Жанр: Мемуары
Тургенев
...Я не рассчитываю более на счастье для себя, то есть на счастье, в том опять-таки
тревожном смысле, в котором оно принимается молодыми сердцами; нечего думать о
цветах, когда пора цветения прошла "..." Должно учиться у природы её правильному
и спокойному ходу, её смирению... Впрочем, на словах-то мы все мудрецы: а первая
попавшаяся глупость пробежит мимо - так и бросишься за нею в погоню "..."
У нас нет идеала - вот отчего всё это происходит: а идеал даётся только сильным
гражданским бытом, искусством (или наукой) и религией. Но не всякий родится
афинянином или англичанином, художником или ученым - и религия не всякому дается
- тотчас. Будем ждать и верить - и знать, что - пока - мы дурачимся. Это
сознание все-таки может быть полезным..."
В первых числах августа 1856 года Тургенев был уже в Париже, а 11 сентября он
писал М. Н. Толстой: "По временам, среди французской природы и французского
общества, которое меня окружает, приходит мне на память Ваш маленький флигель на
берегу Снежеди"...
...Прошли годы. И монахиня Мария Николаевна Толстая, указав однажды на
фотографию Тургенева, которого уже не было на свете, сказала: "Если бы он не был
в жизни однолюбом и так горячо не любил Полину Виардо, мы могли бы быть
счастливы с ним, и я не была бы монахиней, но мы расстались с ним по воле Бога:
он был чудесный человек, и я постоянно о нем вспоминаю".
Уже в 1856 году Мария Николаевна оставила нелюбимого и неверного мужа. Тургенев
знал об этом, несколько раз еще встречался с ней... но ничего между ними больше
не происходило, да и произойти не могло...
Заграничные скитания. Вести из России
В Париже Тургенев сразу же направился в пансион госпожи Аран, где училась его
дочь Полина. Прошло около шести лет с тех пор, как восьмилетней девочкой он
посадил ее на пароход и отправил на чужбину. Из переписки с Виардо он знал, что
девочка выросла способной и делала успехи в музыке. "Ты не представляешь, как я
буду рад услышать сонату Бетховена в твоём исполнении", - писал Тургенев Полине
в Париж. Писал он ей часто и, как подобает отцу, испещрял свои письма советами и
наставлениями. Но эти письма не могли заменить дочери живого общения, не могли
восполнить отсутствие матери и отца.
- Полина, - спрашивал Тургенев, - неужели ты ни слова русского не помнишь? Ну,
как по-русски вода?
- Не помню.
- А хлеб?
- Не знаю...
Это было горько и противоестественно, тем более что, теша избалованную
французскую публику, другая Полина - Виардо-Гарсиа - пела на сцене по-русски
алябьевского "Соловья". Фет вспоминал: "Окружающие нас французы громко
аплодировали, что же касается до меня, то это неожиданное мастерское, русское
пение возбудило во мне такой восторг, что я вынужден был сдерживаться от какойлибо
безумной выходки".
Осень Тургенев вместе с дочерью провел в Куртавнеле, за исключением недельной
отлучки в Лондон для свидания с Герценом.
Шесть лет прошло с тех пор, как они расстались в тревожные послереволюционные
дни 1850 года. Вспоминали революционный Париж, сожалели о том, как он изменился
теперь. Тургенев рассказал Герцену, что в 1851 году парижский муниципалитет,
имея в виду анти-бонапартистские, республиканские взгляды Луи Виардо,
распорядился воздвигнуть на улице Дуэ колоссальную статую Наполеона в виде
Прометея работы скульптора М. Мёнье. Этот псевдоантичный герой с мускулистым
торсом и увенчанной лавровым венком огромной головой незрячими глазами уставился
прямо в окна их дома. Тургенев испытывал какой-то мистический ужас и отвращение
при виде этих пустых глаз. И только крылья ветряных мельниц на холме,
приходившиеся при взгляде снизу как раз над головой истукана, как-то смягчали
общее безрадостное впечатление.
