Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...орог, а "это как раз наш случай, получит по
триста франков прибыли на каждую акцию. На сто пятьдесят акций это
составит сорок пять тысяч франков прибыли..." Одних уж этих денег хватит и
на оплату дома, и на обстановку.
Остается все же несколько черных пятен. Во-первых, "эта особа", то есть
госпожа де Бреньоль. Она сама не знает, что ей надо: подавай ей теперь
мужа, она желает выйти замуж за Эльшота, довольно известного скульптора!
Торговать гербовыми марками она уже не хочет, дайте ей приданое. Будущую
госпожу Эльшот Бальзак окрестил Совой (воспоминание об ужасной мегере из
"Парижских тайн"). Но Сова еще раз переменила мнение. Не надо ей "этого
проклятого скульптора", заявила она, такой урод - просто чудовище, и к
тому же любит девочек моложе тринадцати лет! Сова возвращается к намерению
торговать гербовыми марками, а получить патент на такую торговлю было
очень трудно. Бальзак обращается за поддержкой к Джеймсу Ротшильду.
"Ротшильд кривлялся по обыкновению. Спросил, хорошенькая ли она и
обладал ли я ею. "Сто двадцать один раз, - ответил я, - и, если хотите,
уступлю ее вам". "А дети у нее есть?" - вдруг задал он вопрос. "Нет, но вы
можете подарить ей ребеночка". - "Очень жаль, но я, знаете ли,
покровительствую только тем женщинам, у которых есть дети". Нарочно
сболтнул, чтобы увильнуть. Будь у нее дети, он сказал бы, что не может
поощрять безнравственность. "Ах так! - ответил я. - Вы воображаете, барон,
что можете поспорить в хитрости со мной! Я же акционер компании Северных
железных дорог! Я сейчас представлю вам счет, и вам придется заняться моим
делом так же, как железнодорожной веткой с прибылью в четыреста тысяч
франков". "Вот как! - процедил он. - Если вы сумеете нажать на меня, я еще
больше буду восхищаться вами". "Я и нажму на вас, - ответил я, - напущу на
вас вашу супругу, а уж она возьмет вас под надзор". Он рассмеялся и,
раскинувшись в кресле, сказал: "Я изнемогаю от усталости! Дела просто
убивают меня. Предъявляйте ваш счет..."
Итак, претензии Совы не были удовлетворены, и разъяренная
домоправительница грозилась отомстить.
Вторая неприятность - семейные дела. Лора убедила Сюрвиля поехать в
Испанию разобраться на месте, выгодное ли дело ему предлагают, а в его
отсутствие снесло разливом мост через реку Ду, который Сюрвиль строил!
Лора, эта "выдающаяся женщина", из честолюбия совершала ошибку за ошибкой.
Первого января 1846 года - вторая драма, на этот раз микроскопическая. По
установившемуся обычаю в первый день Нового года госпожа Бальзак, Лора и
две ее дочери, Валентина и Софи, всегда приезжали в гости к Оноре. На этот
раз его навестили только племянницы.
"Я догадался, что это фокусы моей матушки, и, одевшись, поехал к ней,
как полагается. Принят я был весьма нелюбезно... Ей хотелось сделать меня
во всем виноватым. Вчера она сто раз говорила Лоре: "Вот увидишь, твой
брат не приедет меня поздравить". И она встретила меня чуть ли не с
ненавистью из-за того, что ее предвидения не оправдались... Что касается
меня, то я твердо решил заезжать к матери только на Новый год, на ее
именины, в День рождения и дольше десяти минут у нее не оставаться. А тебе
достаточно лишь обмениваться с моей матерью и сестрой визитными
карточками..."
В-третьих - Лиретта Борель. Она требует свой вклад в общину и желает,
чтобы Бальзак присутствовал при ее пострижении в монахини. А ведь это
очень долгая церемония, времени на нее уйдет не меньше, чем на четыре
страницы рукописи. "Эти мошенницы монашки воображают, будто весь мир
вращается вокруг них". Но он смирился. Надо ведь, чтобы "его дорогая жена"
и Анна были представлены на "похоронах Анриетты Борель". Впрочем, он не
пожалел, что пришел.
"Поскольку я никогда не видел обряда пострижения, - писал он Ганской, -
я смотрел во все глаза, все изучал, все наблюдал с таким вниманием, что
меня, вероятно, принимали за человека весьма благочестивого... Церемония,
кстати сказать, внушительная и крайне драматическая... Я и сам
взволновался, когда три постригающиеся бросились наземь, а их закрыли
погребальным покровом, прочли над этими тремя существами, отрекающимися от
мира, заупокойные молитвы, а вслед за тем они появились в подвенечном
наряде, в венках из белых роз и принесли обет быть невестами
Христовыми..."
