Жанр: Мемуары
Год рождения 1921
...ошла бы.
Война не дотянулась впрямую до моей деревни, но жестоко проскребла по ней своею
лапой. Из Любохова ушли на войну шестьдесят два мужика, вернулись - двое. Один
из них - близкий мне человек Иван Алексеевич Шоманский, любоховский пастух.
Необычную для тверского края фамилию принял его отец в память о нам уже
неведомом поляке, который спас его в германском плену первой мировой войны.
Ивана Алексеевича во вторую мировую ждала та же участь. В июне сорок первого он
в Прибалтике прямо из эшелона попал в плен - до конца войны.
На Любоховском, в сторону Тверцы, поле почти шестьдесят лет не запахивается
куртинка иван-чая с несколькими уже немолодыми березами. Осенью 41 года в
Любохове стоял фронтовой госпиталь, и тех, кто умирал в нем, хоронили на этом
месте в братской могиле.
Хирург того же госпиталя принимал роды у Александры Арсеньевны, жены Ивана
Алексеевича, которая на последних сносях добрела из горящего Калинина в родную
деревню. Рождение Гали проходило под гром немецкой бомбежки, и мать закрывала
своим телом новорожденную. Хирург цыкнул на нее: "Перестань! Тебя убьют - что я
с твоей сиротой буду делать!"
Фантомы войны окружают нас.
Слово "Медное", сказанное Игорем Сергеевичем, выдернуло ниточку, которой к этим
местам привязан в моей памяти и Виктор Лапаев.
Довольно таки давно, когда я и думать не думал о параллельных биографиях, в
Калинине близкая родня отмечала Викторов день рождения - десятое июня. В третьем
часу ночи наши жены удалились, почти на аглицкий манер, оставив мужчин за
столом. Проснувшись поутру, женщины не нашли мужей в доме. Не обеспокоилась
только Аза, Викторова жена, привыкшая ничему не удивляться:
- Да ничего с ними не случилось. Небось, мой черт уволок их на рыбалку.
Так и было. Уже светало, когда мужские застольные разговоры перешли на среду
ращения навозных червей. Я был - за спитой чай, пополам со мхом-сфагнумом,
Виктор - за чернозем огородный обыкновенный. Позиции, понятно, - непримиримые.
Виктор схватил меня и моего тестя, Николая Сергеевича, согласного с обеими
сторонами, и повлек в подвал - убедиться собственными глазами. Яростно разгребал
почву в ящике своей покалеченной пястью, тыкал мне в нос клубки, сейчас
признаюсь, великолепных экземпляров.
- Не веришь?! Едем - проверим!
Через час нас уже несло на тестевом "москвиче" далеко от Калинина. Мутило от
трясучей дороги и последствий водки кашинского розлива.
- Я вам покажу такие места, - хватал меня за плечо Виктор, - вам и не снились!
Дорога плавным разворотом вынесла нас из соснового бора на пойму Тверцы,
блистающую росой и цветами некошеного травостоя. Вдаль уходили многоплановые
перспективы сверкающей реки. Мы ахнули.
Нужно ли говорить, что по стечению необоримых обстоятельств клева в то утро не
было.
На обратном пути меня остановил инспектор ГАИ.
- Кашинская? - потянул он многоопытным носом.
- Вчера, - просипел я.
- Тогда - езжай, - старшим братом отпустил он меня.
Вот уже тридцать лет почти каждый летний день иду я от своего Любохова полтора
километра до Тверцы. По плавному повороту той самой дороги выхожу сквозь колонны
соснового бора на речной простор. Так взыскующий чуда католик выходит из-под
сводов собора святого Петра. И в моей душе смутно встают знакомые лица и звучат
далекие голоса.
Стояние Игоря Сергеевича на реке Лужонке было недолгим.
В начале октября 41-го года под страшным немецким ударом рухнул весь центр
советско-германского фронта. Были разгромлены и оказались в окружении войска
трех наших фронтов: Центрального, Западного и Резервного. Чтобы прикрыть
калининское направление этой зияющей бреши, из части войск Северо-Западного
фронта была создана оперативная группа под командованием Н. Ф. Ватутина. В
группу вошел и дивизион Игоря Сергеевича. Эти войска спешно перебрасывались под
Калинин.
