Жанр: Мемуары
Год рождения 1921
...а, выкраивая и сшивая из потока его
воспоминаний текст, пригодный для стороннего чтения, я, похоже, стал разбираться
в методах оперативного применения гвардейских минометных соединений.
В сентябре 41-го года Игорь Сергеевич воюет в крайней точке немецкого
продвижения - на Валдае.
В отчаянном октябре он оказался под Калинином - под северной челюстью так и не
сомкнувшегося окружения Москвы. Немцы завязли в боях под Каликиным, Марьиным,
Ямком и остановились здесь.
В 42- м и 43-м годах его место было в самом центре германо-советской дуги. В 42м
-под Орлом, на устоявшем краю, южнее которого фронт переломился и откатывался
до Сталинграда. В 43-м он - в упоре, до которого сжималась пружина нашего
отступления на Волхове, а сразу после этого - на Курской дуге, под Понырями.
Надо полагать, немцы не смогли продвинуться во всех этих местах еще и потому,
что им здесь противостояли гвардейские минометные части. Потому, что здесь
производил свои громокипящие залпы Игорь Сергеевич Косов.
На этот раз речь пойдет о войне Игоря Сергеевича в орловско-курских, коренных,
центрально-черноземных краях России.
Дальше будет говорить он сам.
Приехал я под Курск, принял дивизион. Он был полностью укомплектован из
тихоокеанских моряков: их посылали в гвардейские минометные части. Рядовые и
офицеры были прекрасные. Они уже воевали. Все было привычно. Я как-то с первого
дня вошел в ритм дивизионной жизни.
Я приехал перед самым немецким наступлением 5 июля, операцией "Цитадель", как
они ее назвали. У нас заканчивалась подготовка к обороне. Дивизион разместился
по балкам, километрах в пяти от передовой. Рыли аппарели для машин, маскировали
сверху сетями, натягивая их на шестах. Машина выйдет из укрытия - колею надо
забросать.
Нас подтянули к 15-й Сивашской дивизии. Ей командовал полковник Джанжгава. Она в
двадцатом году форсировала Сиваш. Хорошая дивизия. У нас было очень много
артиллерии. По шесть-восемь артполков на дивизию: легкогаубичные,
тяжелогаубичные... Когда шлепает снаряд в сто килограммов от 230-миллиметровой
гаубицы - это я вам скажу! Да еще по три минометных полка на дивизию.
Восемнадцать минометов на дивизион по шесть стволов в батарее! В полосе нашей
13-й армии на шестьдесят километров артиллерии было напихано невероятно!
В ночь на 5 июля мы провели контрартподготовку. Я стрелял по местам, где немцам
было удобно сосредотачиваться. Стрелял по площадям. Даешь команду: "Шкалой 1", и
шагаешь залпами через 50 метров в одну сторону, потом обратно. Толку не очень
много. Однако немцы отложили наступление на три часа. Обычно они начинали в три,
а тут начали в шесть - совсем другое дело.
Началось Орловско-Курское сражение.
Что там делал я? Нам ставили задачу: прикрыть то-то и то-то. Дальше сам решаешь,
куда и как стрелять. Выбираем и копаем наблюдательные пункты и огневые позиции.
У меня было шесть огневых позиций и одна выжидательная. Я заранее готовил данные
для стрельбы с каждой позиции. Задавал, что нумерация квадратов целей меняется,
к примеру, через час на плюс два, через два часа - на плюс пять и т.д. Мы
говорили по радио практически открытым текстом. Коды были простые, вроде
блокнотиков с окошками, но не было времени для расшифровки. Мы брали пароли из
анекдотов. Мой зам Борис Калинин радирует, например, фразу:
- Да здравствует наш начальник милиции и его детки!
Я даю отзыв:
- Да здравствуют наши жены, которые ходят на базар!
Это все из речи бердичевского еврея. Ни один немец ничего не поймет.
Я все время сидел на НП. Для него лучшее место не просто на гребне, а на гребне,
который от немцев смотрится на фоне другой высоты. Я прекрасно вижу немецкую
сторону
И.С. Косов.1943 год.
