Жанр: Мемуары
Мятежная совесть
...м и глубоко
уважающий Ваше превосходительство Р. ф. Г.". Теперь этим "доносчиком" он объявил
меня.
Следующим, кто хотел подмазаться к американцам за мой счет, был торговец углем
Блунк. После 1945 года он стал одним из самых богатых жителей Грейфсвальда. Его
торговля процветала. Но Блунк допустил какое-то незначительное нарушение закона,
кто-то пришел к нему и напугал:
- Завтра вас арестуют!
Блунк попался на эту удочку и исчез, не предупредив даже жену.
Бог троицу любит. Третьим в этой компании был пастор Фихтнер из Грейфсвальда с
выправкой и твердой поступью солдата. До 1945 года он, кроме черной сутаны,
носил и коричневую форму штурмовика. Теперь пастор всех потряс заявлением, что я
"долг ставил выше личных интересов". Что ж, высокая похвала. Но так как дело
мира ненавистно старому фашисту в сутане пастора, мое поведение казалось ему
предосудительным.
Эти три типичных представителя старого немецкого общества, несмотря на все свое
различие, стали политическими эмигрантами. И во время войны и в дни мира
Рюдигеру фон Гагену удавалось работать меньше, а жить лучше многих
соотечественников. Гаген - тип современного политического спекулянта. Он убрался
в Западную Германию, когда его лишили права называться "жертвой фашизма" и
предложили уплатить налоги за скрытые доходы. На Западе он разыгрывал из себя
"бедного дворянина и помещика, изгнанного красными". Блунка за нарушение
экономического закона, возможно, наказали бы мелким денежным штрафом. Но он
оказался слишком труслив и очертя голову обратился в бегство.
Проще обстояло дело с пастором Фихтнером, штурмовиком. Он остался тем, чем
был, - фашистом. Он сохранил выправку и твердую поступь солдата и по-прежнему
ставил свое фашистское "я" выше дела христиан.
В подвале меня навестил официальный защитник доктор Кислинг. Он напомнил, что
вплоть до войны был интендантом в Потсдамской дивизии, где некогда служил и я.
Мне не приходилось встречаться с ним на фронте, но тогдашнего адъютанта полка
графа Баудисина мы оба знали.
- Показаниям беглецов из Грейфсвальда нужно противопоставить веские аргументы, -
говорил доктор Кислинг.
Я предложил вызвать свидетелями моих бывших однополчан - генерала графа фон
Габленца и полковника Веллера. Оба знали меня несколько десятилетий. Я продолжал
переписываться с ними и после войны. Доктор Кислинг согласился со мной и, кроме
того, предложил вызвать хотя бы в качестве нейтрального свидетеля Баудисина. Он
поинтересовался, каковы наши отношения. Я дал исчерпывающий ответ. По возрасту и
званию я старше Баудисина, но все же он был мне ближе многих моих сверстников.
Он дружил с братом моей жены, офицером 9-го полка. Баудисин присутствовал на
нашей свадьбе и на свадьбе моего шурина. Он хорошо знал всех родственников моей
жены, так как был их соседом.
Переговорив с Си Ай Си, доктор Кислинг навестил меня снова.
- Американцы против приглашения Габленца и Веллера. Они согласны лишь на
Баудисина.
Это заставило меня настаивать на Габленце и Веллере в внушило подозрения по
отношению к Баудисину. После длительных переговоров мне все же разрешили вызвать
Габленца и Веллера, а у Баудисина запросили письменные показания. Ответ был так
оскорбителен, что доктор Кислинг не счел возможным показать его мне.
Кислинг успокаивал меня:
- Право же, не переживайте. Все равно материал следствия недостаточен, чтобы
затеять процесс.
Об этом адвокат написал моей жене, и не только ей.
Мои мучения в подвале продолжались. Однажды, не выдержав, я пожаловался
адвокату.
- Скажите, какое тяжкое преступление я, собственно, совершил?