Маршал Жуков в своих воспоминаниях назвал осень 41-го года самым тяжелым
отрезком войны.
И я помню эту осень.
Еще только что, в июле, я читал газеты старикам-карелам в бабушкиной Васихе и с
глупой, детской самоуверенностью уверял их в скорой победе.
Еще в сентябре я обрадовался, что из-за войны отменились занятия в музыкальной
школе.
Но уже в начале октября мой родной Высоковск придавили тоска и безнадежность. Я
помню серые, как тени дантова чистилища, вереницы отступающих солдат, которые
потянулись через город. Помню поземку по промерзлой земле, багровый тусклый
отсвет на краю ночного неба, шепот: "Калинин горит".
Оставаться под немцев - не было мысли: отец - коммунист, мать - учительница.
Анна Александровна Хренова, Василий Алексеевич Новожилов - мне захотелось
произнести их так давно не звучавшие имена.
Отец работал главным механиком торфопредприятия, был на брони и неделями не
появлялся дома. Мать не знала, что делать. Мы вязали узлы, жгли "советские"
книги. Старшая сестра Римма у которой болели зубы, полоскала рот шалфеем и
выплевывала на кровать: все равно - немцам.
Пятнадцатого октября мать решилась. Мы взяли узлы, пошли от немцев пешком:
бабушка, мать, полугодовалая младшая сестрица Людмила у нее на руках, старшая
сестра - тринадцати и я - девяти лет. Дошли до соседнего корпуса. Узлы
развязались - и мы вернулись в только что брошенный дом.
Утром шестнадцатого все производство в районе встало. Отец получил повестку,
появился дома, успел воткнуть нас в подвернувшийся эшелон беженцев и направился
в военкомат.
В ноябре он не без трагикомических приключений оказался на формировании в
Ярославле.
Команду ярославского флотского экипажа, куда отца отрядили, повели в баню.
Мыльня, полная народу. С трудом нашел шайку, место на лавке. Только намылил
голову, слышит крик:
- Вася!!! - и его хватает кто-то в охапку.
Отец смахнул с глаз пену:
Коля!
Они обнялись, сели, заплакали...
Баня замерла. Потом все мужики сели на лавки и заплакали вместе с ними.
Для меня в этой малой истории - вся смертная тоска страны той страшной осени.
15
Мужчина, столь неожиданно встреченный отцом в ярославской бане, был Николай
Михайлович Горбин, отцов друг по жизни, еще с деревни.
Он был кадровый военный. Встретил войну на границе капитаном, начальником штаба
погранотряда в Прибалтике. Пробивался сквозь окружения на восток боевым
соединением. Вышли к своим под Великими Луками "в зеленых фуражках и при
оружии". Напомню, что зеленые фуражки с прошлого века носят российские
пограничники. Немцы к ним относились с особой ожесточенностью.
Он и Иван Михайлович Матвеев, тоже отцов друг детства, тоже кадровый военный,
встретивший 22 июня на границе, приезжали перед войной к родителям в Высоковск.
Молодые, высокие, сильные, с уверенными громкими голосами, туго затянутые в
портупеи. Как те два кавалергарда пред Горьким и Львом Толстым.
Николай Михайлович приезжал к отцу в Высоковск и после войны. Вылез, как он
рассказывал, из автобуса со своей женой, Клавдией Кирилловной, - ничего не
узнает. Вместо огородов, сарайчиков, рыночных коновязей - стоят пятиэтажки.
Спрашивает у пожилого мужчины, где найти Новожилова.
- Да на кладбище. Только что пронесли...
Супруги как стояли - так и сели, благо на остановке была скамеечка. Придя
немного в себя, решили не возвращаться сразу в Москву, а пойти проститься с
Васей. На кладбище увидели толпу, пробрались сквозь нее - видят: на бугорочке
стоит - живей не бывает - их друг и так прочувствованно говорит, что плачут все
собравшиеся.
Горбины заплакали вместе со всеми. Оказалось, хоронили отцова однофамильца.
