Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
... шестьдесят
франков), нанять кухарку, уволить Сову и рассчитаться с ней. Но все это
неважно! "Как мало значат деньги в сравнении с любовью!" Будущее
прекрасно!
И он пишет Ганской:
"Теперь я живу только той мыслью, что на этой неделе увижу тебя, я уже
впиваю твое дыхание, сжимаю тебя в объятиях, ощущаю ткань твоего платья!
Думается, я по меньшей мере полдня не буду сводить с тебя глаз,
наслаждаясь счастьем смотреть на тебя..."
Он добавляет:
"В первый раз мы будем вместе, и одни, совсем одни. Нам ни перед кем не
придется сдерживаться, и мы оба дадим волю своему дурному характеру. Я
тебя стану колотить, а ты - бранить меня..."
Четвертого февраля 1847 года он поехал во Франкфурт и привез оттуда
"добрую, пышную, нежную и сладострастную Еву". Сладострастную? Да,
несомненно. Нежную? Не всегда. Она истерзала ему сердце, когда он
показывал ей особняк на улице Фортюне. Он ждал восторженных возгласов, а
она все раскритиковала. Слишком много столов наборной работы, слишком
много бронзы, слишком много мрамора, слишком много шкафов,
инкрустированных медью и черепахой. Зачем он потратил целое состояние на
убранство такого, "мрачного и нелепого" дома? Хороша награда за все его
труды и любовную заботу! Да и как она может судить об этом особняке, когда
он весь в лесах и еще не закончили свою работу штукатуры?
На то время, пока Ганская гостила у него, он забросил почти всю работу,
чтобы водить свою Еву в Пале-Рояль к Вери (где Люсьен де Рюбампре, приехав
в Париж, дерзнул пообедать и заплатил за обед столько, что мог бы прожить
на эти деньги в Ангулеме целый месяц); водил он ее и в другие модные
рестораны, на Выставку изящных искусств, в Варьете, где она превесело
хохотала. Дома они держали очень скромный стол. "Целых два месяца, -
читаем мы в его письме к Ганской, - я видел, как очаровательная женщина
ежедневно ест рагу из остатков вчерашнего жаркого, а свежие бифштексы
оставляет своему волчку, и ни разу я не сказал ей нежного спасибо! Но я
это видел и был этим тронут..."
Прошло два с половиной месяца жизни с глазу на глаз, и Ева уехала из
Парижа; он проводил ее до Франкфурта и вернулся один, "как тело без души".
"Прощай, моя дорогая, любимая, сокровище мое! Вверимся надежде, как ты
говоришь. Это последняя буря, последние наши невзгоды... Тысячу раз
обнимаю, тысячу раз целую тебя, мой миленький Эвелино. Люблю тебя еще
больше, чем прежде. Хочу, чтоб ты стала моей женой, а без тебя и жить мне
не хочется..."
Произведения, созданные Бальзаком после расставания с его Евой,
подернуты дымкой грусти. С 1829 по 1842 год его несла волна воспоминаний,
он рассказывал о своей юности и радовался своим удачам. После смерти
Венцеслава Ганского мир воображаемый потускнел. Вместо туманных мечтаний о
славе и любви, которые его вдохновляли и поддерживали, существовало
одно-единственное и четкое желание, неотвязно преследовавшее его, - брак с
любимой женщиной. В некоторых написанных тогда романах ("Онорина", "Альбер
Саварюс") отражена тоска мужчины, сомневающегося в том, что его любят, или
же пессимизм разочарованного человека ("Крестьяне", "Бедные
родственники"). Бальзак надеется закончить свое грандиозное творение. "Вот
уже шестнадцать лет я работаю над ним, и мне надо еще восемь лет, чтобы
его завершить", - пишет он Зюльме Карро. Этот моралист хотел бы придать
"Человеческой комедии" (с помощью "Аналитических этюдов") глубокий смысл,
не оставить свой монумент непонятым. Хватит ли у него на это сил и
времени?
