Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...держать на свои средства всю семью своего супруга? У свекрови не
осталось ни гроша; госпожа Ганская уже обещала выдавать ей на содержание
по тысяче двести франков в год. Зять Сюрвиль тоже жаловался - дела его,
как всегда, шли плохо, жених Софи ретировался, и Лоре предстояло дать
приданое двум дочерям. Узы сердца и ума, соединявшие Бальзака с его
"полярной звездой", оставались прочными, но Ганская все еще колебалась, не
решаясь скрепить их браком. Во всяком случае, следовало подождать, пока
Бильбоке расквитается со всеми своими долгами. А как можно доверять
человеку, который никогда не умел отличать подделку от настоящих
ценностей?
Эти сомнения, которые он угадывал и которые Ганская зачастую откровенно
высказывала, терзали Бальзака. Ведь он выбился из сил, и лишь этот
феерический брачный союз мог, как ему казалось, восстановить его положение
и дать ему счастье. Академия? Он поручил матери развезти его визитные
карточки всем "бессмертным", но разве карточки заменяют" личное посещение?
"Ты мне в обрез отсчитал карточки для академиков. Скоро будет
баллотировка. А не нужно ли было бы предпринять еще какие-нибудь шаги?" -
робко спрашивала матушка. Одиннадцатого января должно было решиться, кто
из кандидатов займет кресло покойного Шатобриана. Когда Виктор Гюго в этот
день сел на свое место, Ампи и Понжервиль (два "бессмертных", обреченных
на самое смертельное забвение) наклонились к нему и прошептали: "Бальзак,
не правда ли?" Гюго ответил: "Ну конечно!" Было только два кандидата:
герцог де Ноай и Бальзак. Герцог де Ноай получил двадцать пять голосов,
Бальзак - четыре; два бюллетеня признаны были недействительными, один
оказался пустым. Через неделю состоялись новые выборы на место умершего
Вату. Бальзак получил два голоса - за него голосовали Гюго и Виньи. Если
бы учитывали голоса по их весомости, то Бальзак был бы выбран; но их
просто подсчитывали, и поэтому прошел граф де Сен-При. Автор "Истории
завоевания Неаполя" одержал верх над автором "Человеческой комедии".
"Всякое собрание - это народ", - сказал кардинал де Ретц. Лоран-Жан писал
Бальзаку: "Подсчет был плох, зато академики уж очень хороши".
Тем временем матушка царила на улице Фортюне над Франсуа и Занеллой и
выдерживала атаки нотариуса, сборщика налогов и поставщиков. Ей дано было
предписание подгонять обойщика, приобрести хрустальные розетки для
канделябров, выкупить из ломбарда и доверить в качестве образца ювелиру
Фроман-Мерису серебряное блюдо, по которому тот должен сделать несколько
мелких тарелок, чтобы пополнить сервиз; заказать очень красивые консоли
наборной работы в духе изделий Буля, украшенные химерами (красноречивый
герб), на консоли водрузить две китайские вазы, которые при переноске
следует поддерживать снизу - ведь если ухватить их сверху, они могут
надломиться. Словом, на мать возложено сто поручений, требующих множества
хлопот и волнений, утомительных для старухи семидесяти двух лет, но она
успешно со всем справляется. Сын дозволяет ей разъезжать по его делам в
наемном экипаже (а не в омнибусе, хотя этот вид транспорта стоит всего
шесть су). Она хорошо питается, живет в тепле и наслаждается в этом
очаровательном доме комфортом, тем более для нее ощутимым, что перед этим
она находилась в стесненных обстоятельствах, граничивших с нуждой.
Почти всегда она просыпается около четырех часов утра и прежде всего
возносится душой к Господу Богу, затем нежится в постели до шести часов.
Она одевается одна, без помощи Занеллы, идет к мессе, дает затем
распоряжения слугам, говорит Франсуа: "Нынче сыро, нужно калорифер
затопить"; заказывает Занелле обед: "Суп, вареные каштаны, немного рыбы".
Вечером читает "Подражание Христу" и вяжет покрывало на постель для своей
внучки Софи. Разумеется, жизнь довольно однообразная - хоть бы разочек
сыграть в трик-трак или в шашки, но, "живя в твоем волшебном дворце, где
мне так хорошо прислуживают, я все вспоминаю прежние счастливые дни.