километров на семь-восемь. На НП курить нельзя. Дымок от папиросы виден на
восемь километров, как от паровоза. На стереотрубах бленды, бинокль экранируешь.
Но засекают, и это бывает часто. Сразу видишь - по тебе пристреливают.
Отсиживаешься тогда в траншее: замолчат же когда-нибудь.
Артиллерийский наблюдательный пункт делается так. Из траншеи вперед выпускаются
три уса в ячейки. Я - в средней на стереотрубе. Сижу на футляре от нее, очень
удобное сидение. В соседних ячейках - наблюдатели с буссолью, биноклями. У меня
были прекрасные связисты - моряки. Два отделения - проводной связи и два -
радисты. Радисты были с эсминцев, с очень удобными английскими радиостанциями.
Я делаю расчеты: разворот, прицел. Рядом сидит разведчик Песков. Его работа -
карандаши. Он подает карандаш "Н-4". Я им работаю, пока не затупится. Точить
некогда - сую в сапог: очень удобно - не ломаются. Когда все заточенные
карандаши выходят, Песков деликатно лезет ко мне в сапог за тупыми.
Дни проходили так. Бой начинался часа в три ночи с немецкой артподготовки. Мы
цапаемся с их батареями. Часа в четыре - первые атаки. Полоса между окопами -
двести-триста метров. Немецкие танки вылезают из всяких укрытий, из-за высоток.
Они проходят свою пехоту, та встает за ними. Танки идут не очень быстро, пехота
бежит за танками.
А по ним стреляют - боже мой! Темп стрельбы такой, что воздух колышется. Только
в начале атаки слышны отдельные выстрелы, а потом - сплошной рев. Самое главное
- отсечь пехоту от танков. Танками можно продвинуться куда угодно, но нужна
пехота, чтобы закрепиться. У нас была очень мощная артиллерия. Видишь, как она
бьет, не дает атаковать пехоте. Идет цепь, а по ней - разрывы, разрывы... Очень
сильны были наши 120-миллиметровые минометы. Мина мощная - 25 килограммов. Это
страшное оружие против пехоты. Там земля твердая, вороночка сантиметров восемь
глубиной. Как жахнет, смотришь - нет куска цепи.
Под таким огнем пехота ложится, ее отсекают. Тогда и танки останавливаются,
отходят, повернув пушку назад и отстреливаясь. Тем временем, пехота отползает
назад, ее собирают и поднимают снова в атаку.
Я сижу на НП. Вижу - идут танки. В поле зрения десятки танков. Веду "неподвижный
заградительный огонь" - НЗО. Назначаю место поражения, учитываю время пролета
снаряда. Когда заранее хорошо подсчитаешь, получается, как надо. Даешь залп,
накрыл - все окутывается сплошной стеной разрывов высотой со второй этаж, без
прогалов. Когда стена опадает, видишь - один танк горит, другой крутится с
подбитой гусеницей... Кто уцелел - выскакивают, ошалелые, и напарываются на
артиллерийские противотанковые позиции.
Наши боевые установки, как отстрелялись - скорее с огневой, а то прихватит либо
артиллерия, либо авиация.
Виктор Константинович Беляков, многолетний приятель и коллега Игоря Сергеевича,
прошедший всю войну в противотанковой артиллерии, комментирует тактику
гвардейских минометчиков по-своему.
Приезжает он к тебе на "виллисе":
- Слушай, лейтенант, дай-ка мне цели.
Отчего не дать, показываешь:
- Вон там, в балочке, - минометная батарея, у церкви - противотанковая пушка,
там... и так далее.
Потом скажешь ему:
- Только вы стреляйте откуда-нибудь подальше от нас.
А то они тихонько подъедут, дадут залп - и давай бог ноги. Немцы моментально
откликаются. Промолотят это место и все пути отхода - тебе же и достанется.
И весь день до вечера идут атаки. Так наковыряешься! Каждая атака предваряется
огнем артиллерии. Если много идет танков и пехоты - на цикл уходит полдня. А
бывало и до пятнадцати атак в день. Но немцы даже не доходили до нашего
переднего края. Часов до одиннадцати ночи - сплошная кутерьма. И все время тебя
бомбят и по тебе стреляют.