XXXVII. ТЕЛО БЕЗ ДУШИ
Видали вы когда-нибудь, как лев
зевает в зоологическом саду? Это
грустное зрелище.
Бальзак
Надо признать, что в отчаянии Бальзака, лишившегося своей любовницы,
есть нечто от барона Юло. Возбуждающие, чувственные воспоминания мешают
ему работать. Пребывание любимой в Париже не дало ему того, о чем он
мечтал: Ганская устраивала ему такие тяжелые сцены, что он помнил их до
конца жизни. Но он уже не может обойтись без нее. "Мой милый волчишка,
если б я не любил тебя до обожания, меня уже давно не было бы на свете. Я
все делаю только ради тебя и только благодаря тебе! У меня больше нет
своего собственного существования..." Он чувствует себя глубоко одиноким -
нет у него ни друзей, ни семьи. Как-то раз, перебирая свои вещи, он нашел
вышитые домашние туфли и записку, написанную карандашом: "Я вышила эти
туфли в те часы, когда оставалась одна, а вы где-то бегали". Он вдруг
разразился слезами и два часа плакал, запершись в своем кабинете.
Рассказал он об этом Ганской не для того, чтобы растрогать "грефин" (как
он говорил, передразнивая немца-лакея, всегда так называвшего Ганскую), -
нет, это душевная реакция изнуренного, больного человека, ставшего крайне
чувствительным.
И все же ему приходится бегать по всему Парижу. Во-первых (Бальзак
по-прежнему любил такие перечисления), Сова, перед тем как убраться с
улицы Басе, украла любовные письма Эвелины к Бальзаку и соглашалась
вернуть их только за весьма большой выкуп. Она грозилась написать дочери и
зятю госпожи Ганской (вернувшимся в Польшу) и послать им копии похищенных
писем. Для матери это было бы ужасным унижением. Стряпчий Гаво советовал
пойти на мировую и выкупить компрометирующие письма. Бальзак вступает в
переговоры, предлагает пять тысяч франков - сумма для него огромная, так
как он кругом в долгах. Прокурор и комиссар полиции тоже уговаривают
Бальзака взять обратно его жалобу в суд по обвинению госпожи де Бреньоль в
воровстве и в шантаже. Судебный процесс обошелся бы не в пять тысяч, а
дороже, да еще дело получило бы отвратительную огласку. Непомерно дорого
обходится и правосудие, и нарушение законов.
Встречи с этим ядовитым созданием, переговоры с ней приводят Бальзака в
лихорадочное, нервное состояние. Наконец в июле госпожа де Бреньоль
возвратила письма в обмен на плату чистоганом. Разумеется, она попыталась
сохранить одно-другое письмо, касающиеся Виктора-Оноре. Бальзак со своей
стороны хранил письмо, в котором негодяйка признавалась, что украла
переписку, а на основе этого признания она всегда могла быть привлечена к
суду. Лишь только письма были возвращены, он сжег их, в последний раз
взглянув на дорогие пожелтевшие листочки, приходившие с Украины, из
Швейцарии, из Италии, Германии, потом посмотрел на пепел и снова заплакал:
"Я затрепетал, увидев, как мало места занимают пятнадцать лет жизни. Что
ж, огнем души они написаны, огнем земли погублены!.." После тягостного
эпизода с Совой Эвелина потребовала уничтожения всех своих писем.