- К сожалению, никакого, - многозначительно ответил он. - Если бы вы запродали
вагон цветного металла, я бы мог кое-что сделать для вас. А ведь это процесс
политический.
Фрэй всегда с удовольствием находил случай сообщить мне какое-нибудь неприятное
известие. Наконец он добрался до моей партии и стал доказывать, что она
отказалась от меня.
- Поймите же вы - от вас хотели избавиться, как от неугодного информатора, - при
этом Фрэй продемонстрировал поразительное знание всех событий в Грейфсвальде и
Альбеке. Откуда у него эти сведения, он не говорил. Затем торжествующе добавил:
- Ваша НДПГ исключила вас.
- Благодарю вас, - спокойно ответил я.
С недоумением глядя на меня, Фрэй не знал, принять ли эту благодарность всерьез.
Я пояснил:
- Теперь мне совершенно ясно, что вы врете.
Он разозлился, пригрозил мне "допросом третьей степени" и вышел из комнаты. Я не
на шутку встревожился и невольно поднес руку ко рту.
Красный как рак Фрэй вернулся от своего шефа, схватил стул и занес его надо
мной. Я подумал, что пробил мой последний час, - Фрэй всегда был вспыльчив. Но
он швырнул стул в сторону и злобно крикнул:
- Велено обращаться с вами по-прежнему!
Честь и слава Томасу - это он приказал больше не бить меня. Потом я узнал, что
это было редчайшим исключением при допросах в Си Ай Си. Но Томас подготовил
удары более крепкие. Однажды он появился с письмом в руках. Я сразу узнал на
конверте почерк моей жены. Сердце у меня забилось. Томас не спеша извлек из
конверта лист бумаги с машинописным текстом и стал читать: "Скажите моему мужу,
что в случае, если он по-прежнему желает вернуться в так называемую Германскую
Демократическую Республику, я твердо намерена развестись с ним".
Я попросил показать мне письмо. Он отказал. Снова я в подвале. Болит сердце.
Терзает ощущение полной беспомощности. После мрачных раздумий мне удалось,
наконец, уснуть.
Спал я беспокойно. Меня преследовали кошмары. Или это была явь?.. Разве не
сидела у моих ног какая-то темная фигура, скаля белые зубы:
- Пап, а пап, послушай...
У меня перехватило дыхание. Что это? Я протянул руку. Да, это был огромный негр.
Он называл меня папой и требовал, чтобы я, несмотря на свое глубокое горе, помог
ему в беде. Его судьба потрясла меня. В войну он добросовестно выполнял все
приказы белых хозяев. Он даже показал мне, что это были за приказы: "Чик, чик, и
долой голова!" И он схватил меня за горло. Пот выступил у меня на лбу. Как
солдат оккупационных войск он завоевал себе "белую барышню". Когда она родила
ему второго ребенка, он решил жениться на ней. Чтобы предотвратить это, его
отправили домой, в Америку. Но там он не сошел с парохода. Почти умирая от
голода, он зайцем вернулся в Европу, отправился к матери своих детей, пробрался
к ней ночью и застал ее спящей. Прервав свой рассказ, он стал пить из бутылки
пиво, затем предложил бутылку мне. Чтобы не оскорбить его, пришлось выпить. Он
задыхался. Белки глаз сверкали на черном лице.
- Моя белая барышня спала не одна!
Он замахнулся пивной бутылкой. У меня закололо в сердце. Я хотел вскочить, но
негр не пускал. Он что-то лопотал, уверяя, что хочет показать, как собирался
задушить соблазнителя своей "белой барышни". Его посадили как убийцу и
дезертира. Судьба этого негра была поистине трагичной.
Силы покинули меня. На следующее утро я вызвал врача. Вскоре в подвал явился
врач. После краткого обследования он сказал:
- Вам необходимо немедленно лечь в больницу. Сердце никуда не годится.
Он говорил по-немецки. Спросил, долго ли я нахожусь в этом подвале.
- С десятого ноября.
- Значит, больше месяца? Возмутительно.
