Жанр: Мемуары
Мятежная совесть
...естидесяти тысяч марок единовременно
и от полутора тысяч до двух с половиной тысяч марок пенсии в месяц. В Ландсберге
началась эпидемия проектирования особняков. Здесь это были не бумажные мечты,
как когда-то в Моршанске, а реальные планы на твердой материальной базе.
Гоп-ля, мы живем... на средства немецкого народа!
Рядовых военных преступников, особенно бывших кацетников, Рейнеке вынужден был
разочаровать. Боннское сословное государство не без умысла "на законном
основании" исключило их из этой категории. Им была положена только компенсация
за отсидку в тюрьме.
Еще одно всполошило финансиста Рейнеке. Подсчитав срок выслуги офицеров,
вышедших из унтер-офицеров, он установил, что им перепадет слишком большой куш.
- Так не пройдет! Что им делать с такой массой денег! Нужно что-то менять! -
причитал этот генерал-финансист. - В конце концов Федеративная республика не
благотворительное учреждение для каждого встречного и поперечного!
И с чего он так волновался? Ему была гарантирована высокая пенсия и компенсация
в размере сорока двух тысяч марок. Статья 131 была изменена так, как этого хотел
Рейнеке.
Когда статья 131 со всеми поправками вступила, наконец, в силу, молодые офицеры,
унтер-офицеры и рядовые почувствовали себя обманутыми.
- Почему генералы получают такие невероятные суммы, а те, кто вынес все на своем
горбу, - шиш? - спрашивали они.
Генералы оправдывались:
- На нас лежало тяжкое бремя ответственности. Начались ожесточенные споры.
Перед лицом суда верхи гитлеровсксню государства отказались признать свою
ответственность за войну и зверства. Один только "редактировал" приказы, другой
лишь выполнял их как "солдат", и все они - "уже давно были против". Этих
извергов сами же американцы заперли в тюрьму, а немецкий народ проклял. Теперь
из кармана немецкого народа преступникам выплачивали огромные суммы.
День рождения пастора Леттенмайера и Рейнеке совпадал. В 1954 году он пришелся
на воскресенье. В честь Леттенмайера на богослужение пришло больше заключенных,
чем обычно. Пастора ждали минут двадцать: в это время он отправился с визитом к
атеисту Рейнеке.
Итак, Рейнеке был в чести. В один прекрасный день в связи с усилением
ремилитаризации кандидат на виселицу был отпущен на основании "пароля".
Западногерманскому населению внушали, будто лишь в Советском Союзе немецких
солдат судили за военные преступления. В пограничном Фридланде затевали
настоящий балаган вокруг возвратившихся из Советского Союза военнопленных. Зато
из Ландсберга военных преступников отпускали так тихо, что даже ближайшие
родственники не сразу узнавали об этом. Отпущенных по "паролю" обязывали первым
же поездом покинуть Ландсберг, чтобы избежать огласки. Им запрещали рассказывать
о своем процессе и жизни в тюрьме. Свобода передвижения на родине ограничивалась
определенной территорией: для крупных военных преступников была более широкой,
для менее значительных - соответственно меньшей.
Каждого освобождаемого вызывал к себе мистер Гернанд на инструктаж. В тюрьме это
называли "американской конфирмацией", поскольку во время инструктажа
американский чиновник внушал освобожденным веру в "свободный мир". Они считали
эту процедуру унизительной, но все же давали подписку.
- Все равно наша подпись не действительна - она вынужденная, - утешали они
себя. - Во всяком случае, теперь мы обеспечены до конца жизни, и недурно.
Ремилитаризация тоже движется. А дальше... Время - лучший советчик!