Во-вторых, пришлось переселиться на улицу Фортюне и там самому
расставлять по полочкам и по этажеркам статуэтки из саксонского фарфора,
вазочки с бледно-зеленой глазурью, большие китайские вазы. Эта
механическая работа утомляла его, зато спасала от отчаяния. Да и что могло
сравниться с тишиной, царившей на улице Фортюне: там он чувствовал себя
совсем как в деревне. Он обещал Еве больше ничего не покупать и старался
сдержать обещание. Но ведь что надо, то надо! Кухня, да и буфетная тоже не
оборудованы. А тут представляются "потрясающие случаи". Как же их
упустить! Например, он нашел комод, творение Ризнера, с выдвижным верхом
наборной работы - верх очень пригодится, из него можно сделать прекрасный
стол. К сожалению, этот великолепный комод, кажется, стоит тысячу, а то и
две тысячи франков. Бальзак входит в магазин, спрашивает цену: "Триста
сорок франков!" Как тут устоять? Было бы безумием отказаться от него! К
тому же, приобретя комод, покупатель обнаружил (как он говорит), что вещь
эта принадлежала сестре Наполеона, Элизе Бонапарт. "Вещь уникальная,
оригинальная, королевская", - восхищался Бальзак в письме к Ганской.
Но пусть Ева не тревожится. Он стал рассудительным и осторожным.
Пожалуй, даже чересчур. Видел, например, две замечательные вазы, которые
очень подошли бы к его кабинету, но отказался от мысли купить их. Зато он
приобрел портрет, по-видимому, набросок, сделанный Тицианом; старинную
китайскую вазу темно-синего цвета; консоль работы Буля; кариатиду в виде
скульптуры из дерева. "Вы, конечно, полагаете, что я совсем разорился,
погубил себя? - оправдывается он перед Ганской. - Но я заплатил за все
лишь триста пятьдесят франков!" А удовольствия от этих покупок он получил
на шесть тысяч франков. "Нужно еще приобрести три-четыре вещицы для
ватерклозета, превосходного ватерклозета..." Ох уж этот ватерклозет!
"Пришлось купить для этого потайного уголка, во-первых, хорошенькую
кушетку; во-вторых, за пятьдесят франков угловой шкафчик; чтобы убирать в
него известный вам предмет, а на него ставить кувшин; в-третьих, полочку
для подсвечника; в-четвертых, три консоли палисандрового дерева для
вазочек с цветами. Вы меня спросили в Майнце, что я собираюсь делать с
купленной чашей из китайского фарфора. Ее употребляют на то, чтобы
стряхивать в нее воду со щетки. Надо, чтобы в этом уголке было приятно
находиться, и у меня там красиво, как в будуаре, но видите, сколько это
стоило!"
Из Верховни он получает суровую отповедь. "Довольно!" - восклицает Eva
furiosa. Хорошо. Однако нужно купить будильник, старый испортился, не
ходит; Бальзак видел в лавке добротный красивый будильник, стоивший только
сто франков, но не решился приобрести его. "Я теперь не куплю и за десять
су то, что стоит тысячу франков... С тратами покончено". Раз его божество
полагает, что у Бильбоке страсть к покупкам, что это своего рода порок, а
не благоразумие и осторожность, то он вернется к строжайшей, "квакерской
простоте". Он не заглянет ни в одну лавку.
"Ваше величество, не снимете ли вы запрет с приобретения ларя, самого
обыкновенного рундука красного дерева, в каковой рундук буду ставить мои
башмаки и сапоги, а также запрет с приобретения комода для хранения моего
белья в гардеробной? Ежели сии покупки являются нарушением закона, я
по-прежнему буду засовывать свои башмаки в жардиньерки на лестнице - в
пустующие жардиньерки, поскольку покупать цветы мне не по карману: я ведь
ничего не пишу, ничего не зарабатываю, а потому не имею права тратить
деньги".
В-третьих, с финансами дело обстоит очень плохо. Акции Северных
железных дорог все падают, несмотря на чудодейственные биржевые рецепты.