Отец стал под конец жизни, как он говорил, "вроде гражданского попа". Он в нашем
Высоковске всех знал, и все его знали. Он умел словом потрясать сердца, и его
звали сказать прощальное слово.
Поскольку старики в городе помирали часто, а водки и здоровья у нас на поминках
не жалеют, то я часто нудил отца за пагубность такого образа жизни.
- Игорь, так это ж за счет мирян, - отвечал он безмятежно, - и продолжал жить
по-своему.
Он умер, как жил, на встрече выпускников своего Калязинского машиностроительного
техникума. Это случилось в конце октября 79-го года, когда, как и в 41-м году,
на Подмосковье пали ранние свирепые морозы.
Я с Музой, моей женой, поехал за отцом в Калязин. Тамошнее начальство, смущенное
печальным финалом общерайонного мероприятия, сильно помогло нам в хлопотах с
гробом и всякими формальностями. С этими делами мы два дня мотались по городу в
казенном газике вместе со славным парнем Александром Федоровичем Алферовым,
комсомольским районным секретарем, и с местным краеведом, Николаем Николаевичем
Родимовым.
От любого места Калязина нам была видна знаменитая колокольня, которая грозящим
перстом торчала из середины Волги, растекшейся над старым Калязином перед
Угличской плотиной.
Оба этих дня непрерывным говорком журчал у меня за спиной рассказ Николая
Николаевича о сем славном граде, о его великих гражданах, высоких родах и
громких свершениях. Интеллигентная речь высокообразованного, умного гуманитария.
Оборачиваясь назад, я видел высохшего старика лет восьмидесяти в солдатской
шапчонке искусственного меха и проношенном осеннем пальтеце, из обтерханных
обшлагов которого торчали красные, зазябшие клешни.
Отец был с ним давно знаком и много мне о нем рассказывал.
Н. Н. Родимов работал мастером-инструктором слесарного дела в техникуме, когда
там в двадцатые годы учился отец. На отцовых фотографиях тех времен я нашел
Николая Николаевича среди студентов и преподавателей Калязинского техникума.
Сухой, могучий костяк, свободно развернутые плечи - раза в полтора шире, чем у
прочих, резко вырубленные черты лица, небрежно отвернувшегося от объектива -
неброская, мужская красота. Куда там Сталлоне и Шварценеггерам...
В 41- м он пошел добровольцем на фронт. Кончил войну в Берлине. Расписался на
рейхстаге. После войны, как и обоих моих героев, его повлекло в историю. Не имея
никакого образования, кроме церковно-приходского училища, стал большим знатоком
Калязина и его округи. Вел обширную переписку с музеями и историкамипрофессионалами.
Отец сокрушался: "Половина пенсии уходит у него на марки и
конверты".
Н.Н. Родимов. 1971 год.
Желая хоть как-то отблагодарить наших помощников по похоронным хлопотам, мы с
Музой пригласили их помянуть отца в калязинский районный ресторан. Николай
Николаевич смутился: "Я в ресторане не был ни разу".
После смерти отца Николай Михайлович Горбин сказал мне: "Бери теперь, Игорь,
отцовых друзей на себя". Он много, с громогласным напором рассказывал мне о
войне. Жалею, что не записывал его яркие и образные повествования.
Н.М. Горбин и В.А. Новожилов. 70-е годы.
Николай Михайлович написал воспоминания, назвав их "Прожитые годы". Ясный, сухой
слог профессионального военного, почти не оставляющий места для личных
переживаний и эмоций. Пожалуй, единственный раз они неожиданно прорываются при
описании бомбежки Невеля в июле 41-го года. Город громили несколько десятков
"юнкерсов". Николай Михайлович лежал в огороде между грядами. "Все вокруг
дрожало. И только пчелы безмятежно порхали среди цветущих огурцов".
Николай Михайлович прошел всю войну от звонка до звонка.