Он быстро исчез. Я не мог ни есть, ни пить. Пришел Фрэй из Си Ай Си и повез меня
к американскому военному врачу. Ему тоже не понравилось мое состояние.
Фрэй потребовал, чтобы мне сделали кардиограмму, поскольку я жалуюсь на сердце.
Врач заявил, что болезнь скорее легочная, чем сердечная.
- Значит, вы врали! - закричал на меня Фрэй. Несмотря на мое тяжелое состояние,
Фрэй повез меня на допрос, в котором принял участие и Томас.
- Сперва вы предали Грейфсвальд. Теперь собираетесь предать и собственную жену?!
А могли бы жить так хорошо.
Мне всегда в самых розовых тонах изображали преимущества жизни на Западе,
очевидно надеясь склонить к предательству... Я снова и снова протестовал против
того, что мою жену, несмотря на честное слово, допрашивали и задержали в
Западном Берлине.
- Этого я не ожидал от американского офицера. Это гангстерские, гестаповские
методы!
Выведенный из себя моими бесконечными протестами, Томас проговорился:
- Мы тоже не ожидали, что ваша жена такая же розова-красная, как вы!
Теперь до меня дошло. Все ясно. Я попросил дать мне время на размышление,
сославшись на свое тяжелое состояние. В подвале я прежде всего отоспался и снова
почувствовал под ногами твердую почву. Впервые за время ареста спал я крепко и
долго.
На следующий день я трезво обдумал и сопоставил противоречивые утверждения
американцев: с одной стороны, моя жена якобы просила "о политическом убежище" и
даже "собиралась развестись" со мной, с другой, - она неисправимая "розовокрасная".
Американцам нравилось это выражение - так они постоянно называли меня.
Я и раньше не верил в мнимый побег моей жены на Запад, а теперь уже не
сомневался, что со мной ведут жестокую игру. А если ту же игру ведут с женой?..
От одной этой мысли голова у меня шла кругом.
Я решил поводить за нос господ американцев. Но как? Здесь нужен добрый совет. А
с кем тут посоветуешься?
- Иди, пап, выпьем!
Мой черный друг подсел ко мне на койку и все жужжал о своей бедной "белой
барышне", которая осталась совсем одна с маленькими детками. Он с гордостью
показал мне почтовые переводы на солидные суммы, которые он посылал ей из своего
содержания. Но его приговорят, и все это кончится. Что будет тогда?
- Бедная белая барышня с четырьмя детишками! Придется ей голодать...
Я спросил, почему же четыре. Нет, он не ошибся: двух она родила раньше.
Воспользовавшись случаем, он стал расхваливать мне все ее телесные и душевные
качества.
Я осторожно осведомился, все ли дети его "белой барышни" белые. Так же серьезно,
как он рассказывал мне о своей любви и убийстве, он ответил:
- Нет, все четверо цветные.
Так я узнал еще одну трагедию оккупантов. Помочь я не мог. У меня хватало своих
забот. Днем и ночью я ломал себе голову, как вырваться из лап американского
вампира.
И вот у меня готов план обмана Си Ай Си. Уже достаточно долго я обучался у
американской разведки и решил зацепиться за "цветной металл" доктора Кислинга.
Этот вожделенный дефицитный товар в то время был особенно высок в цене как на
Востоке, так и на Западе и служил объектом неистовой спекуляции. Однажды, когда
Фрэй зашел в подвал, я спросил:
- Скажите, что, собственно, я совершил плохого? Почему со мной так обращаются? Я
никого не убивал, не спекулировал цветным металлом...
Не подумав, Фрэй ответил:
- Вы противопоставили себя нам.
Неожиданный маневр удался. Я подбавил масла в огонь:
- Я же нахожусь в Германии. Я боролся за единство своего отечества и за мир.
- Мира не будет! - грубо крикнул Фрэй, стукнув ногой об пол.
- Ах, вот, значит, в чем дело. - Я произнес это вполголоса, но очень серьезно.