Герцен говорил о духе мещанства и буржуазности, охватившем Францию, да и всю
Европу. Великие идеалы "свободы, равенства и братства" преданы поруганию. "Вы
любите европейские идеи, и я люблю их. Это идеи всей истории. Россия с ними и
только с ними может быть введена во владение той большой доли наследства,
которая ей достаётся. Но жизнь современной Европы несообразна этим идеям. И
наивно думать, что идеи Европы, не находящие осуществления дома, уже нигде не
осуществятся. Нет! Пример Америки, усвоившей англо-саксонский идеал, наглядно
это опровергает. А как перешло наследство Египта и Индии - Греции и Риму? Я
прожил здесь шесть лет не зря, они меня убедили, что творческая способность
западных народов истощилась... Вне Европы, которая остановилась и гниет, есть
лишь два деятельных края: Америка и Россия - и может быть Австралия. Остальное
всё спит или бьется в судорогах".
Тургеневу показалось, что его друг слишком сгущает краски: в его отрицательном
воззрении на Западную Европу много односторонности, такой взгляд потрясает
верования, еще необходимые для России; западное просвещение, наука, свободные
общественные учреждения, демократия, - всё это для России не реальность, а
идеалы будущего. А во взгляде на крестьянский быт Герцен сделал еще более
решительные шаги в сторону славянофилов.
"У славян, - говорил он, - есть верное сознание живой души в народе, есть чаяние
будущего века". Правда, их учение о крестьянской общине слишком консервативно.
"Попадись этим господам в руки власть, они заткнут за пояс третье отделение". Но
зерно их учения - верно и даст свои всходы в будущем. В основе нашей народной
жизни лежит сельский "мир" - с разделением полей, с коммунистическим владением
землею, с выборным управлением... Все это находится в состоянии подавленном,
искаженном, но все это живо и пережило худшую эпоху. Александр II уничтожил
аракчеевские поселения, эпоха военного деспотизма проходит. Сердиться на
прошедшее - дело праздное; живой взгляд нужен вперед. Военные поселения
проходят, но села остаются: "общинное владение землею, мир и выборы составляют
почву, на которой может возрости новая общественная жизнь, которой, как нашего
чернозема, нет в Европе".
Тургенев и Герцен остались каждый при своем мнении, и разговор перешел к
политике Александра II. Начало его царствования внушало смутные и противоречивые
чувства. В августе 1855 года вновь назначенный министр внутренних дел, граф
С. С. Ланской, издал странный циркуляр. Бывший масон и член "Союза
Благоденствия" писал в нем, что государь повелел ему "ненарушимо охранять права,
венценосными его предками дарованные дворянству". Крепостники возликовали -
либералы повесили головы. Однако в манифесте 19 марта 1856 года, изданном по
случаю заключения невыгодного и унизительного для России Парижского мира,
появились слова, дающие либералам некоторую надежду. Все обратили внимание на
следующую фразу: "каждый под сению законов, для всех равно справедливых, всем
равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодом трудов своих". И когда
Александр II приехал в Москву в августе 1856 года, граф Закревский, трепещущий
крепостник, попросил государя выступить перед московскими дворянами и успокоить
их относительно вызванных манифестом "опасных слухов". Александр согласился и
произнес импровизированную речь:
"Слухи носятся, - сказал государь, - что я хочу объявить освобождение
крепостного состояния. Это несправедливо, а от этого было несколько случаев
неповиновения помещикам. Вы можете сказать это все направо и налево. Я не скажу
вам, чтобы я был совершенно против этого; мы живем в таком веке, что со временем
это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно,
гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу".