Не умея плавать, переплывал на доске Дон летом 42-го во время нашего южного
отступления. Потом были Сталинград, Курская дуга, Днепр, Бобруйск, Наревский
плацдарм, Штральзунд. Ранен, контужен, засыпан и откопан. В конце войны -
полковник, начальник оперативного отдела штаба 65-й Батовской армии, а потом
начальник штаба 105-го стрелкового корпуса этой армии. Прославленный командарм
П. И. Батов не раз пишет о нем в своих воспоминаниях. Я разглядываю сейчас его
парадную, при всем иконостасе, фотографию: орден Ленина, Суворова и Кутузова,
две "Красных Звезды", три "Красного Знамени", россыпь медалей и крестов, которые
я не могу распознать. В запас Николай Михайлович вышел генерал-майором,
единственным, кстати сказать, генералом на всю нашу карельскую, лихославльскую
округу.
Тесен мир, даже на войне. Игорь Сергеевич, взаимодействуя с 65-й армией,
встречался с полковником Горбиным. Отзывался о нем как об очень дельном и
храбром офицере.
Вернемся в октябрь 41-го.
Один день этого апокалиптического месяца описан самим Игорем Сергеевичем
Косовым. Можно понять, почему из всех 1417 дней войны он выбрал именно этот
день.
Четыре листка, исписанных его крупным, округлым почерком, лежат передо мной.
Привожу их, не меняя ни запятой.
Весь сентябрь и начало октября наш 3-й гвардейский минометный полк действовал в
составе 11-й армии, поддерживая активные наступательные действия ее дивизий.
Три дивизиона полка были распределены по дивизиям.
3- й дивизион, в котором я был начальником разведки, действовал в полосе 85-й
стрелковой дивизии генерал-майора Фоменко в районе Лычково.
Ежедневное наступление без всякого успеха изматывало людей.
Я находился с разведчиками на передовом наблюдательном пункте в деревне Белый
Бор. Здесь я впервые увидел командира 8-й танковой бригады полковника П.А.
Ротмистрова.
Он прибыл на командный пункт генерала Фоменко, находившийся на другом конце
деревни.
8- я танковая бригада поддерживала одно из многочисленных наступлений дивизии.
Однако танки успеха не имели и не могли иметь: река Лужонка с заболоченными
берегами не давала возможности им развернуться.
Комбриг сразу же обратил на себя внимание. Высокий и худощавый, в синем
комбинезоне и танковом шлеме, спокойный, своей приятной манерой говорить он
сразу же расположил к себе меня - двадцатилетнего лейтенанта.
К вечеру 12 октября командир дивизиона старший лейтенант И.В. Шаренков приказал
мне сняться с наблюдательного пункта и прибыть в район огневых позиций.
Приезжаю, застаю предмаршевую суматоху. И.В. Шаренков не говорит мне о конечной
цели марша.
Я хожу за ним, иду к начальнику штаба дивизиона старшему лейтенанту Маямсину, но
ничего не узнаю. Говорят, что у Яжелбиц получим окончательную задачу. Колонна
двигается. Медленно ползем в кромешной тьме и невылазной грязи. Так продолжается
очень долго.
Наконец, у деревни Сосницы выбираемся на узкое булыжное шоссе, ведущее к
Яжелбицам. Меня отправляют вперед. Я должен встретиться с офицерами штаба полка.
Дивизион подходит к месту встречи. Здесь были уточнены задачи.
Итак, цель - Калинин, к которому со стороны Ржева устремились гитлеровцы. Кто
придет раньше?
Впереди будет идти группа в составе 8-й танковой бригады, 46-го мотоциклетного
полка, полка погранвойск и нашего 3-го дивизиона 3-го гвардейского минометного
полка.
С рассветом в Яжелбицах выходим на Ленинградское шоссе. Разведка дивизиона идет
в передовом разъезде. Шофер Ионов ловко обходит бесконечную колонну мотоциклов с
колясками. Движемся с большой скоростью и быстро нагоняем колонны танковой
бригады. Т-34 идут быстро, покачиваясь и гремя гусеницами, однотонно ревут КВ,
изредка попадаются маленькие танкетки. К счастью, низкие плотные облака укрывают
нас от воздушных глаз противника. Движемся, движемся.
К исходу дня подходим к Вышнему Волочку и сосредоточиваемся в роще. Там росли
неохватные сосны метров сорока высотою.
На этом собственноручные записи Игоря Сергеевича заканчиваются. Дальше опять
идет застенографированный материал.
Командир дивизиона послал меня в Вышний Волочек: "Езжай в клуб. Найди Кулешова.