Фрэй даже опешил. Сперва он не находил слов, затем добавил, желая смягчить
впечатление:
- Во всяком случае до тех пор, пока на земле существует эта преступная система!
Так этот международный жандарм выдал себя с головой. Наступила пауза. Я решил
продолжать наступление. С тех пор как я убедился, что моя жена тоже "розовокрасная",
я почувствовал себя уверенней, а главное - предприимчивей.
- Я думал, вы все-таки образумитесь, - сказал Фрэй.
- Так оно и есть, - подтвердил я, дразня его. Удивление отразилось на лице Фрэя.
Радуясь, но еще не веря своим ушам, он вопросительно смотрел на меня:
- Ну и как?
- Я решил быть верным жене.
Он облегченно вздохнул, уверенный, что наконец достиг цели. Желая "морально"
поддержать мое решение, он повторил старую басню:
- Ваша партия все равно продала и предала вас. Районное правление партии вывело
вас из своего состава. По происхождению и образованию вы принадлежите Западу. А
ваша жена - тем более. Здесь вы сможете, получая пенсию полковника, жить легко и
свободно.
Он засуетился. Ему, видимо, не терпелось сообщить о своем "успехе" шефу. Оставив
мне два номера "Мюнхенер меркур", поддерживающего правый курс в политике
католического центра, Фрэй удалился.
Я снова остался один в своем подвале. Меня стали мучить сомнения. Хорошо, если
все сойдет гладко.
Я чувствовал озорную радость. Теперь важнее всего дать знать жене о положении
дел. До сих пор это не удавалось. Но сейчас ситуация благоприятнее, чем когда бы
то ни было. Как же это сделать? Наконец меня осенила мысль, и я тут же написал
жене письмо.
В связи с приближением зимы естественно звучали всякие хозяйственные указания:
по поводу зимней одежды, отопления и т. д. Между прочим я вставил: "... а главное,
не забудь застраховать имущество от пожара". Эта фраза должна была сказать жене,
что я ни в коем случае не собираюсь порывать с домом.
Письмо ко мне не вернулось. Значит, прошло цензуру. Теперь меня тревожило только
одно: поймет ли жена мой намек насчет страхования и сможет ли так же хитро
водить за нос американцев, пока будет длиться мой процесс?
Следующее утро началось с волнений. Как я и ожидал, меня повели к Дэлеру. Он был
осторожнее и последовательнее, чем Фрэй. Ловко затеял разговор о том, что мы с
женой имели бы гораздо меньше хлопот, если бы я сразу принял решение просить
политическое убежище.
- И нам было бы меньше хлопот. А теперь все осложнилось. На основании вашего
прежнего поведения я обрисовал вас начальству, как неисправимую жертву красной
чумы. - Он наблюдал за мной. - От вас потребуют доказательств вашей доброй воли.
Я молчал.
- Но мы ваши друзья и не будем особенно мучить вас. Достаточно, если вы раза два
выступите по радио с осуждением политики вашей партии и Национального фронта.
Я отказался. Он заявил спокойно и доброжелательно:
- Подумайте на досуге...
Enfant terrible{33} Фрэй добавил, что доклады очень хорошо оплачиваются.
- Я вам советую подумать и о своей жене.
О ней я думал больше, чем он предполагал. Поймет ли она? Может быть, ее так же
обманывали и опутывали ложью, как меня? По всей вероятности, так оно и было. Все
теперь зависело от "страховки от пожара". Я рассмеялся при этой мысли.
Поворот наступил скорее, чем я предполагал.
Появился Фрэй с искаженным от злости лицом. От волнения он говорил с трудом.
- Письмо от вашей жены из Грейфсвальда! - выпалил он.
Да, Фрэй не был дипломатом. Он злобно швырнул на стол толстое письмо со
множеством марок. Значит, дошло. Я схватил письмо, написанное от руки. От него
исходило счастье и избавление. Как и я, моя жена мучительно ждала выяснения.
Бешенство Фрэя не трогало меня, я почти не слушал его. Запомнилась лишь одна его
фраза:
- Вы, как змея, которую держишь в руках, а она ускользает.