Такая речь оказалась неожиданной и для Ланского, но на недоуменный вопрос его
Александр II ответил: "Да, говорил точно то и не сожалею о том!" В день
коронации 26 августа 1856 года новый манифест был отмечен целым рядом
либеральных послаблений: на три года прекращены рекрутские наборы, отменены все
казенные недоимки, амнистированы политические преступники - ссыльные декабристы
получили, наконец, возможность вернуться в Европейскую Россию. Ходили слухи о
том, что намечается учреждение секретного комитета по проведению крестьянской
реформы.
В этих условиях было не до споров, не до разногласий. Герцен тепло отозвался о
тургеневском романе "Рудин". Пора избавиться от несчастной русской страсти к
словам, на которых любят с самодовольством останавливаться: как будто достаточно
решиться что-нибудь сделать, чтоб дело и было сделано. Пришло время действовать,
поддерживая каждый шаг правительства вперед.
Итоги дружеской встречи Герцен подвел в очередном выпуске "Полярной звезды" в
статье "Ещё вариации на старую тему", обращенной к "любезному другу": "Не станем
спорить о путях, цель у нас одна, будемте же делать все усилия, чтобы уничтожить
все заборы, мешающие у нас свободному развитию народных сил... На работу, на
труд, - на труд в пользу русского народа, который довольно, в свою очередь,
поработал на нас!"
Именно этот призыв к единству, к сплочению всех антикрепостнических сил казался
Тургеневу наиболее отвечающим сути и задачам того исторического момента, который
переживала Россия. В Лондоне, куда приехал только что и друг Герцена Н. П.
Огарев, обсуждался вопрос об издании революционной газеты "Колокол". Тургенев
согласился быть постоянным и тайным её корреспондентом. Перед "Колоколом",
первый номер которого вышел в 1857 году, ставилась задача обличения высшей
правительственной бюрократии, неосуществимая в России под контролем цензуры.
Тургенев, знакомый со многими высшими сановниками, имевший доступ в придворные и
дипломатические круги, был для Герцена и Огарева незаменимым помощником.
Осенний Куртавнель живо напомнил Тургеневу уединенные дни, проведенные здесь в
творческой работе над "Записками охотника". С тревогой замечал он, как за семь
лет изменилась Полина, как постарел его друг Луи. Да и Тургенева парижские
друзья встретили невольными возгласами удивления: побелела голова, холодные
серебряные нити матовым блеском светились в его бороде.
"Мне здесь очень хорошо, - писал Тургенев Толстому, - я с людьми, которых люблю
душевно и которые меня любят". Разыгрывались домашние спектакли, отцовское
сердце радовалось успехам дочери, принимавшей в, них самое живое участие. По
вечерам за круглым столом играли в "портреты": Тургенев или Полина Виардо
рисовали профили разных людей, а потом все участники игры пытались давать им
развернутые характеристики, физиогномические описания. Игра была настолько
увлекательной и так обостряла профессиональное искусство Тургенева-писателя, что
многие характеристики он сберегал, используя потом в своих романах. С
наслаждением и самозабвением погружался Тургенев в стихию музыки. Словом, ему
было хорошо, как форели "в светлом пруде, когда солнце ударяет по нём и
проникает в воду".
Фет посетил Тургенева в Куртавнеле именно в этот наиболее счастливый момент его
жизни. Приятеля не было дома: он охотился с Луи Виардо в окрестностях
Куртавнеля. Полина пригласила Фета в ожидании охотников прогуляться вокруг
старого замка.
"День был прекрасный. Острые вершины тополей дремали в пригревающих лучах
сентябрьского солнца, падалица пестрела вокруг толстых стволов яблонь,
образующих старую аллею проселка, которою замок соединен с шоссе. Из-под
скошенного жнивья начинал, зеленея, выступать пушистый клевер; невдалеке, в
лощине около канавы, усаженной вербами, паслись мериносы; на пригорке два плуга,
запряженные парами дюжих и сытых лошадей, медленно двигались друг за другом,
оставляя за собою свежие, темно-бурые полосы. Когда мы обошли по полям и
небольшим лескам вокруг замка, солнце уже опустилось к вершинам леса,
разордевшись ярким осенним румянцем...