После "пострижения" Бальзаку разрешили поговорить с Лиреттой; она была
очень весела. "Ну вот, теперь вы невеста!" - сказал он ей смеясь.
В-четвертых, работа. Раньше она была счастьем, теперь воображение
сдало. "Мне крайне трудно писать, - жалуется Бальзак в письме к Ганской, -
мысль не свободна, она больше не принадлежит мне... Вчера весь день на
душе была такая ужасная тоска... А ведь надо кончить шесть листов, чтобы
дополнить один из томов "Человеческой комедии"..." Глаза все время
моргают, зрение так ослабело, что, работая ночью, Бальзак свой подсвечник
на три свечи заменял пятисвечным канделябром. "Так я за две ночи сжигаю
свечей на полтора франка. Понятно, сударыня? Да дров выходит на два франка
и на пятьдесят сантимов кофе - в общем, расходов на четыре франка за ночь.
Вот как подорожали сказки "Тысячи и одной ночи"!.."
С "Крестьянами" дело застопорилось. Бальзак попробовал взяться за
"Последнее воплощение Вотрена" - четвертую часть "Блеска и нищеты
куртизанок". Раз двадцать он начинал первую страницу, но она все не
удовлетворяла его. Кстати сказать, книга разбухла - в ней уже не три, а
четыре части, третья часть вначале называлась "Судебное следствие", чтобы
ее написать, автору приходится заглянуть в тюрьму Консьержери. Читатели
будут восхищаться красотами, которыми изобилует конец романа, но они
созданы были позднее. В 1846 году дело продвигалось трудно. Газетные
хроникеры заявляли даже, что Бальзак позабыт. "Что сталось с господами
Сулье и де Бальзаком?" - спрашивал 15 сентября 1846 года некий репортер в
журнале "Юнивер" в статье "Новости литературного мира". Талант вернется ко
мне, писал Бальзак в Неаполь даме своего сердца, но вернется в тот день,
когда женитьба избавит меня от неуверенности. "Это не любовь, это
наваждение". Во всяком случае, можно сказать, что мысль о союзе с Ганской
всецело завладела им и лишала его воображение творческой свободы.
Да если б эта женитьба была твердо решена! Но переписка между
влюбленными полна ссор и упреков. Сестра Ганской, Алина Монюшко, написала
Еве, что Бальзак - "расточитель, сумасброд, любитель свежего мясца".
Ганская жеманно пишет Бальзаку, что ей страшно оказаться слишком старой
для него. Она спрашивает: "Тебе нужны молодые девушки?" Он отвечает:
"Право, это уж чересчур! Ведь я боюсь только одного - что я уже
недостаточно молод для тебя! Я хотел бы, чтобы мне было двадцать пять лет.
Будь старой сколько хочешь, только люби меня..." Сова тоже изощряется в
колкостях.
"Домоправительница моя сказала: "Ах, вы любите, вы любите... Вы любите
только самого себя (на прощание она старается выставить меня эгоистом), и,
если бы вам предложили в невесты двадцатилетнюю девушку, у которой есть и
титул и сто тысяч франков годового дохода, вы бы с удовольствием женились
на ней..." "Прежде всего, - ответил я, - такой девушки нет". Весьма об
этом сожалею, так как дальнейшие мои слова останутся недосказанными. А я
хотел бы сказать, что, если бы такая невеста существовала, будь она столь
же хороша собой, как мадемуазель де Дино (ныне госпожа де Кастеллан), и
будь она, как сия красавица, урожденная Талейран, да имей она даже сто
пятьдесят тысяч франков годового дохода, я все равно бы на ней не женился,
так как за двоеженство ссылают на каторгу, а то и вешают..."
Влюбленный бенгали утратил пылкость.
"Она угасла от множества трудов, мечтаний, хлопот, тревог и выпитых
чашек кофе. Впрочем, как всегда бывает у животных: сначала великий бунт,
период пения у птиц, а когда зверьки увидят, что все бесполезно, они
затихают и уже не подают голоса, как те собаки, которые в отсутствие
любимого хозяина сперва поднимают адский шум, а потом скорбно умолкают..."