Рейнеке чувствовал себя настолько уверенно, что в тот же день, когда его
выпустили из тюрьмы, нарушил первое требование "пароля". Свой выход на свободу
он отпраздновал в ресторане "Петух" с одним генералом, постоянным жителем
Ландсберга. Во время пьянки Рейнеке послал открытку в тюрьму. Для каждого
выпущенного на свободу, писал он, в "Петухе" всегда найдется глоток вина, притом
бесплатно. Эта выходка не прошла даром: теперь американские военные полицейские
всех освобождаемых за "хорошее поведение" сопровождали до вокзала и покидали
перрон лишь после отхода поезда.
Когда началась амнистия военных преступников в Советском Союзе, многие в
Ландсберге пришли в недоумение. Даже преданный американцам доктор Зиккель
заявил:
- Пора и с нами что-то делать!..
Теперь у центральной башни шли бесконечные споры.
- В Советском Союзе военные преступники разве что свернули голову какому-нибудь
цыпленку или с голоду украли свеклу! - говорил толстый, килограммов на
полтораста, американский сержант и показывал "Нью-Йорк таймс", где черным по
белому так и было написано.
Раздался хохот заключенных. Американец сердито продолжал:
- А вы убийцы!
Оскорбленные, все отошли от американца и потом долго бранили его. Впрочем,
статья 131 действовала, как пластырь. Она затыкала рот недовольным, и они снова
становились преданными слугами американцев.
Раньше в Ландсберг для душеспасительных бесед с военными преступниками приезжали
архиепископы и прочие высокие церковные чины. Теперь сюда толпами устремились
представители "землячеств", "Стального шлема" и других солдатских союзов. Они
чествовали преступников, как "героев" и "мучеников".
По радио созывали то силезцев, то померанцев, то мекленбуржцев.
- Разве ты померанец?
"Померанец" расхохотался:
- Во всяком случае, однажды я проезжал курьерским поездом через Померанию.
И он получил пакет с подарком "для померанцев".
Меня никогда не вызывали. Их "братьями и сестрами" могли быть только фашисты.
Чтобы завоевать сердца тех заключенных, которые все еще придерживались точки
зрения "без меня", в тюрьму явилась княжеская пара Шаумбург-Липпе из Гамбурга.
Высокие господа приехали без подарков, уверенные, что военные преступники будут
счастливы просто лицезреть представителей княжеского рода.
- Вы, очевидно, не понимаете, кто перед вами! - набросилась ее светлость на
бывшего унтер-офицера, который не пожелал ее слушать.
Но этого берлинца не легко было смутить.
- Дорогуша, Шаумлиппе! - ошарашил он княгиню. - Послушайте меня, катитесь-ка
лучше в свой Гамбург. А на деньги, что вы просадили в поездах и гостиницах, вы
бы лучше преподнесли нам посылочку, да побольше! - он раздвинул руки как можно
шире. - Куда приятнее вашей болтовни об отечестве и господе боге!
Разумеется, он не получил ни посылок, ни "пароля".
Однажды по радио объявили: в комнату посетителей вызываются Мильх, Дитрих и
другие знаменитости. Через некоторое время перечислили военных преступников
рангом пониже. Так продолжалось весь день. Полковник в отставке Рудель прибыл из
Южной Америки и счел своим долгом нанести визит коллегам, сидящим в тюрьме для
военных преступников. Накануне он выступал в городе Ландсберг и как ультрафашист
отжившим уже гитлеровским жаргоном поносил "выродившуюся демократию Запада".
Перед встречей с Руделем каждый военный преступник беседовал с офицером
американской разведки. Там они получали соответствующую зарядку.
- Рудель еще не усвоил, что такое германо-американское боевое содружество, -
поучал американец своих подопечных. - Мы великодушно разрешили ему прибыть в
наше заведение, повидаться со своими старыми коллегами. Вы обязаны разъяснить
гостю его ошибки и направить на верный путь.
Все знали, что в помещении для свиданий установлены аппараты для подслушивания.
Разговору с единомышленником американцы не мешали, но подслушивали. Поэтому
разговаривали в строго "национальном" духе, в рамках американской политики.