Проживи отец еще хоть несколько лет, я пользовалась бы теперь если и не
такой роскошью, то, во всяком случае, удобствами, соответствующими моему
возрасту и положению!.. Но я за все Господа благодарю, да будет воля
его..." - пишет она сыну.
Оноре проявляет к ней некоторое внимание, вполне ею заслуженное,
поскольку она немало трудится ради него; зато он сурово выговаривает ей,
если она совершит какую-нибудь ошибку. Он добился от своей Евы, чтобы она
послала его матери 31000 франков на очередной взнос за акции Северных
железных дорог и на уплату некоторых долгов. Ротшильд обязан был выплатить
присланные деньги на дому, по адресу получательницы: улица Фортюне, дом
N_14, госпоже Саламбье. Почему указана девичья фамилия матери? Да потому,
что Бальзак сам должен деньги этому банку и боится, как бы какой-нибудь не
в меру усердный кассир не перехватил в уплату долга часть поступившей
суммы, увидев имя "Бальзак". Но когда служащий банка явился в "волшебный
дворец", слуги заявили, что они знать не знают госпожи Саламбье!
Разумеется, банк Ротшильда, которому сообщили: "Госпожа Саламбье? Таковая
не известна", поднял тревогу в русском банке Гальперина, через который
Ганская переводила деньги. Гальперин запросил в Верховне новых указаний.
Какое унижение для Бальзака! "Ну просто нож в спину! - жаловался он
матери. - Да еще сколько раз его повернули в ране. Как я страдал!"
И зачем его мать допускает такую неосторожность, что открыто говорит в
своих письмах о денежных неприятностях Лоры? Как она осмелилась написать,
что Сюрвиль будет разорен, если не удастся дело с Капестаном (речь шла об
осушении болота в департаменте Эро)? Госпожа Бальзак и понятия не имеет,
что значит прибытие почты в таком далеком углу, как Верховня! Приезжает
верхом из Бердичева казак, привозит почту. Его нетерпеливо ждут, сообщают
друг другу содержание писем, свежие новости. Бальзак неосмотрительно начал
читать вслух столь неудачное послание матери. И ему пришлось признаться,
что Сюрвиля, так же как и самого Бальзака, вот уже двадцать лет травят
кредиторы. И тогда в Верховне пошли бесконечные сетования: "Если бы мы не
затеяли постройку дома на улице Фортюне, который обойдется так дорого, у
нас были бы теперь наличные деньги и мы могли бы облегчить страдания
изобретателя". Мать не имела также права говорить о заемном письме,
выданном господином Гидобони-Висконти, а уж если говорить, называть его
господином Фессаром. Ну как это у нее не хватает сообразительности
избежать таких промахов!
Несчастная старуха тоже вспылила: "Когда вы будете полюбезнее с вашей
бедной матерью, она вам скажет, что любит вас и молится за ваше
спокойствие. А наше спокойствие весьма гадательно..." В ответ Бальзак
разражается гневом:
Верховня, 22 марта 1849 года:
"Дорогая матушка! Если кто-нибудь бывал когда-либо изумлен, то,
конечно, тот пятидесятилетний мальчик, к которому было обращено твое
письмо, где перемешаны "вы" и "ты", - письмо от 4 марта, полученное мною
вчера... Не желая получить другое письмо в том же духе, скажу тебе, что я
посмеялся бы над ним, если б оно не принесло мне глубокого огорчения, ибо
я вижу в нем полное отсутствие справедливости и полное непонимание нашего
с тобой положения. Тебе, однако, следовало бы знать, что если мух не ловят
на уксус, то уж тем более не привлечешь этой неприятной кислотой женщину.
По воле рока твое письмо, нарочито сухое и холодное, попало мне в руки как
раз в ту минуту, когда я говорил, что в твои годы тебе следует жить в
достатке и что Занелла должна оставаться при тебе, что я не успокоюсь до
тех пор, пока ты не будешь иметь, кроме 100 франков пенсиона ежемесячно,
еще и оплачиваемую мною квартиру и 300 франков на Занеллу... И вот надо
же! Когда я, как ты сама признаешь, говорил по поводу этих вещей
совершеннейшую правду... мне подают твое письмо - в моральном плане оно
произвело на меня впечатление того пристального и злобного взгляда, каким
ты устрашала своих детей, когда им было по пятнадцать лет. Но, к
сожалению, в пятьдесят лет подобные приемы уже не действуют на них.
