К сожалению, МВД СССР мало что может тут
сделать, т. к. Крым территориально принадлежит Украине, а у них свои
взгляды и методы. Беседовавшие со мной повторили версию о предательстве
крымских татар во время войны, но без нажима, и не настаивали, когда я
привел свои возражения (я сказал тогда, что у каждого народа - у русских, у
украинцев, у крымских татар - были свои герои и свои предатели, но никто не
может нести за это ответственность по национальному признаку и через 30 с
лишним лет). В общем, они давали мне понять, что отдельные случаи могут
быть решены "в рабочем порядке", а полное решение - если оно возможно -
дело будущего, и тут необходимо терпение. После этой беседы я продолжал
регулярно писать Щелокову о многих конкретных случаях, и в некоторых из них
(до 1977 года) был положительный результат (в том числе в деле Э.).
Конечно, проблема свободы выбора места проживания в нашей стране не
сводится к судьбе крымских татар и других перемещенных народов (при всей ее
трагичности). Отраженная юридически в паспортной системе, она в той или
иной мере затрагивает значительную часть населения страны. В особенности
важными и социально значимыми являются ограничения свободы выбора места
проживания для людей, проживающих в сельской местности, для колхозников. Об
этом и о других аспектах проблемы (в особенности об ограничениях для бывших
политзаключенных и бывших участников национальных движений) я писал в своих
обращениях, опубликованных в 70-е годы. Одно из них называется "О праве
жить дома" (1974 год).
ГЛАВА 7
Обыск у Чалидзе. Суд над Красновым-Левитиным.
Проблема религиозной свободы и свободы выбора страны проживания. Суд над Т.
Обращение к Верховному Совету СССР
о свободе эмиграции.
В марте 1971 года открылся ХХIV съезд КПСС
Ему предшествовали в Москве демонстрации евреев, требовавших свободы выезда
в Израиль. Какие-либо демонстрации в СССР - вещь совершенно необычная
(кроме, конечно, официальных: ноябрьских, первомайских и т. п., которые
являются на самом деле просто праздничными шествиями и не несут
"информационной нагрузки"). Власти переполошились. Большинство участников
было задержано, многие осуждены на 15 суток заключения, в их числе активист
движения за эмиграцию Михаил Занд, сын коммунистов, прибывших в СССР из
Палестины в 30-х годах и вскоре репрессированных (я с ним встречался у
Валерия). Но именно в 1971 году начался тот рост эмиграции в Израиль,
который является одним из наиболее примечательных явлений 70-х годов. Одним
из важных выступлений, лежащих в основе становления эмиграционного движения
евреев, было "Письмо тридцати семи" (1970 г.)1.
Как и перед каждым праздником, перед съездом были проведены принудительные
психиатрические госпитализации некоторых лиц, находящихся на
психиатрическом учете, в том числе инакомыслящих и многих верующих.
Среди всех этих действий властей наиболее близко меня коснулись два
события, произошедшие в один и тот же день - 29 марта - накануне открытия
съезда: арест Владимира Буковского и обыск у Валерия Чалидзе. Владимир
Буковский был уже в это время одним из наиболее известных диссидентов. В
начале 60-х годов ему пришлось побывать в спецпсихбольнице, и он вынес
оттуда убеждение в необходимости бороться со злоупотреблениями в
психиатрии. В 1967-1970 гг. он находился в заключении за демонстрацию в
защиту Гинзбурга - Галанскова (вместе с Виктором Хаустовым). Выйдя из
заключения в начале 1970 года, он развернул очень энергичную деятельность.
Ему удалось добыть подлинные документы (заключения психиатрических
комиссий, постановления судов и некоторые другие), относящиеся ко многим
случаям психиатрических репрессий по политическим мотивам (в том числе по
делу Григоренко), и передать их за границу. Он, вместе с Амальриком, провел
(в каком-то подмосковном лесу) телеинтервью для иностранных тележурналистов
- это была новая и очень эффективная форма гласности. Были у него и другие
начинания. Я видел Владимира Буковского только один раз, дней за десять до
его ареста. Он пришел на заседание Комитета вместе с одним из лидеров
движения месхов. Мусульмане-месхи жили на границе Грузии и в годы войны
были депортированы в другие республики; они добиваются возвращения в родные
места, власти - как и в случае крымских татар - отвечают на это законное
требование репрессиями. Комитет в это время готовил документ о правах
переселенных народов - поэтому эти сообщения были нам очень важны.