Все перепуталось: ночь и день. Чуть затихло - все спит. У нас было часа тричетыре
покоя.
А надо еще подвести боеприпасы.
19
После войны, работая в издательстве Академии наук, я выпускал книгу Николая
Александровича Антипенко, заместителя по тылу командующего Центральным фронтом
Рокоссовского. Вот книга - "На главном направлении", вот в ней справка о расходе
боеприпасов на нашем, Центральном, и соседнем, Воронежском, фронтах за время
Орловско-Курского сражения. На Центральном фронте израсходовано в несколько раз
больше. Поэтому немцы у нас и не продвинулись, а у них, на Воронежском, прошли
километров пятнадцать.
Николай Александрович вспоминал, что Рокоссовский сказал ему перед началом
немецкого наступления: "Меня не интересует, где будете Вы. Если немцы прорвутся
и окружат войска, я останусь с окруженными. Но Вы побеспокойтесь, чтобы у нас
были горючее, снаряды и все остальное".
Антипенко рассудил, что в любом случае - будет ли нам окружение или будем
наступать - надо склады подпереть под передовую. Он так и сделал. Выбросили
ветки железной дороги в поле, километров за шесть-семь до передовой. Вагоны шли
без насыпи.
Каждый день под вечер у меня не оставалось ни одного снаряда. Ночью мы подгоняли
"студебеккеры" прямо к вагонам, и часам к двум имели комплект. В
"студебеккер"входит 25 снарядов, на два залпа машины. Снаряд весит сто
килограммов, с ящиком - сто тридцать. За день каждая установка делала пять-шесть
залпов. Могли и больше, боеприпасы сдерживали.
До начала нового дня поспишь час-полтора. И днем, между атаками, в окопе,
упершись коленками в противоположную стенку. Раз коленки соскользнули, и я
шлепнулся на дно окопа. Разведчики смеялись: "Командир заснул". Спать хотелось
все время. У человека удивительная способность все выдерживать. У меня был шофер
туркмен. Он как-то не спал трое суток.
- Как мы жили? Целый день на НП. Все открыто: ходу ни к нам, ни от нас. Грызем
сухари. Поесть удавалось только часов в двенадцать ночи. Термоса были паршивые,
еда чуть тепленькая. С тех пор я не люблю горячего. Мальчишкой я не любил
первое, ел только второе. После войны я стал ценить первое, могу есть холодный
борщ.
- Как по нужде? Туалет делается так: от траншеи сделан отводок с углублением.
Яма с двумя шестами: на одном сидишь, а во второй упираешься спиной. Эта система
описана в руководстве Гербановского "Инженерное оборудование артиллерийских
позиций". Раз на Волховском фронте майор, мой приятель, Грузин, пошел в сортир.
Тут налетели самолеты, по ним наши бьют шрапнелью. Прямо перед Грузиным упал
шрапнельный стакан. Он выскочил, держа штаны руками: "На говне убьют!"
Вот так и жили...
Через несколько дней центр немецкого давления на нашем фронте сместился к
Понырям. Они прошли там километров десять, уперлись во вторую полосу обороны.
Нас сдвинули туда ненамного, чепуха - километров на пятнадцать. Никакого
переполоха не было, но приходилось все время маневрировать.
На северной окраине Понырей мы оказались в переплете. Все три взвода управления
и мои наблюдатели были вместе со мной впереди, и немцы отрезали нас. Такое со
мной случалось и раньше, на Волховском. Ощущение не из приятных. Танков было
много. Мы вшестером насчитали штук триста. Когда они прут на тебя и уже подходят
близко, встает гусиная кожа, хотя и жара. Земля дрожит. Танки стреляют из пушек
и пулеметов. И этот запах гари, когда они проходят над тобой...
Немцы - в чем их сильная сторона - ведут непрерывный огонь из танков, а пехота
из автоматов. Это сильно действует. Хочется зарыться. Когда человек в окопе, а
по брустверу все время щелкает, и пули свистят непрерывно, вылезать очень
страшно. Потом и мы стали перенимать эту тактику. В сорок первом, сорок втором
годах наша пехота часто не расходовала выделенные боеприпасы. А ведь можно даже
стрелковым огнем подавить пехоту противника, массированным стрелковым огнем.