В феврале 1846 года Ганская пишет Бальзаку:
"Приезжайте в Рим; оттуда направимся во Флоренцию; из Флоренции проедем
через нашу милую Швейцарию, через Женеву и Невшатель; устройте нас в
Бадене и возвращайтесь в Париж, заканчивайте свои дела, пока мы будем
лечиться на водах..."
Как же не ответить на такой призыв! Но увы! Когда Бальзак принял
решение отправиться в Италию и сказал себе: "Всегда успеется написать
книгу, которую не можешь сейчас начать", в тот самый день (верх
незадачливости!), выйдя от знаменитого портного Вюиссона, на углу улицы
Ришелье и бульвара он, перепрыгнув через канавку, разорвал себе связки на
ноге. Ужасная боль, поездку пришлось отложить на две недели. Наконец около
20 марта он благодаря заботам доктора Наккара, своего преданного друга,
уже мог ходить. При помощи барона Ротшильда и других влиятельных лиц Сова
получила патент на торговлю марками. Труппа "бродячих акробатов" могла
возобновить свое турне. Бильбоке, обзаведясь новым гардеробом, мчится в
Рим; едет с друзьями на Борромейские острова, а оттуда в Швейцарию,
Гейдельберг и Франкфурт; вместе с надеждой вновь возвращается к нему
страсть, и теперь он строит "с женой" множество планов на будущее. Ганская
как будто уже окончательно решила выйти за него замуж. Они купят замок в
Турени, будут жить в деревне большую часть года, снимут в Париже квартиру
в предместье Сен-Жермен и зиму будут проводить в столице.
Возвратившись из поездки, он приступает к выполнению планов. Вот что он
намеревается сделать: купить на 80000 франков, взятых из "сокровища
волчишки", акций Северных железных дорог; поехать в Вуврэ с Жаном де
Маргонном и приобрести там имение, временно обставить дом кое-какой
мебелью, которой он пользовался в своем холостяцком обиходе, а все недавно
купленные старинные вещи приберечь для парижской квартиры. Итак, у него
будет имение и двести акций Северных железных дорог! "Прочитав о таком
достижении, разве ты не восхитишься своим волчком?" Ах, если бы удалось
приобрести в Вуврэ замок Монконтур, он как раз продается!.. Монконтур, о
котором он мечтает уже тридцать лет, очаровательный замок с башенками,
красиво расположен на двух террасах над Луарой и весь отражается в ее
водах. "Монконтур, прекрасные виды, тенистые аллеи для прогулок, и фрукты,
и река у наших ног..." И Бальзак уже создает новую картину счастья: шесть
лет супруги ради экономии проживут в Монконтуре, но, чтобы не заплесневеть
в деревне, зимы будут проводить в Париже. Платформа Турской железной
дороги находится у Ботанического сада, следовательно, поселиться надо в
конце Бульваров. Само собой напрашивается мысль о площади Руаяль. Бальзак
поищет там квартиру, где окна выходили бы на юг и имелись бы три комнаты
для слуг. Ах, какие благоразумные планы, сколько у него рассудительности!
Из Германии пришли две вести, обрадовавшие его. Умер отец Георга
Мнишека. Упокой Господи его душу! А все-таки после его кончины легче будет
соединить браком жениха с невестой, и даже срочно надо это сделать. Пусть
Ева поторопится!.. Тогда ведь и она окажется свободной. Вторая весть
переполнила его радостью и гордостью. "Дорогая графиня" беременна, и он -
виновник этого события. Итак, у Бальзака будет сын; его назовут
Виктор-Оноре. Несомненно, ребенок был зачат в Солере, между двадцатым и
тридцатым мая, когда путешественники проезжали через Швейцарию. Бальзак
возносит благодарственный гимн: "Дети любви не вызывают у матерей тошноты,
беременность протекает легко. Но берегись всяких осложнений. Бедненький
крошка Виктор-Оноре..." Какое мужество обретет Бальзак теперь, когда ему
надо работать для "трех волков", для своего "малыша"! Вспомним, какое
огромное место он всегда отводил в своих произведениях отцовскому чувству.
Долги? Благодаря успеху он с ними справится. "Я внимательно обдумал, что
можно сделать в отношении романов, и считаю, что долги я перекрою
рукописями". Скажем, нужно отдать 2500 франков - на это достаточно
рассказа. Нужно 7500 - сочиним роман и напечатаем в "Ла Пресс". Профан
может счесть неприличным манеру создавать произведения в зависимости от
требований кредиторов и газет. Бальзак придерживается иного мнения. Какие
могут быть претензии к гению? "Разве станешь думать о таких вещах, когда
нужно составить себе состояние, заработать на кусок хлеба? Разве Россини
думал о славе, когда за сто экю писал "Севильского цирюльника"? Так же как
я, когда писал "Физиологию брака", Россини думал о куске хлеба. И мы сами
себе в том признавались..."