Бальзак (вернее, Ева Ганская) потеряет на них 60000 франков. Чтобы покрыть
убыток, нужно было бы прикупить еще двести семьдесят пять акций по низкому
курсу, и, когда он поднимется до 650 франков (сейчас он 560 франков),
получится выигрыш в 25000 франков вместо потери в сумме 50000. Вот что
могут сделать богатые люди. Но несчастные волчки и волчишки, не обладающие
капиталами, получат одни только убытки. С ума сойти! "У меня нет
философического отношения к таким делам". Эта операция с акциями Северных
железных дорог, считая и предстоящие взносы, обойдется им в 130000
франков. "Неудивительно, что я жалею, зачем связался с несчастным домом,
за который еще надо платить и платить". Однако ж этот особняк, такой
маленький, такой скромный, полон прекрасных произведений искусства. "Нам
необходимо приобрести два горностаевых покрывала для постелей... Только
горностай и гармонирует с этой артистической, вавилонской и даже восточной
пышностью убранства..." Понадобится десять "Лилий долины", чтобы оплатить
столько чудес. Он их и напишет будущей зимой в Верховне.
Он дает себе слово потрудиться как следует на Украине, а в особняке
Божона работа у него не спорится. "Мой ум ни на чем не может
сосредоточиться; я затрагиваю множество сюжетов, и все они становятся мне
противны... Целыми часами я предаюсь воспоминаниям и, право же, совсем
отупел". Его гложет тоска, на него нападает хандра, и напрасно он пытается
"подхлестнуть обессилевший мозг". Мозг работает вяло... А ведь у Бальзака
есть обязательства, он дал обещания и должен их выполнить: докончить
"Крестьян", написать роман "Депутат от Арси".
"Как трудно засесть за работу! Однако нужно добыть 18000 франков ренты
и выплатить 55000 долгу - на все это требуется капитал в 600000 франков.
Работай, несчастный автор "Человеческой комедии", пиши "Воспитание
государя", сочиняй романы, сочиняй... грошовые пьесы. Плати за свою
роскошь, искупи свои сумасбродства и жди свою Еву в аду мучений перед
чернильницей и девственно чистой бумагой..."
Надо отослать "Крестьян" в "Ла Пресс", но его тошнит, когда он пробует
перечесть рукопись. Единственный труд, доставляющий ему теперь
удовольствие, - это сочинение писем, длиннейших писем к своей "далекой
принцессе". "Ну что ж вы хотите! Мысли мои следуют за сердцем, и как же
мне писать "Крестьян"?.." У него теперь другая идея: написать пьесу
"Оргон" - продолжение мольеровского "Тартюфа", но в комедии Бальзака весь
дом будет жалеть о Тартюфе, и в ней будет показано торжественное
возвращение лицемера, которого приветствуют и Мариана, и Эльмира, и
госпожа Пернель. Но пьесу надо написать в стихах, а Теофиль Готье
отказывается сотрудничать с Бальзаком. "И вот мне пришла в голову мысль
дать один акт Шарлю де Бернару, два акта - Мэри, а еще два акта
распределить между двумя другими поэтами".
Выясняется, однако, что тут коллективный метод работы непригоден.
Рассчитывать можно только на самого себя. Бальзак вновь принимается за
черный кофе. В неделю у него ушло полкилограмма кофе. Не написал ни
строчки. Даже под потоками мокко мозг отказывается работать. Он буквально
угасает от какой-то непонятной болезни, вызванной тем, что рушится надежда
на счастье, которое было так близко. Лоран-Жан, встревоженный бездействием
Бальзака, принес ему Диккенса ("Сверчок на печи"), чтобы развлечь друга.
Бальзак делится с Ганской своими впечатлениями: "Эта книжечка - настоящий
шедевр, без малейшего изъяна. За нее Диккенсу заплатили сорок тысяч
франков. В Англии платят лучше, чем у нас!.." И вот жестокий удар -
дерзкое письмо Жирардена, где говорится, что если газета "Ла Пресс" и
настаивает на опубликовании последней части "Крестьян", то лишь потому,
что за Бальзаком числится недоимка - он возвратил не всю сумму полученного
им аванса. "Если бы вы могли расквитаться с нами полностью, я охотно
отказался бы от "Крестьян". Бальзак взвился на дыбы, как от удара хлыстом:
"Вопреки вашему мнению я считаю свою книгу превосходной". Грубость
Жирардена он объясняет опубликованием в "Ла Пресс" фельетона Даниеля
Стерна (псевдоним госпожи д'Агу), "синего чулка", питающей ненависть к
Бальзаку со времени выхода в свет "Беатрисы". Единственным неопровержимым
ответом хулителям могла быть только новая прекрасная книга. Но "дом мой
омерзителен, литература глупа, и я сижу сложа руки, когда мне нужно
работать".