Танки прошли над нами. Я знал, что сидеть в окопе, ждать пехоту - пропадешь.
Поднял своих, и мы пошли за немецкими танками, метрах в тридцати от них.
- Почему не попало от своих? Наша артиллерия била по танкам косоприцельным, по
бортам. Нас видели и узнавали. Ведь даже цвет формы нашей и немецкой разный. У
немцев цвет - фельдграу, видно издали. Кроме того, вся наша артиллерия сначала
била по пехоте. Ее положили и долбили, чтобы не поднялась. Танки некоторое время
не трогали.
А танкистам совсем было не до нас. Они смотрят только вперед и о пехоте не
думают. Им бывает и без этого весьма грустно.
Немецкие танки прошли прямо, через насыпь железной дороги.
А мы за ней подались вправо. Вдоль железной дороги росли кусты, и мы по кустам -
по канаве ушли в Поныри.
Комбриг думал, что мы пропали. Был в этом совершенно уверен.
Под Понырями мой дивизион придали 307-й стрелковой дивизии. Мы для нее ставили
НЗО. Командовал дивизией генерал Еншин. Он ходил в пенсне, имел прекрасную
выправку. Никогда не кричал, хотя у него был очень веский голос. Держался
хорошо, даже и в драматические моменты: немцы подходили совсем близко - метров
на полтораста.
Здесь же, под Понырями, четырнадцать танков вышли по балке на мой дивизион. Я
успел выпустить по ним залп на нижнем пределе. Загорелось шесть танков.
Остальные повернули назад, из балки выбрались вправо, а там стояли
противотанковые батареи. Они их "скушали" в три минуты.
Одному танку, когда он вылезал на нас из балки, снаряд попал в брюхо. Дым, гарь,
облако - из облака вылетела, крутясь, башня.
Упала на другую сторону балки. Мы смотрели потом: в брюхе дыра - пройти можно.
От экипажа - ничего.
В танке, вроде, гореть нечему - груда железа. Но горит. Горит их иной раз до
сотни в поле зрения. Сразу видно, где наш, где - немецкий. Наш дизель горит
черным, немецкий, на бензине, - прозрачным.
Когда читаешь описания Курского сражения - у немцев сплошные "тигры" и
"пантеры". Но там, в основном, были Т-3 и Т-4. Были отдельные танковые батальоны
"тигров" в танковых дивизиях. "Тигра" видно сразу: прет, как сундук. "Тигры" -
Т-6 и "пантеры" - Т-5 были, в общем-то, слабее нашей "тридцатьчетверки". Но у
"тигра" была сильная пушка, переделанная из 88-миллиметровой зенитки.
Всю неделю немецкого наступления было очень тяжело. Авиация трепала жутко.
Впрочем, артиллерия - еще хуже. Эквивалентные по весу снаряды сильнее.
Под Курском у нас впервые была преднамеренная оборона. Тут немцы зубы и сломали.
Но под Понырями нас потрепали здорово - и людей, и технику. У наших установок М3112
дальность была малая - четыре тысячи триста метров, и нам приходилось
держаться близко от передовой.
Поэтому в контрнаступлении мы участвовали совсем немножко.
Нас направили, как обычно, на ремонт. Мы стояли в Купавне, под Москвой. Нам
добавляли машины, людей. Все пополнение с тихоокеанского флота, призыва 37-38
годов. Такие дуболомы!... У меня был солдат Алексеенко - бочку в пятьсот
килограммов снимал с машины.
Народ на ремонте расслабился. Вызывает меня командир бригады. Поднимаюсь к нему
на второй этаж, галерейка в частном доме. Стоят рядком три солдата внутренних
войск. Таких, как у них, фонарей я никогда не видывал. Комбриг спрашивает:
- Видели? Это работа Ваших.
- Разрешите выяснить, - говорю я.
Ухожу. Вызываю Алексеенко:
- Твоя работа?
- Не, не я.
- Тебе ничего не будет, скажи, как было.
- Ну, пошел я в кино. Иду оттуда по мостику, а они навстречу. Ну, хотели меня
побить. Я их по разу...
- А они?
- Они в речку попадали.