Снова потянулись тяжелые дни в подвале. Для Си Ай Си я был беззащитным
подследственным, на которого они натравливали других заключенных. Состав
заключенных менялся, но негры по-прежнему оставались моими друзьями. Они жалели
меня за то, что я так долго сижу в этой невыносимой дыре. Когда какой-то белый
американский сержант попытался было избить меня, негры встали на мою защиту. Но
у Си Ай Си было достаточно других средств. Меня усиленно потчевали какими-то
инъекциями.
Однажды меня повели на второй этаж казармы. Там я еще не бывал. Все до боли
сжалось во мне: неужели сейчас начнется допрос "третьей степени"? Я не мог
избавиться от этого чувства и после того, как вошел в большое помещение, где
кроме Томаса и Фрэя, находилось несколько незнакомцев. Все молча смотрели на
меня. Тягостная, гнетущая тишина...
Вдруг раздался голос. Я не видел, кто говорит, по голос показался мне знакомым.
Взглянув в угол наверх, я обнаружил там репродуктор. Из него неслось: "Свои
показания я даю с тяжелым сердцем, потому что господин Петерсхаген показался мне
очень симпатичным. Но мой долг - говорить чистую правду".
Я испугался: это был голос Бэра. Репродуктор выключили, и все, кроме меня,
засмеялись.
- Может быть, вы, наконец, сделаете подробное признание или вы хотите услышать
собственный голос?
- Я уже подготовил вам должность, и неплохую. Вы сможете жить в мире и бороться
за мир, - прозвучал из репродуктора чей-то чужой голос.
Репродуктор снова выключили.
- Вы это говорили?
- Да. Но это не мой голос.
Снова включили репродуктор. То, что доносилось из него, казалось мне таким же
таинственным, как сказки из "Тысячи и одной ночи". Я категорически потребовал
очной ставки с Бэром, чтобы, глядя ему в глаза, опровергнуть его ложь.
Американцы отклонили мое требование, и тогда я отказался признавать столь
странное средство доказательства.
- У-у, змея... - прошипел Фрэй.
Мне стали угрожать "детектором лжи". Я не слышал даже такого названия. Мне
объяснили. Допрашиваемый включается в электрическую сеть, как при
электрокардиограмме. Аппарат-детектор отмечает все колебания. Они становятся
якобы особенно сильными, когда допрашиваемый говорит неправду. Я тут же
согласился подвергнуться этой странной процедуре. Но "детектор лжи" был
отклонен, как и требуемая мной очная ставка с мастерами лжи Бэром, фон Гагеном и
компанией. Зато меня без конца пугали "суровой карой". На мой вопрос: "За что?"
мне отвечали общими фразами:
- Вы сами знаете, что вы натворили. Это хуже убийства.
Предложение работы, которое я по настоятельной просьбе Бэра привез ему в Мюнхен,
теперь рассматривалось, как подготовка к похищению человека. Чтобы я не ушел от
"земной справедливости", у меня отобрали бритву и даже шнурки от ботинок.
Механически я стал снимать и свой добротный кожаный ремень, но его мне разрешили
оставить. Недвусмысленный намек! Нет, такого одолжения эти "христианские
носители культуры" от меня не дождутся. Я не стану огорчать своих близких. В
таком виде - без шнурков, небритый, в потрепанном костюме - я ходил, шаркая
ботинками, по подвалу Си Ай Си, чистил параши черных и белых убийц, получал
инъекции и ждал процесса.
Мне прислали обвинительный акт. Да, формально все шло даже слишком корректно.
Обвинение составлено на основании оккупационного статута. Заголовок и подпись -
по-английски, текст обвинения - по-английски и по-немецки. Меня обвиняли в
нарушении §2 закона № 14 Верховной союзнической комиссии.