Он даст нам задание". В клубе размещался временный центр управления калининской
группой войск. Там я опять встретил Ротмистрова.
Весь день тринадцатого был хмурый. Под вечер разъяснилось. В ночь на
четырнадцатое мы пошли на Калинин. Вместе с нашим дивизионом шла бригада
Ротмистрова. Мы пытались опередить немцев.
Меня и командира взвода управления Трещелева, моего однокашника по училищу,
послали вперед. Боимся впороться в немцев. Мы договорились, что он идет сзади
меня метров на сто пятьдесят. Если я подзалечу - он останется цел. Едем без фар,
сильно не погонишь. Ночь. Крупными хлопьями пошел снег. Навстречу бредут
беженцы. Спрашиваем, где немцы, - никто не знает. Прошли горящий Торжок.
Осатанелые солдаты на КПП бьют прикладами незамаскированные фары. Миронежье,
Марьино, Колесные Горки...
У Медного стало рассветать. Утром мы с Трещелевым остановились в Каликине, под
самым Калинином. За нами прибыли Кулешов, Ротмистров с бригадой, наш дивизион.
На трех броневиках поехали к городу на разведку. Доехали до горбатого моста.
Вылезли три идиота, достали карты. Немцы по нам и ударили. Не помню, как
оказались в броневиках и рванули назад. Немцы из тридцатисемимиллиметровой пушки
- шарах в мой броневик и выбили задний мост. Машина так и села. Водителя ранило
в мякоть руки, он выскочил в нижний люк. Немцы полезли из кюветов. Я развернул
башню - она очень легко поворачивается - и длинной очередью ударил по ним. Они
попрыгали в кюветы. Тут в броневик попал второй снаряд, он загорелся. Я выбил
головой верхний люк и выпрыгнул на руки в канаву. Немцы меня прозевали. Как не
зацепился... Всякие ремни, карманы, автомат... За нами высыпали немцы, со взвод. Я
из автомата дал по ним длинную очередь над шоссе, метров с семидесяти. По-моему,
двое упали, остальные залегли. Кричу водителю: "Беги!". Какой толк от него с
наганом. Он - в кусты. Бежал-таки быстро, несмотря на ранение. Я выпустил по
немцам несколько очередей и побежал за ним.
За поворотом стоят наши два броневика. Командир роты имел глупость спросить:
"Где машина?". Над лесом уже дым поднялся. "Вон твоя машина!" Мы сели на броню и
поехали назад. Тут я почувствовал, что сжег ноги. У меня сгорели штаны на
ляжках. С тех пор здесь волосы не растут. ( Игорь Сергеевич похлопал по ногам.
)
Немцы вышли на северную окраину Калинина к вечеру тринадцатого октября. Мы
опоздали на день - подошли утром четырнадцатого. Если бы мы пришли на день
раньше и зацепились, то, может быть, немцы и не взяли бы город.
К частям, пришедшим от Вышнего Волочка, здесь присоединились остатки какого-то
пехотного полка. Этими силами мы попытались с ходу взять город. Часов шесть шел
бой. Начался он хорошо. Ворвались в город через рощу, где раньше были гулянья.
Здесь какая-то белая лошадь чуть не оказалась у меня на капоте. Наши две батареи
удачно ударили по роще - там были немцы, КВ пошли вперед... Но очень скоро
кончились боеприпасы, и нас вышибли из города.
Ротмистров и другое начальство стояли в Каликине. Меня послали к городу
посмотреть, как там пехотинцы. Я шел по лесу. Нарвался на сбитого немецкого
летчика. Худенький блондинчик, в какой-то курточке, без шлема. Он заблудился и
бродил по лесу. Стал с перепугу в меня стрелять - я даже свиста пуль не слышал.
Я прострелил ему мякоть под мышкой. Привел его в Каликино. Он заледенел ужасно:
в этот день как раз пошел снег. Отдали ему пояс. Он удивился: "Разве пленному
можно?" Дали какое-то одеялишко и отправили в тыл. Напоследок он мне из машины
улыбнулся и помахал рукой. По-моему, он был счастлив, что его нашли в лесу.