Чем объясняется это долгое, бессилие? Прежде всего тем, что для
литературного творчества необходима глубокая сосредоточенность. Раньше,
когда Бальзак столько создавал и на улице Кассини, и на улице Батай, и на
улице Басе, а еще больше - в Саше, во Фрапеле, в Булоньере, он забывал
весь внешний мир. Теперь же душу его томит тревожная, почти болезненная
любовь, и, помимо того, особняк на улице Фортюне налагает на него
множество докучных обязанностей. Приходится, например, самому нанимать
прислугу. Он дает расчет Милле и заменяет его эльзасцем Франсуа Мюнхом,
будущим кучером "дорогой графини". Занелла, вошедшая в милость, предлагает
ему превосходную горничную, набожную бельгийку, которая умеет шить,
стирать и гладить. Трое слуг - значит, 90 франков в месяц на жалованье им,
да еще надо прокормить их; следовательно, хозяин должен иметь 12000
франков годового дохода. Во времена Бальзака, при его славе, жить на
широкую ногу считалось вполне естественным. Но едва он решил, что подобрал
себе надежную прислугу, как вдруг оказалось, что вероломная Занелла
предает его. Она пообещала его соседу, художнику Гюдену, показать весь дом
в отсутствие Бальзака, как привратница Сибо показывает Ремонанку
коллекцию, собранную кузеном Понсом. Лишний раз мы видим, что жизнь
повторяет литературные произведения. Бальзак удручен печальным и мерзким
опытом! "Я верю теперь только Богу и моей дорогой девочке".
Потом является и отнимает у него время свирепая Алина Монюшко, сестра и
враг Евы Ганской, которой она в детстве кулаком разбила нос. Дама эта,
загостившаяся в Париже, находит, что Бальзак очень любезен, когда около
него нет Евы. Ее Ржевусское величество сама приказала ему: "Ослепите мою
сестру". Алина больше чем ослеплена - она поражена, потрясена, ошеломлена.
Осматривая "гнездышко" на улице Фортюне, она будто бы произнесла слова,
достойные кузины Бетты.
"Она пришла в ярость при мысли, что этот, как она выразилась, дворец
(где решительно все, вплоть до самого обыкновенного гвоздя, говорит о том,
что это жилище обставлено для обожаемой женщины) будет принадлежать ее
сестре, которую она колотила в детстве. "Ну что такое Верховня в сравнении
с этим очаровательным особняком? - заявила она. - Я нигде не видела ничего
подобного. Верховня, господин де Бальзак, - это образец безвкусицы, ибо
мой дорогой зять как раз и грешил отсутствием вкуса".
Знаешь, дорогая, я не мог удержаться и захохотал при этих словах,
полных посмертной мести, ибо сразу все понял по злобному тону этого
замечания. Разве мог человек, который Еву предпочел Алине, проявить в
чем-нибудь хороший вкус?
Добравшись до библиотеки, она сказала: "Но ведь одна эта комната,
должно быть, обошлась в сто тысяч франков! Библиотека в Нейи и в Сен-Клу -
ничто перед ней". "В этом доме любят книги", - ответил я. Она удалилась,
ошалев от восхищения и прекрасно поняв, что раз у меня такой дом, то уж по
одному этому ясно видно, что я миллионер".
Алина в ужасе отпрянула от кровати Бальзака, увидев на ней две подушки.