Иначе - угроза лишиться "пароля" и благ, предусматриваемых статьей 131. Никто из
"патриотов" не желал рисковать своими блатами.
Вскоре и меня вызвали к башне. Сказали, что я могу получить пакет с фруктами. На
нем стояли сердечные слова привета. По почерку я узнал генерала в отставке фон
Габленца. Я взглянул на американского сержанта. Он понял мой немой вопрос.
- Здесь вам не гостиница, куда каждый может приходить, когда вздумается, -
проворчал он.
Понятно! Фон Габленц - не Рудель, а я - не Зепп Дитрих!
Военные преступники наглели с каждым днем. Теперь их, видите ли, оскорбляло
совместное заключение с "красной швалью". Осенью 1954 года они инспирировали
выступление на эту тему на первой полосе "Франкфуртер альгемейне цейтунг". Эта
газета, обычно озабоченная своей репутацией, напечатала наглейшую передовицу.
Всех политических заключенных, "за немногими исключениями", газета называла
"отбросами человечества". Военные преступники читали эту статью вслух, вызывающе
громко, чтобы все слышали.
- Никто из нас не осужден за преступления против человечности или за убийства,
как вы, военные преступники! - не вытерпев, сказал я группе, где упивались этой
статьей.
Вскоре в тюрьме появилась комиссия для проверки того, "насколько обстановка
тюрьмы политически и морально опасна" для лиц, осужденных за массовые убийства.
- Почему вы все еще "ПЖ"? - спросил американский офицер долговязого Хорста.
- Я расстрелял семнадцать комиссаров Красной Армии, господин майор! - гордо
ответил эсэсовец, вытянувшись по стойке "смирно".
Американец сказал, глазом не моргнув:
- Теперь за это вам следует дать орден!
Но Хорст остался в тюрьме: кроме советских комиссаров, на его совести был еще
американский летчик. А уж это "наш парень"!
Американская комиссия сочла военных преступников настолько благонадежными, что
отвергла всякую опасность для них коммунистического влияния. Но администрация
тюрьмы под влиянием заключенных поддерживала требование военных преступников об
удалении "политических".
И от американцев и от военных преступников нам все чаще приходилось слушать
угрозы: to be sold down the river. Сперва мы не понимали, что это значит. Мой
чешский друг Михола, читая какую-то книжку, вдруг наткнулся на это выражение.
Оказывается, оно значит "быть проданным вниз по реке". Родилось оно во времена
работорговли в Америке и для негров было равнозначно смертному приговору, потому
что чем дальше вниз по Миссисипи, тем бесчеловечнее отношение к черным.
Впрочем, нас вряд ли собирались переводить: в Ландсберге и без того было мало
заключенных. Администрация тюрьмы все чаще нанимала рабочих извне, чтобы
поддерживать роскошный режим жизни военных преступников. Расходы на содержание
заключенных росли. Конечно, за счет оккупационных средств, то есть за счет самих
немцев. Прислужники американцев в Западной Германии восторгались этой щедростью
как верхом гуманности. Правда, в это же время в американских тюрьмах вспыхивали
и кроваво подавлялись голодные бунты, сообщения о которых то и дело
проскальзывали в печати. Ясно, американцы меньше всего думали о "человечном
обращении с заключенными". Их цель - привлечь заключенных на свою сторону за
счет немецкого народа. Кто этому сопротивлялся, для того жизнь в Ландсберге
становилась адом.
В Ландсберге все труднее было выражать точку зрения, отличавшуюся от
официальной. Лишь изредка в темноте, когда показывали кино, возникали стихийные
демонстрации. При свете у людей не хватало мужества.
"1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 - десять минут в Америке" - так называлась
кинохроника, которую показывали перед каждым американским фильмом. Хроника
пропагандировала американскую жизнь в превосходных степенях: в США все самое
большое, самое быстрое, самое красивое, самое богатое, самое свободное на земле.