Версты за полторы раздались выстрелы.
- А! Это наши охотники возвращаются. Пойдемте домой через сад...
Мы подошли к лощине, около которой паслось стадо мериносов.
- Babette! Babette! - закричала одна из девочек, шедшая с англичанкой.
На голос малютки из стада выбежала белая коза и доверчиво подошла к своей
пятилетней госпоже. Около оранжерей вся дамская компания рассеялась вдоль шпалер
искать спелых персиков к обеду. Опять раздались выстрелы, но на этот раз ближе к
дому..."
Желая сколько-нибудь оправдать в глазах хозяев свой приезд, Фет громко спросил
при встрече:
- Тургенев! неужели вы ни словом не предупредили хозяйку о моем приезде?
На что мадам Виардо шутя воскликнула:
- О, он дикарь!
Вечером за столом велась неторопливая беседа, политическая и литературная. Луи
Виардо говорил о последних стихотворениях Гюго и, восхищаясь их поэтической
силой, читал на память. Тургенев тайком подмигивал Фету из своего угла: Гюго он
не жаловал, но в споры с Виардо по этому поводу, очевидно, не вступал.
Потом из-за стола все отправились в гостиную, хозяйка села за рояль, и долго
чудные звуки Моцарта и Бетховена раздавались в умолкшей, потемневшей комнате.
Запомнились Фету серебряные голоски девушек, читавших вслух роли из Мольера,
приготовляемого к домашнему спектаклю. Тургенев довольно улыбался, вслушиваясь в
звонкий голос четырнадцатилетней девочки, весьма мило читавшей стихи и очень
похожей на Ивана Сергеевича.
Фету не могло не броситься в глаза, что во взаимоотношениях совершенно седого
Виардо и сильно поседевшего Тургенева, несмотря на их дружбу, ясно выражалась
приветливость полноправного хозяина, с одной стороны, и благовоспитанная
предупредительность гостя, с другой.
Оставшись с другом наедине, Тургенев начал разговор о дочери. Очевидно, её
судьба очень тревожила его.
- Заметили ли вы, - спросил он, - что дочь моя, русская девочка, до того
превратилась во француженку, что не помнит даже слова "хлеб", хотя вывезена во
Францию уже семи лет? Я понимаю, что это противоестественно, но что делать... В
её двусмысленном положении внебрачной дочери в Россию лучше не возвращаться.
Но еще хуже другое. Начальница пансиона, госпожа Аран, жаловалась мне: "И
наказать её нельзя, и на ласку не поддается". Упрямится, дичится; из всех своих
сверстниц сошлась только с одной - некрасивой, загнанной и бедной девочкой.
Остальные барышни, большей частью из хороших фамилий, не любят её, язвят и колют
как только могут. Да и в семье мадам Виардо она смотрит дичком и, что для меня
особенно невыносимо, кажется, не любит свою благодетельницу. Иногда я просто не
знаю, что мне делать с Полиной, как быть? На днях вдруг она начала уверять меня,
что я стал к ней холоднее прежнего, что она одного меня любит. И при этом
расплакалась... А когда взяла себя в руки, заявила, что она очень дурная: плохо
играет на фортепиано, не умеет рисовать, - что у неё вообще нет никаких
способностей: такая у нее "деревянная голова".
То вдруг начала приставать с вопросами: "Скажите, что я должна читать? Скажите,
что я должна делать?" Поинтересовался, в чем причина, а она мне ответила: "Я все
буду делать, что вы мне скажете, только не заставляйте меня одного: целовать
руки мадам Виардо". Кажется, что она с ревностью смотрит на мои отношения с
Виардо, и всякие знаки внимания и любви вызывают в ее душе неприятные чувства.
Она в эту минуту становится дерзкой, ведет себя вызывающе, грубо отвечает на
вопросы Виардо, не подчиняется ее требованиям. Я ожидал встретить свою дочь
счастливой в милой для меня семье. А что получается на деле? Что я увидел?