Всем его близким знакомым было известно, что он спит высоко и поэтому
подкладывает под голову две подушки. Но Алина полагала (и надеялась), что
он прячет у себя женщину. "А почему две подушки?" - спросила она. "Ну, это
в предвидении будущего".
И все же домашними хлопотами, посетительницами, покупками и мечтаниями
нельзя в полной мере объяснить полное бездействие Бальзака. Истинная
причина в том, что он чувствует себя больным, да он и в самом деле болен.
Его друг Фредерик Сулье умирает от гипертрофии сердца, кровообращение у
него нарушено и ноги очень распухли. "Это меня поразило, - пишет Бальзак,
- мне кажется, что и у меня гипертрофия сердца". Его поверенный, стряпчий
Гаво, видя, как он томится, посоветовал - ему уехать из Парижа. "Уезжайте,
- сказал Гаво, - иначе вы конченый человек". Конченый человек? Нет еще. Но
бодрости духа, несомненно, уже нет, а Бальзак всегда утверждал, что
состояние духа влияет на телесное состояние. Все он видит теперь в мрачном
свете. Буржуазная монархия, установившаяся во Франции, кажется ему шаткой,
в скором времени в Италии вспыхнет восстание, и этот пожар охватит всю
Европу. "Вы не представляете себе, - пишет он Еве, - какой путь проделал
коммунизм - учение, которое требует все перевернуть, все подвергнуть
разделу, даже съестные припасы и товары, распределив их между всеми
людьми, почитая их братьями друг другу..." Ева знает, что он думает об
этом, но нельзя же вставать поперек дороги своему веку!
Чтобы встряхнуться, Бальзак попробовал совершить паломничество в
Лиль-Адан, куда ездил в юности, к Вилле-Ла-Фэ. Возвращение к истокам жизни
иной раз бывает благодетельным.
"Через тридцать лет я вновь увидел знакомый лес и долину, но эти
любимые края, почти что моя родина, в восемнадцать лет возвратившие мне
здоровье, теперь не помогли мне. Все было как во сне. Я отправился по
Северной железной дороге. Потом шел-семь часов, как солдат в походе, с
этапа на этап; обратно я вернулся по железной дороге. Ничто меня не
захватило. На все я смотрел без волнения, не испытывая тех движений души,
которых ждал. Ах, если б рядом со мною была ты, моя Лина, и если б я мог
сказать тебе: "Вот под этим деревом я мечтал о славе; здесь я думал о
женщине, которая меня полюбит; а там искал исцеления от тирании моей
матери и т.д..." Все тогда обрело бы смысл!.."
Он вновь становится ребенком, которому хочется приникнуть к матери и
положить ей голову на плечо. В разлуке с возлюбленной он мечтает о ней,
надеется найти у нее и любовь и сочувствие, какие дарила ему Dilecta. Увы!
Ева ведет себя как суровый, да еще и малосведущий судья, не знающий
законов нужды. Бальзак чувствует, что она уязвлена, горько обижена и почти
враждебна к нему. Он так хотел бы разорвать путы всяких деловых и денежных
обязательств и поспешить к ней. "-А подумаю и вижу, что я вовсе не нужен
вам, и тогда отчаяние вдвойне терзает меня: из-за того, что меня уже никто
не ждет, и из-за того, что я не написал ни строчки... О дух мой, где ты? В
Бердичеве, на равнине русской Босы, которую я так ясно представляю себе,
хотя никогда ее не видел!" И он стонет: "Будьте милостивы к
отсутствующему, постарайтесь понять его лучше, чем понимали до сих пор".
Ну зачем она журит его за леность, вызванную избытком любви? "Сдавайте
рукопись, рукопись, милостивый государь", - насмешливо говорит волчишка.
Да, рукопись, подписанную Скорбью и Горькой Тоской, - "двумя союзниками,
сокрушающими жизнь".
Почему же та, которую он обожает, запретила ему приехать на Украину?