О самой большой преступности в мире тактично умалчивалось. Но судя по фильмам,
так и было. На экране преуспевали воры, убийцы и мошенники. Бюллетень "Пароле",
рекламируя гангстерские фильмы, писал: "Не забудьте посмотреть "Короля
налетчиков"! Горы боеприпасов и многочисленные трупы - гарантия прекрасного
времяпрепровождения!"
Кое-что делалось и для "перевоспитания". Этой цели служили милитаристские
фильмы. В "серьезных фильмах", например "Роммель" или "Операция "Цицерон",
реабилитировались руководители "Третьего рейха". Примирить массу с
ремилитаризацией должно было огромное число веселых военных комедий. Среди них:
"Микоша призвали", "Операция "Эдельвейс", "Отпуск под честное слово", "Вот когда
смеялась вся дивизия".
В Ландсберге шутили: "Ни одного дня без дряхлого коня!" Речь шла об Аденауэре,
которого показывали в каждом выпуске кинохроники. Стоило ему появиться на
экране, в зале раздавался хохот и крики: "Федеральная кляча номер один!" А когда
появлялся Хейс, кричали:
"Номер два!" Или наоборот. По поводу рангов не было единого мнения.
Когда на экране показали атомные пушки, предназначенные для Западной Германии,
под лозунгом: "Все для твоей безопасности", в зале раздался смех. Так иногда
прорывался протест. Впрочем, заключенные в Ландсберге были достаточно
послушными.
Изредка я разговаривал с врачами Фишером и Беккер-Фрейзингом. Они держались
свободнее других, хотя избегали политических тем. Если я все-таки заговаривал о
политике, они отвечали набившими оскомину трескучими фразами из ежедневной
западной прессы. Они не желали или не умели самостоятельно мыслить.
Исчерпав в каком-нибудь споре весь арсенал примитивных аргументов, оба
собеседника ни с того ни с сего обрушивались на ГДР и прежде всего на Вальтера
Ульбрихта, который, по их мнению, желает истребить мелкую буржуазию.
- Никто, а тем более Вальтер Ульбрихт, и не думает истреблять или исключать из
жизни такую важную часть немецкого народа, как мелкая буржуазия. Она многого
достигла в самых различных областях жизни, - говорил я.
- Ну вот, видите! Почему же так много говорят о руководящей роли рабочего
класса?
- Буржуазный мир, и не только немецкий, угодил в тупик. В двух мировых войнах он
потерпел крушение.
Мне было нелегко заставить этих врачей задуматься о роли рабочих в современном
обществе. Сначала я указал им на численное превосходство этого класса и на его
решающую роль в экономике. Доктор Фишер подумал и сказал:
- Знаете, вы здесь единственный, кто выступает за это. Вы морально и физически
погибнете. Большинство тех, кто находится на свободе, тоже думает не так, как
вы. Лучше бы вы встали на сторону буржуазной Федеративной республики - ведь это
большая часть Германии.
- Дело не в том, какая республика больше и что выгоднее для меня. Надо думать о
том, что лучше для всей Германии.
- Что у вас там может быть лучше? - насмешливо спросил он.
Фишер заговорил об "экономическом чуде", пытаясь доказать, что жизнь "без
капитала невозможна".
- Это утверждают капиталисты. А разве у нас нет доказательств, что без
капиталистов очень хорошо жить?! Возьмите, к примеру, Советский Союз и...
- ГДР, вы хотите сказать? - прервал меня Фишер. - Я вижу, вас многому обучили в
советском плену и в так называемой Германской Демократической Республике.
- Конечно. А правильность того, чему меня научили, я испытал на собственной
шкуре здесь, в Западной Германии.
- Боже, как вы ослеплены! Представьте, что у вас там сцапали бы человека с таким
же поручением. Что бы с ним сделали?