Дочерям госпожи Виардо Полина кажется чудачкой, они называют ее "мальчиком в
юбке", "сумасшедшей", "злой"... А Полина, в свою очередь, призналась мне, что не
любит этих "дурочек и кукол"!
- Иван Сергеевич, - возразил Фет, - поймите одно: эти девочки не умеют да и
вообще не смогут пощадить уязвленную гордость вашей дочери. Напротив, в любой
подходящий момент они будут давать ей почувствовать всю разницу между ней и ими.
Иначе и быть не может - в любой семье. У вас один выход - изолировать девочку,
взять ее из чужого семейства, найти ей преданного друга, хорошую наставницугувернантку,
а Вам - проявить максимум внимания к несчастному существу,
насильственно вырванному из родной почвы. И, наконец, Вы должны, просто обязаны
вернуть дочери свою фамилию, послушайте человека, который до сих пор под всеми
деловыми бумагами ставит подпись: "К сему иностранец Фет руку приложил"!
Тургенев прислушался к советам друга, и в 1857 году написал дочери следующее
письмо:
"Моё дорогое дитя,
прошу тебя впредь подписываться "П. Тургенева" и передать госпоже Аран, чтобы
это имя писалось всюду, где речь идет о тебе".
А. А. Фет за границей чувствовал себя плохо, тосковал о России. В Куртавнеле с
Тургеневым он отводил душу: читали стихи Кольцова, обсуждали литературные
новости. Но когда речь зашла об ожидающих страну переменах, мнения их резко
разошлись. Тургенева рассердил консерватизм Фета: начался спор на таких
повышенных тонах, что перепугались французы-хозяева. "Впоследствии мы узнали, -
рассказывал Фет, - что дамы в Куртавнеле, поневоле слыша наш оглушительный гам
на непонятном и гортанном языке, наперерыв восклицали: "Боже мой! они убьют друг
друга!" И когда Тургенев, воздевши руки и внезапно воскликнув: "Батюшка! Христа-ради,
не говорите этого!" - повалился мне в ноги и вдруг наступило взаимное
молчание, дамы воскликнули: "Вот, они убили друг друга!"
Ироничный и проницательный Фет по отдельным штрихам подметил, что Тургенев не
очень уютно чувствовал себя в кругу этой полуфранцузской, полуиспанской семьи.
Так оно на сей раз и было: отношения с Полиной Виардо складывались драматично.
Годы разлуки сделали свое дело: они отдалили Полину от русского друга,
"несносного дикаря и чудака", благоговейного обожателя её таланта, её певческой
славы. Двусмысленное положение Тургенева в ее доме вызывало ненужные толки в
парижских салонах. Но главная причина охлаждения Полины была, конечно, в другом:
она увлеклась тогда немецким дирижером Юлиусом Рицем...
Идиллическая осень завершилась ударом в самое сердце. Отголоски его слышатся в
"Дворянском гнезде", в описании душевного состояния Лаврецкого после разрыва с
неверной женой Варварой Павловной:
"Лаврецкий взял карету и велел везти себя за город. Весь остаток дня и всю ночь
до утра пробродил он, беспрестанно останавливаясь и всплескивая руками: он то
безумствовал, то ему становилось как будто смешно, даже как будто весело. Утром
он прозяб и зашел в дрянной загородный трактир, спросил комнату и сел на стул
перед окном. Судорожная зевота напала на него. Он едва держался на ногах, тело
его изнемогало, а он и не чувствовал усталости, - зато усталость брала свое: он
сидел, глядел и ничего не понимал; не понимал, что с ним такое случилось, от
чего он очутился один, с одеревенелыми членами, с горечью во рту, с камнем на
груди, в пустой незнакомой комнате..."