Прихожу к комбригу:
- Выяснил: так и так, обещал не наказывать.
- Ну, раз обещал, ничего не поделаешь...
Еду как- то на "оппель-капитане". Догоняю на шоссе своего ординарца еще с
Волховского, Сашку Котова, Котяру. Идет вдвоем с писарем. Я остановился,
приглашаю подвезти. В упор отказываются:
- Да нет, мы так дойдем...
- Садитесь!
Сели, в машине сразу дышать нечем, воняет эфиром. Спрашиваю:
- Как, хорошо выпили?
- Да мы не пили.
Они ходили к бабулям, которые работали на местном радиозаводе. Директор завода,
чтобы не пили технический спирт, велел добавить в него эфиру.
Впрочем, чего только не приходилось пить. Под Варшавой, в Праге, мой начальник
штаба Женька Шамзон добыл в каретной мастерской лак на этиловом спирте с
грушевой эссенцией. Пьется, как сироп. Жили мы там в немецких закрытых палатках.
После этого сиропа дух стоял в них - не продохнешь.
Моему Сане Котяре, Александру Ивановичу Котову, было тогда лет сорок. Он меня
опекал. Когда я собирался что-нибудь сделать сам для себя, останавливал:
"Стойте, не Ваше дело". Если куда иду, обвертит, осмотрит, обдернет.
- Поставьте ногу.
Ставлю сапог на табурет. Пройдется бархоткой.
- Теперь, капитуся, можно идти.
Он все умел. Нашел где-то машинку "Зингер", долго с ней возился, стал шить. Сшил
мне фуражку. Козырек взял от какого-то картуза. Тут как раз ввели новую форму с
погонами. Утром надеваю гимнастерку - вроде не моя. Он за ночь перешил по новой
форме. Сшил погоны с подкладкой из брезента, гнутся - не ломаются.
Ремонтировались мы два месяца. Потом нас направили опять на Центральный фронт,
под Лоев, севернее Киева. Было уже мокро, осень.
Впервые увидел собак - миноискателей. Очень любопытно. Немцы здесь все очень
сильно заминировали. Собака идет, нюхает- нюхает и раз - села. Сапер точно перед
ней находит мину. Собака чует даже фугас метра на полтора под землею.
Пока ждали переправы через Днепр, собирались на бревнах потрепаться. Раз сидим -
разговариваем о певцах. Подходит командир нашей дивизии. Присел, решил что-то
сказать: "А вот был певец - Харуза..." Мы чуть не лопнули. Передо мной сидел наш
врач Славка Свешников. У него шея надулась, стала красной. А комдива мы так и
прозвали "Харуза"
Он меня не любил. Приходит в дивизион:
- У Вас на огневых позициях безобразие.
- Разрешите, товарищ полковник, - почему?
- У Вас люди ходят без поясиев.
- Виноват, - что еще скажешь, - это я им разрешил, товарищ полковник.
Наша форма была неудобной: ремень, гимнастерка. Она пришла из царской армии.
Форма должна быть спортивной, как у американцев.
Но и я был хорош фрукт, хорош был мерзавец. Я его почтительно поддевал. Только
вылезу на совещании: "Разрешите, товарищ полковник, задать вопрос", - он
покрывался красными пятнами. Ждал какой-нибудь шкоды.
Петр Иванович Вальченко, командир бригады, где я служил потом, перед каждым
совещанием говорил мне:
- Сядешь со мной. Вопросы будешь задавать только с моего разрешения.
Добавлял:
- Не цепляйся к нему: он дурак.
Петр Иванович Вальченко умер лет пятнадцать назад. Хоронили его в Подмосковье, в
военном городке Кантемировской дивизии, где перед отставкой он служил
начальником артиллерии. Мы приехали на трех машинах: помпотех бригады на
"москвиче", я - на "жигулях" и сзади - "волга" с дипломатическим номером. На ней
- Юрка Мозеш, венгр, командир батареи в моем дивизионе.
Когда дипломатический номер подкатил к проходной - все переполошились. Не
пускают. Доложили командиру дивизии. Тот скомандовал:
- Немедленно пропустить.