- Его приняли бы с распростертыми объятиями, как борца за мир. Но, к сожалению,
к нам приходят люди, натравленные против нашего мирного строительства! К нам
засылают шпионов и диверсантов.
- Вы говорите так, будто в Западной Германии живут одни милитаристы,
капиталисты, фашисты и еще черт знает кто.
- Чепуха! И здесь и там живут порядочные, честные люди, которые хотят трудиться
в мире. Но здесь людей толкают на путь войны, а в Германской Демократической
Республике мы боремся против войны.
После долгих размышлений он заявил, что географическое положение Германии
требует сотрудничества с Востоком. Такой поворот удивил меня: в нем заключалось
признание.
- А что же, по-вашему, препятствует сотрудничеству с Востоком?
- Внутриполитические последствия! - ответил Фишер после некоторого колебания.
Его представления о "внутриполитических последствиях" были расплывчаты,
неопределенны. Он боялся изменения нынешних социальных условий в Западной
Германии, хотя понимал опасность западной политики "с позиции силы". Сидя в
тюрьме, он определил будущие профессии своих детей, чтобы в случае войны они
могли находиться дома или хотя бы подальше от линии фронта.
И все же перемены общественного строя он боялся больше, чем войны.
- Но ведь ваши дети и в демократической Германии могут стать врачами?
- Я слишком мало разбираюсь в политике, чтобы правильно судить об этом, -
закончил он наш последний разговор.
Фишер избегал таких острых тем. Чтобы спокойно жить, он предпочитал голосовать
за ХДС, посылать детей на конфирмацию, сохранять для них все преимущества в
"свободном мире" и выбрать им профессию с учетом будущей войны. Вот основные
пункты его противоречивого мышления и поступков.
Доктор Фишер инстинктивно чувствовал, что в его воззрениях "что-то не так", но
остался им верен. Нельзя же перепрыгнуть через собственную тень! На прощание я
поблагодарил его за доброе отношение ко мне. Когда его выпустили, я почувствовал
себя более одиноким.
- Вас хотят застрелить! - взволнованно предупредил меня однажды мой тайный друг.
Он разозлился, когда я искренне рассмеялся. Дело в том, что я уже слышал об этом
от моих славянских друзей. Один офицер польской роты сказал им, с чем это
связано. Американцы разработали план на случай "нападения красных" на Западную
Германию, точно распределив, кто какого "политического" убивает.
- Ну, знаете, у вас нервы, как у лошади! - удивился мой тайный друг.
- К сожалению, нет. Просто я уверен, что Восток никогда не нападет на Запад!
Мой друг не верил этому. Но в человеческом и политическом развитии он настолько
продвинулся, что доверял мне и не участвовал в травле. Когда его выпустили, он
подарил мне, "политическому", все свои пожитки.
Однажды он увидел, как из моей камеры вышел заключенный Аален. Это ему не
понравилось:
- Что у вас делал этот предатель?
Вопрос уместный. Аален не впервые попал в тюрьму и был шпиком. Перед очередным
освобождением он попросил у меня автограф как у "знатного заключенного из
восточной зоны". Я, естественно, отказал ему.
- Но ведь другие давали!
Уголовник протянул мне красивую книжечку в сафьяновом переплете. На одной из
первых страниц изящным почерком было написано довольно длинное стихотворение,
затем подпись: "Моему другу Аалену преданный ему..." Я не поверил своим глазам:
Гот, генерал-полковник в отставке!
О темной связи бывшего командующего армией с уголовником Ааленом я рассказал во
всеуслышание. Военные преступники, постоянно шпионившие за мной, создали
"следственную комиссию", чтобы доказать, что я "клевещу на заслуженного старого
генерала". Но они спасовали перед фактами. Тогда они придумали оправдание:
- Генерал-полковник уже того... слишком стар.
Я возразил:
- Доктор Аденауэр на полтора десятка лет старше!