Кроме того, особа, которая может составить мое счастье, единственное
счастье жизни бурной, трудовой, тревожной, полной превратностей, той
жизни, которую я с юности и до сей поры веду в постоянной нищете, - это
ведь не ребенок, не восемнадцатилетняя девочка, ослепленная славой, или
прельстившаяся богатством, или покоренная чарами красоты. Ничего этого я
не могу ей дать. Этой особе уже за сорок лет, и она перенесла много
испытаний. Она очень недоверчива, и обстоятельства жизни усилили ее
недоверчивость... Вполне естественно, что при том расположении мыслей, в
каком я знаю ее уже десять лет, я сказал ей, что она ведь не вступает в
брак с моими родными, что в полной ее воле будет видеться или не видеться
с ними, а сказать так меня побудили честность, деликатность и здравый
смысл.
Я не скрыл этого условия ни от тебя, ни от Лоры. Однако даже это
обстоятельство, вполне естественное, показалось вам подозрительным, и вы
сочли его только предлогом или каким-то дурным замыслом с моей стороны,
желанием возвыситься, аристократничать, бросить своих близких и т.д. ...А
между тем это чистейшая и единственная правда... Неужели ты думаешь, что
твои письма, где ты наспех бросишь мне несколько ласковых слов, мне,
который должен бы стать для тебя предметом гордости, а особенно письма,
подобные тому, какое я получил вчера, могут привлечь к новой семье женщину
такого характера и такой опытности?..
Я, конечно, не прошу тебя притворно выражать чувства, которых у тебя
нет, - ведь только Богу да тебе известно, что с самого моего рождения ты
отнюдь не душила меня поцелуями. И ты хорошо делала, ведь если бы ты
любила меня, как своего обожаемого Анри, я, вероятно, стал бы таким же,
как он, и в этом смысле ты была для меня хорошей матерью. Но я хотел бы,
чтобы у тебя появилось сознание своих интересов, которого у тебя никогда
не было, и чтоб ты хоть ради них не мешала бы моему будущему, я уж не
говорю - моему счастью..."
Бальзак дивился слепоте своих родных. Как! У него такие серьезные шансы
жениться на богатой и знатной женщине чудесной доброты, женщине, которой
восторгается вся Россия и которая в Париже пользовалась бы большим весом
и, занимая в свете видное положение, помогла бы выдать замуж обеих девиц
Сюрвиль, а мать в угоду своему высокомерному характеру все готова
испортить? Неужели Лора не понимает, что для госпожи Ганской ничего нет
проще, как распроститься с Бальзаком и с его августейшей фамилией? Не
делает этого госпожа Ганская потому, что ее дети и она сама все больше
восхищаются Бальзаком. И неудивительно, что их возмущает, отчего его
собственные родные не выказывают ему такого же уважения.
Бальзак - Лоре Сюрвиль:
"Не поворачивай в дурную сторону все, что я тебе говорю. Я говорю от
чистого сердца и хочу тебе разъяснить, как вам надо себя вести в вопросе о
моей женитьбе. Так вот, дорогая детка, надо действовать осторожно,
обдумывать каждое слово, каждый свой поступок. В общем, если я окажусь в
чем-либо неправ в этом длинном письме, не надо за это на меня сердиться;
прими из моих советов то, что сочтешь верным, и главное - сожги письмо, и
больше о нем говорить не будем. То же самое я рекомендую сделать и маме...
Пожалуйста, запомни хорошенько, что у меня нет ни малейшего желания
помыкать своими родными, быть самодержцем, требовать повиновения... Я
хотел бы только, чтобы мои близкие не делали ошибок; если мои советы идут
наперекор здравому смыслу, не станем больше говорить об этом... Я жажду
лишь одного: полного спокойствия, семейной жизни и более умеренного труда,
чтобы завершить "Человеческую комедию".
Думается, все теперь ясно, и, если вдруг мои планы здесь осуществятся,
я надеюсь создать, как говорится, хорошую семью. Если же меня постигнет
полная неудача, я заберу библиотеку и все, что мне принадлежит на улице
Фортюне, и как философ построю по-новому свою жизнь и свое будущее... Но
на этот раз я поселюсь где-нибудь на полном пансионе, сниму одну
меблированную комнату, чтобы иметь независимость во всем, не связывать
себя даже обстановкой... Для меня в нынешнем деле, оставив в стороне
чувство (неудача меня морально убила бы), возможно лишь одно решение - все
или ничего, орел или решка. Если я проиграю, я жить не стану, я
удовлетворюсь мансардой на улице Ледигьер и сотней франков в месяц. Мое
сердце, ум, честолюбие стремятся только к тому, чего я добиваюсь вот уже
шестнадцать лет; если это огромное счастье мне не достанется, мне больше
ничего не надо, ничего я не хочу.