Буковский явно с большим уважением относился к Комитету как к новой форме
коллективной гласности. На меня он произвел хорошее впечатление - умного и
энергичного человека.
Около 8-ми часов вечера 29 марта мне позвонил Ефимов (один из авторов
"Конституции II") и сообщил, что у Чалидзе обыск. Я тут же позвонил
Твердохлебову и поехал. В это же время общая знакомая Валерия и Люси Ира
Кристи сообщила об обыске и ей, и мы все скоро собрались у двери квартиры,
где жил Чалидзе. Подъехала также знакомая Валерия Ирина Белогородская.
Никого из нас внутрь не пустили. В последующие годы я был на многих
обысках. В одних случаях меня и других приходящих не пускали, как и на тот,
первый в моей жизни, обыск, в других, наоборот, - впускали и в этом случае
держали уже до конца обыска; часто случайно приходящих на обыск людей
обыскивают, но ко мне это не применяли. Обыски у инакомыслящих всегда
бывают неожиданными и опустошительными. В ордере на обыск обычно
указывается - для изъятия вещей и документов, имеющих отношение к делу
(иногда даже не определяется, к какому, или указывается ничего не говорящий
номер). Эта формулировка дает большой простор для произвола. Обычно
изымаются все машинописные материалы, имеющие даже отдаленное сходство с
самиздатом, все рукописи обыскиваемого (все это - вне зависимости от их
содержания и направленности), записные и телефонные книжки, часто изымаются
сберкнижка и все наличные деньги (особенно если власти считают, что
обыскиваемый имеет отношение к Фонду помощи политзаключенным и их семьям1),
изымаются книги зарубежных издательств, иногда - все издания на иностранных
языках, включая книги для детей самого младшего возраста (во время обыска у
Анатолия Марченко изъяли французские детские книги для обучения письму и
чтению самого начального уровня и тетрадки его семилетнего сына Павлика с
рисунками и сделанными им подписями на французском языке), словари иврита,
часто - книги религиозного содержания. Всегда изымаются пишущие машинки (и
никогда не возвращаются2), иногда - магнитофоны, фотоаппараты и т. п. У
людей, по мнению властей причастных к Фонду помощи п/з и их семьям,
изымаются теплые вещи и обувь, продукты, которые могли бы быть использованы
для целей помощи. Соблюдение законности при обысках должно обеспечиваться
присутствием независимых посторонних лиц - "понятых". Однако фактически
понятые обычно тесно сотрудничают с обыскивающими или полностью безразличны
к их действиям. Часто после обыска обыскиваемых увозят на допрос, за
которым нередко следует арест. Обыски - обычное явление в жизни
инакомыслящих. Перечисленные особенности делают их также явлением очень
тревожным - тем более что ГБ, как оно дает понять, рассматривает обыски как
одну из форм предупреждения перед арестом.
Во время обыска мы с Ефимовым вышли на несколько минут на свежий воздух на
улицу. К нам подъехала машина, в которой сидело, кроме водителя, несколько
человек, явно гебистов. Из окна машины высунулась женщина, похожая по виду
на надзирательницу женского лагеря в фильме о фашизме, и, обращаясь к
Ефимову, прокричала:
- Скоро мы всю вашу шайку в бараний рог скрутим...
Дальнейшая часть ее речи состояла из совершенно нецензурной отвратительной
брани.
В этот день одну из знакомых Буковского - Веру Лашкову (ранее обвиняемую по
делу Гинзбурга - Галанскова) - задержали на подходе к дому Буковского и
привели в ближайшее отделение милиции. Она случайно слышала переговоры по
селектору, из которых стало ясно, что в операции "Чалидзе - Буковский"
участвовало много радиофицированных машин и постов наблюдения, много
гебистов.
Около двенадцати ночи дверь квартиры отворилась, и гебисты, не глядя на
нас, вынесли два больших запечатанных мешка с добычей. Мы прошли в комнату
Валерия, он поставил чайник и за чаем рассказал перипетии обыска и главное
- что взяли: документы Комитета и многое другое. Разъезжались мы уже в
третьем часу ночи. Люся и И. Кристи доехали на такси до моего дома (они,
как всегда, опасались за меня) и поехали к себе; к сожалению, я не спросил,
есть ли у них при себе деньги, чтобы расплатиться. За обыском последовали
многочисленные вызовы Валерия на допросы. Несомненно, положение его стало
угрожающим. Через полтора года Чалидзе вышел из Комитета, а затем уехал из
СССР. До этого произошло, однако, еще много событий.