Военные преступники подговорили рецидивистов-уголовников спровоцировать драку.
Главным организатором нападения был майор-эсэсовец Швейцер. Для подкупа он
использовал подарки, поступавшие в тюрьму. Позже, вечером, некоторые уголовники
признались мне, что они вынуждены были подчиниться. Однажды Швейцер сам перешел
к действиям. Я обратился за защитой к надзирателю Доттервейху. Тот в отчаянии
сказал:
- Что я могу сделать? Все равно он меня не послушает!
Мои польские и чешские друзья предупредили:
- Не сопротивляйтесь. Пусть лучше вас изобьют. Иначе они вас окончательно
доконают, а ами еще запрут вас в карцер.
Пришлось смириться. И это было очень горько.
По медицинской линии я теперь зависел от доктора Пура. Он без осмотра направил
меня на работу в сад. Там мне поручили мыть цветочные горшки: занятие при моей
астме не менее вредное, чем чистка картофеля в подвале.
Однажды Пур послал меня сгребать снег. Когда у меня пошла горлом кровь, он и
глазом не моргнул. Я заявил Пуру, что он обращается со мной, как в свое время с
узниками кацета, а ведь именно за это его приговорили к смерти...
- Что же мне прикажете делать? Так требует американская администрация!
Заключенных в Ландсберге становилось все меньше. Камеры были заняты лишь на
нижних этажах. Боннской юстиции срочно требовалась тюрьма: во-первых, возросла
преступность, во-вторых, некуда было сажать борцов за мир и так называемых
"красных".
"Великих" в Ландсберге осталось совсем немного. Это были главным образом те,
которых спасали от немецкого суда, или те, которые опротестовали приговоры.
Всякий упрек в несправедливости американцы воспринимали как оскорбление. Они
дали почувствовать это даже подопечному ландсбергского генералитета
штандартенфюреру дивизии СС "Адольф Гитлер" Пейпперу. В свое время он по
конъюнктурным соображениям перешел из армии в дивизию СС "Адольф Гитлер" и
дослужился до должности адъютанта Гиммлера. Но теперь он снова именовал себя
полковником, обращался к генералам в третьем лице, кокетливо и подобострастно
улыбаясь. Генералы вознаградили его, инспирировав появление в газетах нескольких
реабилитирующих статей. В них доказывалось, что Пейппер не виновен. Но такой
защитой генералы ничего не добились: пожизненное заключение не было отменено.
Из осужденных за военные преступления женщин в тюрьме оставалась только доктор
Флоккен. Во времена Гитлера ее как врача привлекли к осмотру заключенных кацета
для определения, кто "неработоспособен", кто "ограниченно работоспособен" и кто
"работоспособен". Из сострадания и по доброте характера она многих заключенных
зачисляла в "неработоспособные", не зная, что тем самым подписывает им смертный
приговор. "Неработоспособных" тут же отправляли в газовые печи и сжигали -
"выпускали в трубу", как это называлось на страшном языке нацистов.
Приговоренная к смерти женщина клялась, что не знала о страшных последствиях
своего медицинского заключения, и требовала справедливости, а не милости.
Поэтому ее не отпустили. А убийцы сотен и тысяч людей, признавшие свои
преступления, хотя и вовсе не раскаявшиеся, давно были на свободе.
Трагичен и вместе с тем забавен случай с Йозефом Унрехтом. Однажды мистер
Гернанд собрал военных преступников, рассказал им об условиях "пароля" и
предложил задавать вопросы. Унрехт спросил:
- Меня обвиняли в том, что я, будучи надзирателем в кацете, убил одного еврея.
Но мой адвокат точно установил - этот еврей живет в США. "Мертвец" даже сам
написал мне оттуда.
Военные преступники хохотали до упаду. Лишь мистер Гернанд был серьезен - он
позаботился, чтобы Унрехта оставили в тюрьме.