Итак, Виктор-Оноре существует, следовательно, родителям нужно вовремя
пожениться, если они желают иметь законнорожденного ребенка, а не побочное
дитя, узаконенное последующим браком. Но по многим причинам
(предполагаемое время родов, опасность, угрожавшая поместью Ганской на
Украине, сплетни) надо было совершить бракосочетание втайне. Потом можно
было бы утверждать, что оно произошло до беременности. Оноре пришла
следующая мысль: префект департамента Мозель - его однокашник по
Вандомскому коллежу, Жермо, а пост главного прокурора в Метце занимает его
друг Делакруа. Если найти в Лотарингии какого-нибудь несведущего или
снисходительного мэра, можно было бы скрыть вывешенное "оглашение брака"
под чужими свадебными объявлениями. Но необходимо было достать метрические
свидетельства жениха и невесты. Бальзак тотчас запросил в Туре свои
документы. У Ганской было при себе только одно удостоверение личности -
паспорт, составленный на русском языке. Пусть она побыстрее под предлогом
скорой свадьбы Анны выпишет себе свидетельство о смерти своего мужа
Венцеслава Ганского.
"Свидетельства о смерти твоего отца и матери совершенно излишни, -
пишет ей Бальзак, - но твоя метрика необходима. Надо ее затребовать и во
что бы то ни стало добиться ее присылки. Ни в одной стране без этого
документа нельзя пожениться". Однако Ганская родилась в 1800 году, а она
молодилась - уменьшала свой возраст на шесть лет. Она не хотела признаться
в этом Бальзаку. В сорок шесть лет женщине неприятно признаваться в таком
обмане, если только она не отличается веселым цинизмом - черта, не
свойственная Эвелине Ганской. Она предпочла окольный путь: решила родить
втайне, доверить ребенка Бальзаку и уехать в Верховню.
Метрика была не единственной причиной такого решения. Когда настала
минута соединить на радость и на горе свою судьбу с судьбой великого
писателя, у Эвелины Ганской возникли прежние опасения. Несомненно,
любовник был ей по душе, но она боялась безумств будущего своего супруга.
"Не правда ли, я хороший счетовод?" - твердил он ей. Нет, он был плохой
счетовод. Он столько говорил, что вверенное ему "волчишкино сокровище"
священно, а между тем делал из него большие заимствования. Он хвастался
своими биржевыми операциями с акциями Северных железных дорог, а между тем
эти акции катастрофически падали. Он гордо заявлял в письме, что все его
долги погашены, а в следующем письме они возрождались.
Большой расточительный ребенок утверждал, что все будет уплачено из его
доходов и что "волчишкино сокровище" увеличится на 50000 франков за счет
прибылей с акций Северных железных дорог. А если акции будут упрямо
понижаться, он их скупит по дешевке и в конечном итоге выиграет. Граф
Эрнест Ржевусский уже давно должен своей сестре Эвелине 25000 франков; в
конце концов он заплатит, и "волчишкино сокровище" возрастет на эту сумму.
А зимой Бальзак погасит все свои долги, и у него еще будет своих
собственных денег 20000 франков. Словом, по мнению этого дотошного
бухгалтера, все идет прекрасно. И тут же он в минуту прозрения добавляет:
"О славный Лафонтен! Как хороша твоя басня "Перетта и кувшин с молоком"!"
Признание очень милое, но неутешительное. Напрасно он заклинал:
"Умоляю тебя, гони всяческие свои беспокойства и из головы, и из
сердца. Никогда я не заключу ни одной сделки, о которой ты не могла бы
сказать: "Это мне подходит", а то, право, твое письмо доставило мне
огорчение - очень уж ты меня боишься. Я так уверен в будущем, что смеюсь
над этими страхами, но я страдаю из-за твоих напрасных страданий..."
Напрасно или не напрасно, но Эвелина страдает. И пожалуй, она права.
Ведь в августе он благоразумно сказал: "Надо отложить всякое приобретение
недвижимой собственности", а в сентябре купил дом N_14 на улице Фортюне в
квартале Руль. Понравившееся ему название улица получила по имени Фортюне
Амелен, когда-то красавицы и законодательницы мод, владевшей на паях
земельными участками, по которым была проложена улица. Особняк этот
Бальзаку продавал некий Пьер-Адольф Пеллетро. Бальзака восхитила
возможность сделки "из-под полы".