Вина моя состояла в том, что 19 июля и 9 ноября 1951 года в Мюнхене, Германия,
мои действия были направлены якобы на распространение и поддержку деятельности
Национального фронта демократической Германии (НФДГ) - группы, враждебной
интересам союзных вооруженных сил. Мои противозаконные действия, указывалось
далее, выражались в том, что я установил контакт с неким Эрнстом Бэром и пытался
завербовать последнего на службу НФДГ, то есть заставить его работать против
интересов союзных вооруженных сил. Как говорится, кашу маслом не испортишь, и
мне для верности инкриминировалось еще нарушение §3 раздела 2 закона № 14
оккупационного статута: передача сведений, полученных от Бэра, "подрывала
безопасность и интересы оккупационных властей и оккупационных войск".
В подвале у всех было рождественское настроение. Арестованные веселились. Как
сообщили мне мои чернокожие друзья по несчастью, нам разрешат присутствовать на
праздновании. Они перечисляли, что мы там увидим. Но истинная причина их
хорошего настроения была иная. Дело в том, что неграм разрешили поговорить с
американским адвокатом. Тот заявил, что, учитывая настроение немецкого
населения, они будут строго наказаны, возможно, даже получат смертный приговор.
В печати будет опубликовано: "Американский солдат оккупационных войск приговорен
к смерти за убийство шофера такси" или "за изнасилование и убийство немецкой
женщины". Но потом их быстро помилуют, и через год или два они окажутся на
свободе. В конце концов, жертвы - всего-навсего немцы. Это несколько примирило
негров с их американскими хозяевами.
А мне было не до праздника. Я думал только об одном - поскорее выбраться из
этого сырого, душного подвала.
- Ваше дело завершено, - заявил мне однажды сам Томас, - и хуже вам не будет. Но
чтобы выбраться из подвала, необходимо подписать протокол об окончании
предварительного следствия и об ознакомлении со всеми материалами по делу.
Никакого влияния на ход процесса это не окажет.
Казалось, он говорил искренне. Протокол был составлен, и я, вконец разбитый
душой и телом, подписал его.
Томас, он же Дэлер, торжествующе удалился, прихватив этот трофей. Я понял, что
совершил ошибку, но это почти не трогало меня. Сломленный физически, я испытывал
какое-то странное безразличие к своей судьбе. Хорошо, что я так и не назвал
имени своего друга. Это утешало меня и злило деятелей Си Ай Си.
Последнее напутствие дал мне Фрэй:
- Если вы будете защищаться в суде так же, как здесь, вам припаяют высшую меру.
Учтите: все в ваших руках... - многозначительно заявил он.
Но я не пожелал воспользоваться этой сомнительной свободой выбора и навлек на
себя непримиримую ненависть Си Ай Си.
В рождественские дни я оказался в немецкой тюрьме Штадельгейм, неподалеку от
казарм Си Ай Си. Этот перевод не обошелся без новых душевных потрясений, и все
же я облегченно вздохнул. В камере было хоть окно, пропускавшее свет.
Как все заключенные, я имел право на ежедневную сорокапятиминутную прогулку.
Правда, она ограничивалась узким пустынным двором тюрьмы, и ходить можно было
только по кругу, но я с наслаждением вдыхал свежий зимний воздух. Скудная
тюремная еда казалась мне вкуснее обильных американских обедов за счет
оккупационных расходов.
В немецкой тюрьме я ждал американского суда. Он был назначен на 14 января 1952
года и должен был продлиться по крайней мере восемь дней. Почему так долго? Ведь
свидетелями вызываются только два бывших офицера - фон Габленц и Веллер. Как мне
хотелось, чтобы в эти дни со мной была жена!
Юристы и сведущие люди независимо от того, где они жили - на Западе или Востоке,
говорили жене, что исход процесса может быть только один: полное оправдание. Ну,
в худшем случае, три месяца тюрьмы.