Не прекращались разговоры о закрытии Ландсбергской тюрьмы. Куда же денут
заключенных? Об этом думали все. Самый простой выход нашли военные преступники:
"Нас, наконец, отпустят. А красную сволочь переведут в какую-нибудь каторжную
тюрьму". Местные знатоки законов доказывали, что такие пересылки противозаконны.
- Федеративная республика сейчас получила полный суверенитет, и она не допустит
этого. Всех нас осудил американский суд по оккупационному статуту. С введением
суверенитета оккупационный статут аннулируется. Значит, аннулируются и все
приговоры, связанные с ним.
Эти соображения не лишены были логики, а политика и логика должны быть тесно
связаны. Впрочем, это не касается американской политики.
В рождественские дни 1954 года ко мне впервые и единственный раз приехала жена.
Встреча наша была и радостной, и горькой. Мы радовались, что оба так крепки
духом. Моя жена не могла не заметить, что я держусь уверенно и спокойно, а я
убедился в ее непоколебимой вере в скорый счастливый конец нашей разлуки. Я
почти не знал о ее упорной борьбе за мою свободу и мало надеялся на успешный
исход.
В отличие от поверхностного надзора при свиданиях посетителей с военными
преступниками нас охраняли строго. Приходилось долго ждать в административном
здании, пока офицер службы безопасности капитан Лардж сформирует отряд охраны из
американцев и поляков.
В течение года мне ежемесячно полагалось два часа свиданий и, кроме того,
свидания на рождество. Всю "задолженность" сложили, и это определило
продолжительность наших встреч. Я избегал всего, что было против правил.
Американцы вскоре ограничили охрану одним человеком. Чаще всего это был шпик.
Но вдруг на очередном свидании появились американские и польские офицеры:
- Вы без разрешения разговаривали на иностранном языке.
Я протестовал - это была ложь. Американский офицер вежливо извинился, но заявил,
что обязан исполнить свой долг. Три или четыре охранника буквально не спускали
глаз с наших губ, чтобы не пропустить ни слова.
По тюрьме разнеслась сенсация: "Гостья из восточной зоны!" Никто не верил, что
человек с Востока может быть хорошо одет, - настолько укоренилась клевета о
жизни в ГДР. Говорили:
- Она одолжила себе это пальто у кого-нибудь здесь, на Западе.
Комнату для свиданий убирал и отапливал заключенный Йозеф Мюллер. Раньше он был
социалистом. В кацете его заставили топить печи, в которых сжигали людей. Это
стало для него роковым. Среди жертв были и иностранцы. Американцы приговорили
его к смерти, затем заменили ее пожизненным заключением. Позже Мюллер узнал, что
среди жертв был в Эрнст Тельман. Мюллер тяжко переживал это.
Он был настолько заботлив, что жена решила отблагодарить его и принесла ему на
рождество передачу. Посылочку полагалось предварительно предъявить контролю.
Этим занимались заключенные из высокопоставленных. Они тут же распространили
слух, что жена "красного полковника" симпатизирует "старому коммунисту" Йозефу
Мюллеру. Одежда, которая, по их мнению, была слишком роскошной для женщины с
Востока, превратилась теперь в "типичное расточительство красной деятельницы", в
то время как "остальные ходят в лохмотьях".
Викарий Килиан, преемник Леттенмайера, сказал как-то моей жене, что от
Евангелического общества вспомоществования ей, как и женам всех заключенных,
полагается пособие на проезд. Жена отправилась к викарию за пособием. Перед его
домом стоял тяжелый американский бронеавтомобиль, в кабинете сидели американские
офицеры. Викарию было неудобно сообщать, будто пособие отменено боннским
правительством. Он предложил жене пособие из средств прихода, но она отказалась.
Килиан ни разу не навестил меня. Зато у заключенных, не имевших с церковью
ничего общего, но
...Закладка в соц.сетях