Потому что она боится общественного мнения, потому что погрязла в
материальных делах и потому что она стара (по ее словам), а ему будто бы
нужны красивые и свежие женщины, потому что Сам (то есть царь) косо
посмотрел бы на его приезд? И Бальзак в отчаянии ищет помощи у "милочки
Анны".
"Ваша дорогая матушка пишет мне очень мало и запрещает приехать на
Украину. Такое положение я считаю противоестественным.
Я привык к вам троим, без вас жизнь мне стала невыносима. И ничто не
может меня развлечь. Я теперь как собака, потерявшая хозяина и жаждущая
найти его".
Это смирение, этот печальный взгляд ласковой собаки, которую гонят
прочь, раздирает душу! Эвелина все-таки любит его и не лишена доброты, в
конце концов она преодолела свои страхи и склонилась на его мольбы. Пусть
он приезжает! Тотчас он стряхивает с себя оцепенение, спешит завизировать
паспорт и готовится к путешествию. Издатель Суверен даст ему необходимую
сумму, или же он заработает ее, опубликовав несколько новелл. "Я возьму с
собой шестнадцать ржаных, хлебцев и копченый язык для своего пропитания от
Кракова до Верховни". Ах, как он счастлив, что едет! Без любимой нет ему
жизни. "Все возможно с моим волчишкой. Без него все невозможно, и я все
бросаю тут. Мое мужество иссякло в ожидании. Заметьте, я не жалуюсь,
потому что ни один человек на свете не был счастливее меня... В вас таится
бесконечность..."
И как он спешит к этой бесконечности! Нельзя ехать быстрее. Он
отправился 5 сентября 1847 года по Северной железной дороге, стоившей ему
так дорого, затем мчался на почтовых - скорой почтой, экстра-почтой,
трясся в кибитке и в понедельник, 13 сентября, прибыл в Верховню. Ему
предсказывали, что его ждут всяческие неприятности в этом путешествии по
чужим странам, языка которых он не знает. Он благоразумно запасся
корзинкой с провизией - морскими сухарями, сгущенным кофе, сахаром,
копченым языком и бутылкой анисовой водки. Но оказалось, что его
знаменитое имя повсюду обеспечивало ему радушный прием. Начальник таможни
на границе, господин Хакель, чиновник с очень приятным и умным лицом, сам
вышел ему навстречу и пригласил закусить с ним "чем Бог послал". А Бог
послал ему великолепную трапезу, которая привела Бальзака в восхищение.
Разумеется, благодаря высокому покровительству начальника с Бальзаком
обращались самым почтительным образом во всех грозных таможнях, которыми
его пугали. Русская дисциплина произвела на путешественника благоприятное
впечатление. Зато ему очень не понравилась кибитка - экипаж с плетенным из
лозняка кузовом, "в котором у седока болят все косточки от дорожной
тряски... Ночь была чудесная; небо походило на синий покров, прибитый
серебряными гвоздиками. Глубокую тишину оживлял лишь колокольчик,
непрестанно звеневший на шее лошади, серебристый и однообразный его звук в
конце концов становится бесконечно милым..."
Наконец, проехав через "знаменитейший" город Бердичев, Бальзак прибыл
на Украину. "Это пустыня, царство хлебов, это прерии Купера с их
безмолвием. Тут начинается украинский чернозем, слой черной и тучной почвы
толщиной в "пятьдесят футов, а зачастую и больше, ее никогда не
удобряют..." Бальзак заснул глубоким сном, а пробудившись от чьего-то
громкого возгласа, "увидел подобие Лувра, греческий храм, позолоченный
заходящим солнцем". То была Верховня.
XXXVIII. У МАРКИЗЫ КАРАБАС
Весьма знаменательно... что мы нередко
подчиняем свои чувства собственной воле,
берем своего рода обязательства перед
собою и сами творим свою судьбу.
Бальзак
Он лелеял большие надежды. Все исполнилось. Воздушные замки, которые он
строил так долго, стали вполне реальным замком на Украине.
Баль
...Закладка в соц.сетях