Не следует думать, что я люблю роскошь; я люблю роскошь, собранную на
улице Фортюне, но при условии, что ей будут сопутствовать прекрасная
женщина знатного рода, жизнь с нею в достатке и прекрасные знакомства;
сама же по себе роскошь не вызывает во мне никаких нежных чувств. На улице
Фортюне все создано лишь во имя Ее и для Нее..."
Была и другая обида, правда, маленькая. В начале своего пребывания на
Украине он получил несколько писем от своих племянниц, и эти девичьи
письма, полные "кошачьей" ласковости и остроумия, очень забавляли графиню
Анну. А затем Софи и Валентина перестали писать из-за того, объясняла
госпожа Бальзак, что дядя Оноре перестал им отвечать. "Как! Ты, моя мать,
находишь, что твой пятидесятилетний сын обязан отвечать племянницам! Да
мои племянницы должны считать для себя честью и радостью, если я черкну им
несколько слов..." Матери пришлось смириться перед такой бурей. Софи и
Валентина снова принялись подражать госпоже де Севинье. Очаровательная
Софи вела также дневник. В этом семействе всех тянуло к перу. Первого
января 1849 года Софи описывала обед, который они с Валентиной устроили на
улице Фортюне "у бабуси"...
"Бедная бабуся! Какая радость для нее принимать нас, изображать из себя
важную даму, какой она была когда-то... В большом камине с лепными
украшениями пылал яркий огонь... а какой был славный обед - все любимые
наши кушанья! Франсуа и Занелла усердно хлопотали вокруг нас! Один лишь
папа был печален и мрачен... Дядя в России! Он даже не написал нам! Живет
он там в роскоши, в богатстве и думать позабыл о своих бедненьких
племянницах".
Софи влюбилась в сына Зюльмы Карро - любовь оказалась без взаимности.
Что касается дядюшки Даблена, то он, явившись с обычным своим новогодним
визитом, не принес подарка.
"Фи, какой гадкий! Старый холостяк, у которого сорок тысяч франков
годового дохода, одержим страстью ко всякому старинному хламу и мог бы,
кажется, подарить хотя бы китайскую чашку за два франка. Впрочем, в его
годы скряжничать простительно.
Дядя Оноре написал наконец. Письмо грустное. Он еще не уверен, что
состоится его женитьба на красивой и знатной графине Ганской. А будет ли
Он счастлив? Она очень гордая и при всей дядюшкиной знаменитости будет
ставить его ниже себя. Может быть, я ошибаюсь. Поэтому я горячо желаю,
чтобы все вышло по его желанию. А все-таки это разлучит нас. Мы будем
унижены. Но какое это имеет значение? Буду нынче вечером молиться о
женитьбе дядюшки... Я хочу любить его таким, каков он есть... Он сообщил
бабушке, что назначает ей содержание сто франков в месяц. Какое счастье!
Надо признать, что близ важной дамы чувства его облагораживаются и сердце
возрождается. Он добрый человек. Он любит по-настоящему..."
Юная Софи - умница, она уже понимает, что настоящая любовь порождает
доброту. Она жалеет своих родителей и прощает им, что они неудачники в
жизни: "Боже мой, как мучительно видеть, что отец, такой мужественный
человек, утратил мужество! Он столько работал!.. Он ложится спать, но не
спит..." И вот, чтобы развлечь папу, Софи возит его в Тюильри или в Нейи.
"Как хорош Париж! Как прекрасно солнце! Как воздух свеж и мягок!.."
Натуралисту любопытно наблюдать у Софи и Валентины черты "небесного
семейства", проявившиеся и у нового поколения. В обеих девушках заметна
склонность писать, легкое тщеславие, природная доброта. И тон и манеры у
них мещанские, от деда и бабки они унаследовали инстинктивное почтение к
знатности и презирают торговцев. Даблен несколько отличается от обычных
торгашей. Он любит красивые, художественные вещи, с удовольствием слушает,
как Софи играет на пианино.
"Я уважаю его, но из гордости не показываю ему этого. Он богат, и я не
хотела бы смешиваться с тем сбродом, который метит на его наследство..."