Драматические ноты глубокого разочарования в жизни зазвучали в письмах к
друзьям: "О себе говорить не стану: обанкрутился человек - и полно; толковать
нечего. Я постоянно чувствую себя сором, который забыли вымести". "Да,
любезнейший Павел Васильевич, - тяжелую я провел зиму, такую тяжелую, что,
кажется, в мои лета уж и не след бы..." "Темный покров упал на меня и обвил
меня; не стряхнуть мне его с плеч долой".
Проведя зиму в одинокой, холодной парижской квартире, потрясенный, выбитый из
колеи Тургенев нажил мучительную болезнь, еще более усугубившую переживаемую им
духовную драму. О возвращении в Россию нельзя было и мечтать: он нуждался в
срочном лечении. Летом Тургенев отправился в курортный немецкий городок Зинциг,
уничтожив все записи, все планы задуманных произведений. К физическим недугам
прибавилось изнуряющее чувство пустоты, творческого кризиса, полной человеческой
беспомощности. Он искал уединения...
Городок ему понравился своим местоположением у подошвы двух высоких холмов,
своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым мостом над светлой
речкой, впадавшей в Рейн. Он любил бродить по городу теплыми июльскими вечерами,
смотреть на величавую реку и размышлять о своих отношениях с Виардо, с дочерью,
просиживая долгие часы на каменной скамье под одиноким ясенем.
Однажды после вечерней прогулки он шел домой, уже ни о чем не размышляя, но со
странной тяжестью на сердце, "как вдруг его поразил сильный, знакомый, но в
Германии редкий запах". Тургенев остановился и увидал возле дороги небольшую
грядку конопли. Ее степной запах мгновенно напомнил ему родину и возбудил в душе
страстную тоску по ней. Ему захотелось дышать русским воздухом, ходить по
русской земле. "Что я здесь делаю, зачем таскаюсь в чужой стороне между чужими?"
- подумал он, и мертвенная тяжесть, которую он ощущал на сердце, разрешилась
внезапно в горькое и жгучее волненье".
Это было начало повести "Ася", наиболее полно передающей тургеневские раздумья о
судьбе дочери, о своей несчастной любви, о потерянной, как ему казалось, жизни.
"Обнимаю тебя за повесть и за то, что она прелесть как хороша, - писал Некрасов.
- От неё веет душевной молодостью, вся она - чистое золото поэзии. Без натяжки
пришлась эта прекрасная обстановка к поэтическому сюжету, и вышло что-то
небывалое у нас по красоте и чистоте. Даже Чернышевский в искреннем восторге от
этой повести". Некрасову вторил Панаев: "Повесть твоя - прелесть. Спасибо за
нее: это, по-моему, самая удачная из повестей твоих. Я читал ее вместе с
Григоровичем, и он просил написать тебе, что внутри у тебя цветет фиалка".
Последняя фраза заставила Тургенева горько улыбнуться. Знали бы они, далекие
друзья, какая "фиалка" цвела тогда в горемычной его душе. Вспомнились стихи
Некрасова, которые тот написал перед отъездом Тургенева за границу и посвятил
ему:
Ты счастлив. Ты воскреснешь вновь;
В твоей душе проснется живо
Все, чем терзает прихотливо
И награждает нас любовь -
Пора наград, улыбок ясных,
Простых, как молодость, речей,
Ночей таинственных и страстных
И полных сладкой лени дней!
Счастливец! из доступных миру
Ты наслаждений взять умел
Все, чем прекрасен наш удел:
Бог дал тебе свободу, лиру
И женской любящей душой
Благословил твой путь земной...
Помнится, при расставании эти стихи польстили сердцу Тургенева. Теперь же
воспоминание о них наполняло душу горькой иронией.
И в то же время Тургенев чувствовал, как личная драма всё теснее и теснее
прижимала его к России. Вспомнилось, как летом 1856 года, перед отъездом за
границу, на редакционном обеде, Некрасов предложил заключить писателям
литературного кружка "Современника" "обязательное соглашение", по которому все
они обещали печатать свои новые вещи только в этом журнале, получая в награду
часть доходов с подписки. А потом все отправились в фотографию Левицкого: так
появился групповой портрет участников нового литературного предприятия -
Толстой, Тургенев, Гончаров, Григорович, Островский, Дружинин... Некрасов с
трудом сдерживал радость, предвкушая успех "Современника", и возбужденно потирал
руки.