Я был настроен не так оптимистически. Однажды я пережил политическую истерию
американцев. Это случилось в тот день, когда заключенных из подвала привели для
медицинского обследования в большой лазарет. В регистратуре сверяли данные о
каждом из нас, записывали, кто в чем обвинен. Убийство или двойное убийство
американцы фиксировали с таким же спокойствием, как данные о месте и дне
рождения. Но вот очередь дошла до меня. На вопрос, в чем меня обвиняют, я
ответил: "Политический заключенный". Пишущие машинки затихли. Все служащие с
ужасом уставились на меня. В этой пугающей тишине вдруг раздался хриплый
истерический голос какой-то женщины врача: "Is he communist?"{34} Атмосфера до
того накалилась, что чиновник Си Ай Си вынужден был вмешаться и остудить пыл
слишком ретивых служащих.
После этого происшествия я ждал предстоящего процесса весьма скептически. Но что
делать? Пока, сидя в немецкой тюрьме, мне приходилось только ждать дня
американского суда. Я радовался, что хоть тюремные надзиратели относились ко мне
хорошо.
Однажды надзиратель объявил, что меня желает видеть гость - лютеранский пастор.
Я обрадовался, что могу поговорить с человеком, который по своему призванию и
долгу обязан понимать, что такое справедливость. С этого я и начал наш разговор,
но мы тут же застряли. Тюремный пастор не признавал "мира на земле". Подняв
кулаки, он требовал ремилитаризации и не двенадцати, не четырнадцати, а по
крайней мере пятидесяти немецких дивизий для начала. Я был подавлен. После
окончания второй мировой войны я впервые слышал подобные рассуждения от
немецкого пастора.
Праздновать рождество вдали от родины всегда неприятно. Но особенно тяжко в
такие дни в один-очной камере, невинно обвиненным. Печально шагал я взад и
вперед, с тоской и грустью думая о жене. Вот в коридоре послышались шаги. В
одиночестве невольно прислушиваешься к любому шороху. Шаги затихли возле моей
камеры. Загремели ключи. Тяжелая скрипучая дверь медленно открылась. Вошел
надзиратель, неуклюжий в своем пальто с оттопыренными карманами, и. сразу же
принялся ругаться. Ах, если б я лучше понимал по-баварски!.. В его глазах я
уловил хитрую искорку. Он сказал, что жена моя прислала посылочку со всякими
запретными вещами и что из-за этого он может попасть в беду.
- Почему?
Не говоря ни слова, но сияя, он вытащил из одного кармана толстопузую водочную
бутылку, из другого - всевозможную снедь и сразу приобрел нормальный вид. Доброе
сердце совратило человека и привело на путь нарушения служебных обязанностей. В
узкой камере тюрьмы надзиратель и заключенный вместе праздновали рождество и
рассказывали друг другу о пережитом. Надзиратель был из "двенадцатирогих"{35}.
Отслужив свой срок, он как кадровый унтер-офицер попал в органы юстиции и
автоматически стал членом нацистской партии. За это он поплатился в 1945 году,
подобно многим другим рядовым членам национал-социалистской партии. Теперь, во
времена ремилитаризации, его решили вернуть на прежнюю должность и назначили
надзирателем с "испытательным сроком". Для каждого из таких кандидатов испытание
было вопросом его существования. И опять, как в былые времена, чтобы пройти
испытание, надо было состоять в "государственной партии". В Баварии это
христианско-демократический союз (ХДС). Такое условие ставилось теперь еще
откровеннее, чем при нацистах.
- В нацистскую партию мы вступали охотно. Как солдаты мы считали себя вне
политики, но, разумеется, были настроены националистически. Нам, маленьким
людям, немецкая национал-социалистская рабочая партия казалась самой подходящей.
Я хотел возразить ему, но оказалось, он и без меня уже понял, что немецкий народ
был обманут.
- Теперь мы, раскаявшиеся грешники, очутились в ХДС. - Он печально покачал
головой. - После всего, что я пережил, как-то не очень веришь этой братии в
черных сутанах. Вы только взгляните на нашего тюремного пастора! - надзиратель
боязливо оглянулся на дверь и прислушался.
- Он у меня был, - сообщил я. - Если бы мне не сказали, что он священник, я бы
тысячу раз поклялся, что это б
...Закладка в соц.сетях