"Если мы с господином Пеллетро сойдемся на сумме 50000 франков, то в
договоре поставим только 32000, а 18000 я заплачу ему через три месяца.
Для обеспечения суммы, не включенной в договор, я дам ему в залог
пятьдесят акций Северных железных дорог".
Пусть Ева воздержится от сердитой критики, ведь он заключил
превосходную сделку! Ремонт будет стоить 10000 франков, следовательно, дом
обойдется в 60000, а через четыре года цена ему будет 150000 франков!
Впрочем, говорит он с притворной скромностью, ведь это всего лишь "хижина
для влюбленных". В действительности же это особняк в девять окон по
фасаду. Обставлен он будет по-царски.
"Ты сможешь спокойно принимать в нем свою кузину княгиню де Линь. У нее
не найдется такой обстановки ни в одном из замков, во всех поместьях
княжеского рода де Линь. Эта мебель из ряда вон выходящая..."
Дом, построенный позади часовни Сен-Никола (принадлежавшей к приходу
Сен-Филипп-дю-Руль), составлял часть загородной резиденции Божона. Там в
царствование Людовика XVI генеральный откупщик Никола Божон, богач,
финансист, распутник и филантроп, уже имевший дворец на Елисейских Полях,
построил себе павильон и мавзолей с куполом. Павильон предназначался для
галантных празднеств; в часовне, посвященной небесному покровителю Божона,
откупщик готовил себе усыпальницу, его там и похоронили. Бальзак писал
Эвелине Ганской:
"Весь Париж устремляется на Елисейские Поля. Если протянуть еще
полгода, то дом, который я ныне покупаю за пятьдесят тысяч, поднимется в
цене до ста тысяч, особенно если Луи-Филипп будет жив. Так что колебаться
нечего... Я осмотрел часовню, она очень красива. Это Пантеон в миниатюре.
В ней покоится Божон..."
"Новый квартал Божона" начал застраиваться на территории парка,
разрезанного на участки. Художников Гюдена, Жиро, Лемана привлекали туда
тень и прохлада. Будущий "особняк Бильбоке" отличался довольно странной
архитектурой. Фасад двухэтажного дома был вытянут вдоль замкнутого оградой
двора, на улицу же выходила только торцовая стена в два окна. Потолки были
низкие, садик - маленький. Но Бальзака прельщал романтический вид этого
хорошо укрытого "гнездышка".
"Оно такое же таинственное, столь же спрятанное, как моя квартира в
Пасси. Тут при желании может жить инкогнито женщина, так как Божон устроил
в доме потаенные апартаменты, специально предназначенные для дамы. Она
может тут жить невидимая для всех и все видеть, все слышать..."
Откупщик Божон охотно переходил от дел мирских к религиозным. Павильон
его именовался Каприз, а спальня хозяина сообщалась с хорами часовни, так
что Божон, встав с постели, мог слушать мессу, которую служил священник.
Бальзак не преминул указать своей набожной возлюбленной на это небесное
преимущество.
"Могу тебе сказать, что именно заставило меня купить этот особняк:
хотелось сделать тебе сюрприз. Твои религиозные привычки и твое
благочестие - самое для меня прекрасное в твоем внутреннем мире, моя
любимая, а дом, который я купил, примыкает к часовне Сен-Никола,
приписанной к приходу Сен-Филипп-дю-Руль. Построил ее Божон и по завещанию
передал приходу, оговорив для своих людей право входить в часовню через
нижние двери, а для себя - пользование великолепными хорами, куда можно
попасть прямо из комнат. Ты будешь проходить из своей спальни на церковные
хоры.
Вот, ангел мой, что побудило меня купить этот особняк. Перед ним разбит
сад, а позади него - красивая часовня. Право пользования ею оговорено в
купчей, и другого такого дома не найдешь во всем Париже..."
Поспешная покупка особняка, когда долги еще не были уплачены,
дорогостоящий ремонт запущенного дома, а котором его прежний хозяин,
спекулянт Пеллетро, никогда не жил, необходимость установить (с большими
издержками) калорифер для борьбы с сыростью, вредившей прелестной стенной
росписи; отсутствие конюшни, сарая и помещения для привратника (службы,
имевшиеся в этом загородном доме Божона, были еще раньше проданы художнику
маринисту Теодору Гюдену) - все эти "нелепости" очень раздражали Ганскую.