Впрочем, когда Даблен "окружен своими приспешниками, в нем проступают
вульгарные черты, он позволяет себе топорные шутки и смеется, как
лавочник..." Все Бальзаки, как известно, артистические натуры. Они
забывают, что кое-кто из их предков тоже держал лавку в квартале Марэ.
Мама закончила пьесу "Счастливая женщина". Папа прочел ее и раскритиковал.
"Создавая произведения искусства, - говорит Софи, - никогда не надо
слушать суждения своих родных, близкие судят то слишком мягко, то слишком
строго". Право, можно подумать, что мы в Вильпаризи, в 1820 году.
Бальзак - Лоре Сюрвиль, 25 июня 1849 года:
"Письма твоих девочек доставляют здесь несказанное удовольствие. По их
слогу, по почерку и по содержанию наши читатели уже угадали характер обоих
авторов, склад ума и тип красоты, свойственный каждой. Их писем
громогласно требуют здесь, когда приходит славный толстый пакет, на
котором я узнаю твой почерк. Если когда-нибудь графиня Анна приедет в
Париж, она часто будет давать девочкам билеты к Итальянцам, в Оперу и в
Опера-Комик. Но возможно, отъезд в Капестан похитит у Парижа этих двух
крошек. Ты мне пролила целебный бальзам на душевную рану своими словами о
Капестане. Сюрвиль привел наконец к цели свою ладью..."
Но ладья самого Бальзака еще плыла в тумане. Энергичному сумасброду
Лоран-Жану было поручено вести переговоры с издателями и редакторами
газет. Госпожа Бальзак должна была подписывать договоры, но не обсуждать
их. Поверенный в делах проявил много рвения и ума, но все же не мог
добиться постановки "Дельца". Он сообщал в Верховню театральные новости.
Гоштейну удавалось делать полные сборы в его театре - благодаря
"вековечным "Мушкетерам". Из всех театров на Бульварах только он
ухитряется в настоящее время выколачивать деньги. Успех имел еще один
театр, который ставил маленькую пьесу, нападавшую на Республику. Лоран-Жан
находил, что эта пьеса - большая низость. "Целый год терпеть
правительство, которое ты ненавидишь, каждый день кланяться ему, платить
ему, как дурак, и воображать, что твоя честь спасена, если ты по вечерам
будешь помаленьку высмеивать его, - это полная потеря смелости". Лоран-Жан
торопил Бальзака, просил поскорее прислать ему шедевр: "Не хочу тебя
упрекать, но вот уже полгода как Франция овдовела, утратив своего гения, и
я не вижу, чтобы ты готовил что-то великое... Твой лакей Лоран-Жан".
Госпожа Ганская, Анна и Георг Мнишек по-прежнему проявляли "беззаветную
привязанность" к нему, нежность, стремились вырвать сорняки, которыми
поросла дорога его жизни, но самое главное дело - свадьба - все
откладывалось, и эти отсрочки раздражали Бальзака. "Надежды
застопорились". Графиня Эвелина зависела от царя; чтобы узаконить передачу
имения Анне Мнишек, учредить пожизненную ренту и даже на то, чтобы
заключить церковный брак, требовалось разрешение императора, которое еще
не было получено, несмотря на мольбы и хлопоты.
Бальзак - Его Сиятельству графу Уварову, министру народного
просвещения, Санкт-Петербург, 5 января 1849 года:
"Скоро уже шестнадцать лет, как я люблю благородную и добродетельную
женщину... Особа эта является русской подданной, и полнейшая ее
преданность не подлежит сомнению. Разумеется, высокие качества ее оценены
по достоинству, ибо вам все в России известно... Она не хочет выйти замуж
за иностранца без согласия августейшего повелителя. Однако ж она удостоила
меня права просить об этом согласии. Я отнюдь не ропщу на покорность
госпожи Ганской, ибо нахожу это естественным. Соответственно своим
политическим убеждениям я никогда не критикую и тем более не иду против
законов любой страны. Если б я давно уже не исповедовал таких принципов,
меня привела бы к ним судьба тех людей, которые их не придерживаются.
Впрочем, меня не страшит то, что счастье моей жизни ныне зависит
исключительно от Его Величества императора Российского, и мое ожидание
счастливого исхода становится почти что радостной убежденностью в этом,
настолько я верю в рыцарскую доброту Его Величества, равную его
могуществу..."
В молодости Бальзак промурлыкал бы: "Та-та-та".