В расположении части за нами очень деликатно приглядывали. Выходим мы из зала -
тут же капитан:
- Не желаете ли осмотреть музей боевой славы?
Отец Мозеша был одним из основателей венгерской компартии. Потом в Париже кто-то
из венгерских партийных руководителей забыл в такси портфель с документами.
Пришлось Мозешу-старшему в Венгрии ночевать на бульварах, а потом - перебраться
с семьей к нам. Это было в 27-м году, а Юрке было шесть лет.
Здесь отец работал директором швейной фабрики. В 37-м его посадили, в 48-м
выпустили на 101-й километр и тут же посадили опять до 54-го года.
В том же году отец уехал в Венгрию вместе с Юркиной матерью и его младшим
братом. Старший Юркин брат канул в 37-м. В Венгрии отцу не обрадовались, хоть он
и был основателем: надо было давать какое-то место. Потом его сделали опять
директором швейного объединения.
Юрка перед войной кончил в Союзе школу, провоевал войну в Красной армии и 56-м
тоже уехал в Венгрию.
Он пришел в венгерский ЦК с партбилетом 42-го года. Ему обменяли билет на новый,
венгерский, и он стал коммунистом с подпольным стажем.
Через два дня его вызвал командующий венгерской артиллерией: "Давай будем
говорить по-русски. Так проще". Назначил его командиром артдивизиона в пехотной
дивизии.
В один прекрасный день 56-го года приезжает он из своей части в Будапешт.
Выходит на вокзальную площадь. Вдруг с фронтона вокзала государственный герб -
шлеп! Все кричат: "Ура!" Дома отец говорит: "Тут восстание". На следующий день
отправляется Мозеш-младший в свою часть, в Эстергом. А его на вокзале
арестовывают. И еще тринадцать офицеров, хотя из толпы и кричат: "Не
арестовывайте офицеров: они были с нами в 1848 году!" Посадили в вагон. Часовой
ходит только с одной стороны. Но Юрка же воспитан в русской, а не в венгерской
армии. Удрал, с ним еще семь человек. Шестеро законопослушных остались, их потом
расстреляли.
На следующий день Юрка отправился в Министерство обороны. На улице офицеру в
правительственной форме кричат в спину - он делает ручкой. Подошел к
министерству по противоположной стороне улицы. Увидел перед министерством
офицеров в форме с автоматами - надо туда. Пока пересекал широкую, как Садовое
кольцо, улицу - затылок стал мокрым: не стрельнут ли в спину. В министерстве
полно офицеров, но полный разброд. Министр, бывший трамвайный кондуктор, со
страху залез под стол. А под Будапештом стояла венгерская охранная дивизия.
Нужно было только отдать приказ. Но некому... Потом Мозешу поручили, - ты ж
воевал, - сформировать полк. Он и сформировал: шестнадцать рот одних офицеров,
"по методу генерала Корнилова".
Покомандовал полком. Кончил Венгерскую военную академию - вроде русского
провинциального военного училища. Там научился читать и писать по-венгерски.
Говорил и раньше.
Направили его в Москву генеральным представителем по вооружениям. А тут его все
знали, с начальником ГРАУ вместе воевал. Поэтому дело шло без лишней дипломатии:
"Это, хорошо, тебе дадим, это - не можем". Когда пробовали его заменить - у
преемников ничего не получалось. Так он прослужил три срока, одиннадцать лет.
Уехал в Венгрию.
Юра мне говорил, что никак не может привыкнуть к Будапешту...
В рассказе Игоря Сергеевича возникают новые биографические линии - сыновей
Мозеша, но это слишком уж уводит нас от ноября 43-го года.
Под Лоевым я поддерживал 65-ю батовскую армию. Она взяла Лоевский плацдарм,
навела мосты, и седьмое ноября мы праздновали уже на том берегу Днепра. С этого
плацдарма наносился удар на Речицу, в тыл Гомеля. Бои шли без дураков.
Мое дело было - стрелять, уничтожать узлы сопротивления. Данные для стрельбы
передавали и сверху, и, главное, добывали своими глазами. В царской армии была
песня: "И даже попивая чай, по карте местность изучай".