Страшно смешно...
Немцы в Каликине бросили сорокасемимиллиметровую французскую пушку. Я ж
артиллерист, да к тому же мальчишка. Любопытно. Все повертел. "Дай, - думаю, -
стрельну в ту сторону". Только нацелился - а от Калинина выскакивает к нам
немецкий штабной автобус. А вот и цель! Живо прицелился и выстрелил. ( Игорь
Сергеевич изобразил, как жмет на гашетку. )
Снаряд попал в верхушку радиатора. Шофер был убит. Выскочил офицер - под машину
и стал отстреливаться. Да так бьет метко. Чуть высунешься - чирк над головой.
Я говорю: "Ребята, отвлекайте". Сам по канаве подобрался сзади и под машиной
насел на него. Он оказался очень силен, зараза. Ударил меня об днище машины, и
мы выкатились из под нее. Никак не могу его взять. А я в артучилище занимался
джиу-джитсу. Взял его на прием: зацепил одной ногой за пятки, а другой подсек
под коленки. Он упал, я - на него, и мы опять покатились. Ребята подбежали,
стоят вокруг - зло берет. Потом они все разом навалились, чуть меня не
придушили.
Офицер оказался обер-лейтенантом. Два креста, один за Крит. В автобусе полно
всяких документов. Набрали целый рюкзак. А мое начальство их не берет: "Раз ты
взял - ты и отвезешь. Езжай в Вышний Волочек".
Приехал туда, во временный пункт управления. Меня принял полковник Рухле. Борода
- во! В полгруди. Я ему высыпал все бумаги из рюкзака на стол. "Ты что ж это
делаешь?!" - "Вам нужны бумаги, а мне нужен сидор". Он рассмеялся. Сказал:
"Спасибо, голубчик".
Я эти дни был с начальством. Нашей группой сначала командовал Ватутин. Были еще
Кулешов, Ротмистров. Охраны у них не было никакой - одни адъютанты. У Кулешова
адъютантом был мой однокашник Игорь Ковшин. Красивый парень. Погиб. Командир
дивизиона сказал мне: "Береги начальство. Чтобы с ними ничего не случилось!" А у
меня пятнадцать разведчиков. По тому времени мы были очень хорошо вооружены. У
всех автоматы. Зеленая полуторка, крытая брезентом. Под кузовом - два
дополнительных бака на 1200 километров ходу. Сами сделали.
Как вошли в Каликино, нечего было есть. Там птицесовхоз. Уток полон двор,
видимо-невидимо, белое море. Один сторож. Говорит: "Ребята, ешьте. Все равно
немцы сожрут".
Захожу на кухню. Там перьев! Невероятно! Ребята уток дерут. Добыли чугун - не
охватить. Наварили, объелись. Сидим на кухне, в доме, где стоял Ротмистров. Мы
все время были при нем. Я даже дом в Каликине помню: слева, если от Ленинграда.
Появляется Ватутин. Попросил у Ротмистрова поесть. Тот: "У тебя есть что,
адъютант?" - "Да, баночка консервов". Ватутин поворачивается к нам: "Есть хочу".
Я спрашиваю: "Ребята, осталось еще?" Хлопцы отвечают: "Да пускай едят". Ватутин
театрально засучил рукав шинели и, пробив толстый слой жира, достал рукой из
котла утку. Потом всех от этой жирной пищи ужасно несло.
Ватутин мне очень нравился. С ним было как-то легко. С юмором, необыкновенно
спокойный - это тогда-то!
Ротмистров тоже был абсолютно невозмутим. Единственно - очень плохо видел. Под
Каликином нас обстреляли самолеты. Пришлось попадать в кюветы с водой. У
Ротмистрова очки зацепились за сучок и слетели. Встает: "Ребята, я ничего не
вижу. Вместо вас - какие-то серые кульки". Мы засучили рукава, стали шарить в
кювете. Нашли.
Два дня мы вели какие-то непонятные бои с севера от Калинина. Была какая-то
свалка. В Дорошихе, слева от Каликина, наша третья батарея шестнадцатого октября
попала в переплет. Она пошла стрелять проселком, вдоль длинного какого-то
забора. Но стрелять ей не дали. Подошли легкие немецкие танки, вшивенькие Т-1.