Осень и зиму 1856 года Некрасов провел в Риме вместе с А. Я. Панаевой в надежде
поправить совсем расстроенное здоровье. С Тургеневым он поддерживал постоянную
дружескую переписку. Искренне радовался Тургенев "громадному, неслыханному
успеху "Стихотворений" Некрасова. 1400 экземпляров разлетелись в две недели;
этого не бывало со времен Пушкина". Из Рима Некрасов прислал Тургеневу на суд
отрывки из поэмы "Несчастные", над которой упорно работал, вдохновляясь
одобрительными отзывами друга.
В феврале 1857 года Некрасов приезжал в Париж в большой тревоге: Чернышевский,
оставленный за редактора, перепечатал в ноябрьском номере "Современника" три
стихотворения из только что вышедшего сборника Некрасова - "Поэт и гражданин",
"Забытая деревня" и "Отрывки из путевых записок графа Гаранского". Незамеченные
в книге, они бросились всем в глаза в журнале, вызвали возмущение в высших
сферах, обратили на себя внимание Александра II. Начался переполох в цензурных
инстанциях, цензора "Современника" Бекетова уволили от должности. И. И. Панаева
вызвал к себе министр просвещения и объявил строжайший выговор за "неуместное и
неприличное перепечатывание стихотворений г. Некрасова". Дело принимало опасный
оборот.
Неосторожный поступок Чернышевского мог погубить журнал.
Тургенев, как мог, пытался успокоить Некрасова, показывал ему город, водил "по
гульбищам и ресторанам". "Я теперь живу с Некрасовым, - сообщал Тургенев в
Россию. - Здоровье его, кажется, поправилось - хотя он хандрит и киснет сильно.
Он кое-что сделал, но слухи, до него дошедшие об участи его стихотворений,
несколько приостановили его деятельность. Впрочем, он успокаивается понемногу".
Тургенев видел, что римские и парижские впечатления действуют на Некрасова
подавляюще: "Одно верно, - говорил он, - что, кроме природы, всё остальное
производит на меня скорее тяжелое, нежели отрадное впечатление... Я думаю так,
что Рим есть единственная школа, куда бы должно посылать людей в первой
молодости, - в ком есть что-нибудь непошлое, в том оно разовьется здесь самым
благодатным образом... Но мне, но людям, подобным мне, я думаю, лучше вовсе не
ездить сюда. Смотришь на отличное небо - и злишься, что столько лет кис в
болоте, - и так далее до бесконечности. Возврат к впечатлениям моего детства
стал здесь моим кошмаром, - верю теперь, что на чужбине живее видишь родину,
только от этого не слаще и злости не меньше. Всё дико устроилось в русской
жизни, даже манера уезжать за границу, износивши душу и тело... Зачем я сюда
приехал!"
Мучило Некрасова и "огаревское дело", в которое он оказался впутанным по милости
А. Я. Панаевой. Подруга Авдотьи Яковлевны, жена Огарева Марья Львовна, уезжая за
границу, поручила Панаевой и Н. С. Шаншиеву взыскание денег по векселям,
выданным ей Огаревым. Панаева и Шаншиев обязались выполнить её поручение к маю
1853 года. Но Марья Львовна внезапно умерла. Огарев потребовал с Панаевой и
Шаншиева выплаты денег. Они выразили полную готовность сделать это; шло время -
деньги не возвращались. Тогда поверенный Огарева передал требование о взыскании
в суд.
К этой неприятной истории Некрасов причастен не был, но его личные отношения с
Панаевой дали повод Огареву и Герце
...Закладка в соц.сетях