У меня здесь был паршивый наблюдательный пункт. Ужасный! Отвратительный! В
какой-то канаве. Вроде, и копали сами, и хорошо он маскировался, и видно хорошо,
но не нравился. Канава эта меня ужасно раздражала. Я начальника разведки гонял,
гонял... НП хороший, а не нравился.
- Что делаешь на наблюдательном пункте? Приходишь - смотришь. Где
неподготовленный не видит ничего - я вижу все. Тихо ведешь стереотрубу, видишь
движение людей, видишь - листочки поникли... Особенно заметно у осины... Ага,
навтыкали для маскировки... Пушка стоит... В секторе километр ширины и три в глубину
видишь все пушки прямой наводки. Бывает десятка полтора - два на секторе.
Заранее пристреливаешься по нескольким реперам. Делаешь поправки на ветер,
атмосферное давление... При стрельбе есть очень простой прием, "коэффициент к":
дальность топографическая, деленная на пристрелочную дальность. Получается
поправка до третьего знака. Для ствольных орудий полагается пристрелочная вилка
в сто метров. У меня рассеяние больше, но все равно, если хорошо
подготовишься, - пристрелка получалась одним снарядом с одной установки. Я
пристреливал и 120-миллиметровым минометом: у него похожая баллистика. Еще любил
пристреливаться звукометрически. Выбирай на карте площадку поровнее, чтобы куданибудь
не в лощину, и клади четыре снаряда. Через пять минут тебе приносят
звукометристы - куда попал.
Позиции немцев здесь были очень сильные. Бои по их прорыву шли с неделю. Прорыв
пробивала пехота, и в него вошли бывший Доватора кавалерийский корпус Крюкова и
танковый корпус Панова. Мы вводили корпуса в прорыв, а потом нас отвели назад,
чтобы отрезать гомельскую группировку немцев. Наши уже в Речице, немцы в Гомеле
- почти в мешке. Но в ночь перед нашим наступлением они из Гомеля ушли - мы и не
заметили как.
Наша бригада оказалась в тылу. Стоим практически на окраине Гомеля. Отдыхаем.
Загуляли, каждый день глушим рыбу в прудочке. Пьем водку.
Комбриг Николай Николаевич Корытько решил, что пора кончать. Стал вызывать по
очереди всех командиров дивизионов. Меня как самого молодого вызвал последним.
Думаю: "Он на тех разрядился - мне и легче".
Но у него только что вымыли пол. Он поскользнулся - и носом о шкаф! Так мне
влетело больше всех. Я воткнулся между каким-то шкафом и пианино, а он пушит!
Тут входит командир дивизии. Корытько не любил, чтобы начальство ругало его
подчиненных. Говорит:
- Геннадий Михайлович, вот ругаю командира дивизиона. Хороший, но - провинился.
- Не ругайте его, - отвечает комдив, - он все понял.
Корытько рявкнул мне:
- Уматывай!
Тем я и отделался.
Потом через Гомель нас двинули на Речицу - Еланы. Наш фланг растянулся,
прозевали сосредоточение немцев, и они в пять дивизий ударили во фланг 65-й
армии. Батов подробно об этом пишет в своих воспоминаниях. Его армия могла бы с
немцами и не справиться. Но туда подтянули 4-й артиллерийский корпус - три
дивизии: пятая и двенадцатая артиллерийские и наша, пятая, гвардейская
минометная. Немцы сильно жали, тут у них была танковая дивизия, но их остановили
и раздолбали артиллерией. Ковырялись с неделю. В это время мой дивизион стоял в
Ново-Марковичах, севернее Речицы. Я действовал однообразно: ставил неподвижные
заградогни, как под Курском...
В это время у нас сменился командир бригады. Чем был знаменит новый? Пожрать и
выпить. Особенно выпить. Поехали мы из Ново-Марковичей с новым комбригом на
первую рекогносцировку. Сухая осень, начало зимы, еще без снега. Едем - он на
"виллисе" и мы за ним. Вдруг комбриг сворачивает в кусты. Шофер мне:
- Комбриг свернул.
- Давай и мы: он же нас не отпускал.
Комбриг говорит нам:
- Ребята, заморим червячка.
- Товарищ полковни
...Закладка в соц.сетях