Три установки развернулись и ушли назад. Четвертая, пока разворачивалась,
заглохла. Танк встал в воротах, выстрелил, пробил броневой щит над кабиной.
Снаряды на установке не сдетонировали. Мои ребята и я были у забора. Немцы
хотели взять установку. Немец крикнул: "Рус, сдавайся!" Командир взвода Камушкин
скомандовал: "Волков! Подрывай!" Волков - наш сапер, а сапер был при каждой
машине на случай подрыва. Пятьдесят килограммов тола клали сверху на заряды,
пятьдесят лежали внутри. Волков и Камушкин подожгли шнур и побежали к забору.
Немцы растерялись. У них были одни танкисты. Камушкин подбежал к забору и стал
всех подсаживать через него. Очень он был силен и спортивен. Прыгнул сам,
перекинул левую ногу, потом правую - и в этот момент в ногу попала пуля. Он
свалился к нам на руки.
И тут жахнуло! Сто килограммов тротила и заряды двенадцати снарядов. Мне
показалось - упало небо. Нас никто не преследовал. До шоссе - метров двести, А
тут уже нас ждала машина. Мы поехали в Медное, где стоял наш дивизион.
От установки, конечно, ничего не осталось. Но все равно потом Борис Караичев
поехал туда на КВ и покрутился, чтобы замять остатки. С "катюшами" сначала была
сугубая секретность. Нам придавали охрану. На Северо-Западном фронте дивизион
охранялся батальоном, потом стала рота, потом - взвод, а под конец - не оставили
никого. В первый раз немцы захватили установки под Сталинградом, в 66-м полку.
Командиру этого полка Шапиро здорово попало. В 41-м году он был начштаба полка у
Гражданкина.
В тот же день под вечер командир дивизиона послал меня в Каликино - к
Ротмистрову за указаниями. Там я попал на военный совет. Его вел Ватутин.
Обсуждалось, что будут делать немцы. Ватутин обратился ко мне: "Ты здесь самый
младший, будешь говорить первым". Я стал отнекиваться. Он нажал: "Говори хоть
глупость".
Я сказал, что на месте немцев я бы прошел один мост через Тверцу в Медном и
остановился в Марьине, чтобы не проходить второй мост через Логовеж и не
увеличивать риск вдвое. Ротмистрову мой прогноз не понравился: "Да ну, чепуху он
городит". Ватутин возразил ему: "Мы с тобой живем старыми понятиями. Навоевали
их в другое время. А он воюет первый раз и приобретает новый опыт. И он, быть
может, прав".
Так на другой день и случилось. Я стал понимать войну. Немцы тогда ходили только
по шоссе. Явно нас покупали, брали на арапа.
А пока что Ротмистров мне сказал: "Уводите дивизион за Тверцу". Дивизион отошел
за Тверцу через медновский мост и встал километра через три - в леске около
шоссе поблизости от Ямка. Рядом с нами, около Ямка, стоял гаубичный полк. Он был
приписан к 133-й Сибирской дивизии, которая шла с севера к Калинину. Опередив
свою дивизию, полк пришел к нам к вечеру тринадцатого октября. Когда мы отходили
от Медного к Ямку, командир этого полка майор Прудников ушел влево в лес. Встал
лагерем, выставил дозоры. Спокойно пережидал, пока не подошла его дивизия. Потом
полк вышел из леса в полном порядке. Все побритые, в чистых подворотничках.
Прудников был прекрасный офицер. Понимал развитие событий и что надо делать.
Прудников чуть позже погиб. Под Шаблиным, почти при мне. Он сидел в избе, и мина
разорвалась на подоконнике. Тут же вхожу я...
Семнадцатого утром я был в Медном. Летают бумажки - и никого. Бригада
Ротмистрова без боеприпасов. Их тылы за Марьиным, километрах в пятнадцати к
Ленинграду. Откуда-то появился здоровенный боров. Ротмистров кричит мне:
"Хорошая свинья! Ничья! Стреляй!" Протягивает мне свой маузер. Я выстрелил в
борова. Стали затаскивать его в ку
...Закладка в соц.сетях