Для успокоения своей Eva furiosa [разгневанной Евы (ит.)] Бальзак опять
заговорил о часовне. Бесподобные церковные хоры стали повторяющейся темой
в его письмах к Чужестранке.
4 октября 1846 года:
"После проверки оказалось, что ты будешь единственной в Париже (помимо
королевской семьи), кто имеет в своем распоряжении церковные хоры. Нужны
были миллионы Божона, чтобы предоставить ему это королевское право.
Госпожа де Маргонн при жизни своей заплатила бы за такое преимущество сто
тысяч франков".
8 декабря 1846 года:
"Подумать только! Моя прелестная жена сможет приходить из своих комнат,
верхних и нижних, на свои собственные хоры в часовне и слушать там
богослужение. Я просто ошеломлен! Ведь это единственный в Париже дом,
пользующийся подобным королевским или княжеским правом".
Бальзак признавал, что снаружи дом довольно неказист, "смахивает на
казарму", а поэтому он намеревался собрать там столько" диковинок, что его
особняк станет похож на дворец из "Тысячи и одной ночи". Он уже посылал
Ганской, приходившей в ужас от его намерения обставить десять комнат,
планы архитектора Санти и бесконечные списки с перечнем необходимых
гобеленов, стенных часов, китайских ваз, люстр, картин. "Это все фантазия
некоего Оноре, которому хочется, чтобы все вокруг него было прекрасно,
достойно тех чувств, какие воссияли в его душе, достойно красоты его Евы,
которая уже четырнадцать лет является его грезой..."
Осторожней! Как страшно взять в мужья человека, принимающего такие
разорительные и несвоевременные решения. Да еще будет ли он хранить
супружескую верность? Он ведь не всегда ее соблюдал. И возлюбленная
удивляется, почему Сова все еще живет на улице Басе. Бальзак
оправдывается. Сова ведет его хозяйство, вот и все; она проявляет ловкость
во всех сделках, служит подставным лицом. Но совершеннейшая правда, что
она угрожает ему всякими неприятностями. Следует ее выгнать, однако для
этого нужно бросить ей в физиономию 7500 франков, а у Бальзака таких денег
нет. "Я из-за вас никогда замуж не выйду! Вы меня за самую последнюю
считаете", - плакалась Сова. Потом она заболела холерой, оттого что
объелась дыней, это вызвало у нее кровавую рвоту. Бальзаку пришлось
ухаживать за больной. Жизнь холостяка бывает иной раз ужасна. Но со
стороны Евы несправедливо попрекать его экономкой. Ведь он работал день и
ночь и поневоле оказался в положении ребенка, которому нужна няня. Вот
почему "эта дрянь" стала незаменима, а вовсе не по той причине, которую
подразумевает Эвелина. "Я очень хотел бы, чтоб она вышла замуж и убралась
из моего дома; это так и будет, когда я вернусь".
Когда он вернется... Ведь он считает нужным отправиться в Германию,
чтобы присутствовать на свадьбе Гренгале и Зефирины, но уехать из Парижа
он сможет лишь после того, как напишет множество страниц, которые ждет
столько газет. В "Ла Пресс" он обещал дать продолжение "Крестьян", и,
чтобы добиться отсрочки, ему приходится ухаживать за толстой Дельфиной де
Жирарден. Она приглашает его на обед в обществе Ламартина, и Бальзак
делает поэту комплименты по поводу его политической деятельности. "Но
какая же он развалина с физической стороны! Ему пятьдесят шесть лет, а на
вид по меньшей мере восемьдесят. Полное разрушение! Конченый человек! Едва
ли он проживет несколько лет. Его пожирает честолюбие, а дела идут
плохо..." - пишет Бальзак Эвелине Ганской. После этой встречи Ламартин
прожил двадцать три года, а Бальзак - только четыре.
Работа, которую он должен был закончить прежде, чем поехать в Германию,
испугала бы любого другого писателя.
"Вот что я собираюсь написать. "История бедных родственников": "Старик
Понс" - это составит два-три листа для "Человеческой комедии"; потом
"Кузина Бетта" - шестнадцать листов; потом "Злодеяния королевского
прокурора" - шесть листов; всего же двадцать пять листов, или двадцать
тысяч франков, считая газеты и книжные издательства. Потом закончу
"Крестьян". Все это покроет мои долги... Впрочем, сюжеты, которые я буду
разрабатывать, мне нравятся, и работа пойдет чрезвычайно быстро. Мне нужны
сейчас деньги. В книжных издательствах дела за
...Закладка в соц.сетях