Но доживет ли он до дня свадьбы? Он тяжело заболел. Уже давно сердце
беспокоило его. В 1849 году беспокойство сменилось жестокой тревогой. Он
не мог ни ходить, ни поднять руку, чтобы причесаться, - сразу начиналось
удушье. Несколько раз приступы были так сильны, что могли привести к
смерти. Обитателей Верховни лечили два врача - доктор Кноте и его сын,
ученики знаменитого немецкого доктора Франка, пользовавшегося европейской
известностью и практиковавшего в Санкт-Петербурге. Бальзак считал, что оба
доктора очень хорошо его лечат. Их диагноз - гипертрофия сердца. Они
стремились "восстановить затрудненное кровообращение в венозной системе" и
очистить загустевшую кровь. Но когда больного заставляли съедать натощак
целый лимон, у него поднималась такая рвота, что ему казалось, будто он
сейчас умрет. "Однако при моем бычьем организме властительнице
человечества придется еще повозиться со мной. Я состою в оппозиции,
которая называется жизнью". Мать напомнила ему, что в семействе Саламбье
ни она сама, ни бабушка не переносили лимонов.
В таком состоянии невозможно было отправиться в обратный путь. Сначала
Бальзак назначил отъезд на сентябрь 1849 года, но в это время он
чувствовал себя слишком плохо для подобного путешествия. "Нужно лечиться
еще шесть или восемь месяцев для того, чтобы клапаны сердца вновь
приобрели эластичность..." - писал он родным. Ему нравился доктор Кноте -
гофмановский персонаж, составлявший секретные порошки и
коллекционировавший скрипки. Молодые супруги Мнишеки без всякого
неудовольствия и даже с радостью приняли эту затяжку пребывания у них
больного Бильбоке (он уже прожил в Верховне больше года). Однако у них
самих были свои беды: два пожара, три судебных процесса, рухнувшие
постройки, неурожай. Граф Георг, который до сих пор сам управлял имением,
где трудилось пятьсот хлеборобов, подумывал о том, чтобы сдать всю землю в
аренду, оставив себе только усадьбу и парк.
Бальзак почти каждую зиму страдал бронхитом. В 1850 году он сильно
простудился, ему казалось, что он умрет, выкашливая свои легкие. Он писал
родным:
"Пришлось безвыходно сидеть в своей комнате и даже лежать в постели, но
наши дамы по великой своей доброте приходили составить мне компанию, не
брезгуя моим страшным кашлем и харканьем, ведь меня всего выворачивало,
как при морской болезни. Меня бросало в пот, словно я заболел потницей.
Словом, намучился я, но теперь распростился с недугами и даже
акклиматизировался".
Что касается "великого дела", то все тут могло еще устроиться в
желанном смысле. Со стороны госпожи Ганской было бы настоящим
самопожертвованием согласиться выйти замуж за тяжело больного человека,
который уже физически не мог быть ее возлюбленным, а как писатель, по всей
видимости, впредь работать будет очень мало. Вдобавок политическая
ситуация во Франции оставалась тревожной и смутной. Луи-Наполеон стал
президентом Второй республики; Бальзак и его матушка не ждали добра от
этого бесхарактерного человека.
"Что касается бедняги президента, из всего видны его умственная
усталость и озабоченность. Он, по-видимому, не способен носить
непроницаемую маску и всегда так встревожен, что зачастую отвечает да
вместо нет и по большей части не понимает того, что ему говорят. А в
воздухе уже вновь повеяло недовольством. Каждый спрашивает себя: "Чем все
это кончится?"
Благоразумно ли было для Эвелины Ганской расстаться с украинским
имением, с положением владетельной особы, чтобы подвергаться в чужой
стране опасностям восстания и исполнять обязанности сиделки при больном?
Зима 1849/50 года прошла очень тяжело. Три недели Бальзак не выходил из
спальни, бессменной сестрой милосердия состояла при нем госпожа Ганская, а
единственным его развлечением было смотреть, как Анна Мнишек, разодетая с
царственной пышностью, собирается на балы в соседние поместья. Наконец в
марте 1850 года пришли все разрешения от императора, все бумаги были в
порядке, и Бальзак мог отправиться в Бердичев, где должно было состояться
его бракосочетание. До последней минуты он все сомневался в своем счастье.
Однако он засыпал госпожу Бальзак подробнейшими указаниями относительно
его возвращения домой, на улицу Фортюне, вместе с "дорогой супругой". Он
просил, чтобы в жардиньерках стояли "красивы
...Закладка в соц.сетях