Другое памятное событие тех лет связано с преследованиями верующих. Еще в
1969 г. был арестован Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин1, церковный
писатель, как он себя называет. Отстраненный от всех должностей, он работал
церковным сторожем и писал о преследованиях верующих, о различных
внутрицерковных проблемах, о монашестве, о судьбе некоторых инакомыслящих.
Следствие затянулось, и в декабре он был отпущен до суда (единственный
известный мне случай в СССР). В мае 1971-го Краснов-Левитин вновь
арестован. До этого он, по просьбе Чалидзе, выступил с защитой нескольких
пожилых женщин, обвиненных в подлоге при сборе подписей под прошением об
открытии в Наро-Фоминске (город к югу от Москвы) храма, закрытого в 30-е
годы и используемого в качестве склада (обычное явление, конечно глубоко
оскорбляющее верующих, лишенных возможности отправления церковных служб).
Конечно, Валерий допустил ошибку, привлекая к публичным выступлениям
человека, формально еще подследственного. Дело об открытии храма в
Наро-Фоминске тянулось уже много лет - и продолжается столь же безуспешно,
насколько я знаю, до сих пор. Собственно, никакого подлога не было - просто
старушки в простоте душевной считали возможным иногда подписываться за
своих родных, а в каком-то случае и за умершего. Подписей было более чем
достаточно и без этого. Но власти воспользовались этим, чтобы сорвать всю
кампанию, от обороны перейти к нападению.
Сразу после выступления по делу "наро-фоминских старушек" (как мы его между
собой называли) Краснов-Левитин был вновь арестован. Суд над ним состоялся
в мае в Люблино - там же, где потом судили Буковского, Твердохлебова,
Орлова, Татьяну Осипову, Таню Великанову и других. Власти выбрали этот
отдаленный район, где легче устраивать незаконные операции, а главное - не
пускать друзей подсудимого, не пускать иностранных журналистов (последних -
под фальшивым предлогом, что рядом военные объекты).
Меня в тот раз (предпоследний) пустили в зал суда. Еще на улице меня
встретил гебист (почему-то мне запомнились его завитые волосы) и проводил в
зал заседаний, принес стул. Потом я сообразил, что цель этой вежливости
была не дать мне возможности перекинуться словом с кем-либо до начала суда.
На этом суде я еще яснее понял, почему КГБ всегда идет на нарушение закона
и устраивает все эти заставы, не пускающие в зал никого, кроме специально
подобранной публики. Даже при самой тщательной режиссуре такие процессы
оказываются саморазоблачительными для их организаторов. Никак нельзя
скрыть, что людей судят за убеждения, за обнародование действительных
фактов, в истинности которых они полностью убеждены. На процессе
Краснова-Левитина (как и на других подобных процессах) было несколько
эпизодов, которые каждого непредубежденного человека должны были бы
заставить задуматься и расположить его в пользу обвиняемого.
Краснов-Левитин был приговорен к трем годам заключения. Одна из
свидетельниц перед чтением приговора сумела бросить ему красные гвоздики.
Это была Вера Лашкова. Анатолий Эммануилович встал и поклонился, со
старомодной и трогательной в этой обстановке церемонностью. Так же он до
этого встал и поклонился во время допроса свидетелей, когда в зал вошел
молодой свидетель-монах в черной рясе и с большим крестом на груди.
После выхода из заключения (где он, между прочим, имел возможность
ознакомиться со страшной Сычевской специальной психиатрической больницей -
заключенных посылали туда на разные работы) Краснов-Левитин продолжал
выступать на религиозные и общественные темы; в середине 70-х годов он
эмигрировал, принимает участие в зарубежных усилиях в защиту свободы
религии в СССР.
Задачи защиты свободы религии и прав верующих в СССР чрезвычайно актуальны
и важны. Они занимают одно из центральных мест во всей проблеме прав
человека как часть общей борьбы за свободу убеждений в тоталитарном
государстве и благодаря массовому и нередко исключительно жестокому
характеру религиозных преследований, на раннем этапе советской власти
направленных против всех Церквей, сейчас - в основном против тех из них,
которые в том или ином смысле проявляют нонконформизм (но при этом все
церкви находятся в очень стесненном положении). До 1971 года я очень мало
знал об этих проблемах. Они заняли определенное место в работе Комитета, в
особенности благодаря Шафаревичу, написавшему большой и хорошо
аргументированный доклад о юридическом положении религии в СССР. Из эт
...Закладка в соц.сетях
