Жанр: Мемуары
Украденное лицо
...но по два-три дня подряд, но потом его отключают, и мы возвращаемся к
газовым или масляным лампам. Еду мы готовим на газовой плитке, хотя баллоны неимоверно
дороги, вода из кранов в ванной не течет, все трубы в квартале вышли из строя. Белье мы гладим
чугунным утюгом, разогревая его на углях, а когда глажка окончена, а утюг еще теплый, его
передают соседям. Люди вообще стараются делиться с соседями всем, чем только можно.
В 11 утра наконец-то оживает приемник: теперь вещает новое радио - шариатское.
Религиозные песнопения, потом чтение одной из сур Корана, и вот - сообщение:
"Пророк сказал своим последователям, что их работа - уничтожать порок и насаждать
добродетель. Мы пришли, чтобы навести порядок. Отныне правила будут устанавливаться
священнослужителями. Прежние правительства не чтили нашу веру. Мы выгнали их, и они сбежали.
Все те, кто работал в правительстве, будут теперь жить в безопасности. Мы просим наших собратьев
по вере сдать все оружие - сложить у своих домов или у мечетей. По соображениям безопасности,
мы просим женщин в первое время не выходить на улицу".
За этой речью, прочитанной громким голосом, следуют религиозные песнопения. После полудня
снова наступает глухая тишина. Придется ждать вечера, чтобы узнать немного больше из передач Биби-си
или "Голоса Америки", идущих на персидском языке.
А что делать до тех пор? Перебирать в голове худшие предположения, вспоминать жуткую
картину, увиденную на площади? Все так плохо, так страшно, что мы даже забыли пообедать.
В дверь стучат. Это управляющий, по приказу талибов он пришел сообщить папе, что тот
должен пойти в мечеть и сдать оружие. Но у нас его нет, разве что старинная коллекция, висящая на
стене! Папа смотрит на ружье, с которым его отец в 20-е годы сражался против англичан. После
смерти деда отец повесил его на стену как семейную реликвию. Рядом - старинная сабля. Что будут
делать с таким оружием талибы? Папины глаза влажны от волнения, я вижу, как трудно ему
расстаться с дорогими сердцу вещами. Мама настаивает, умоляет его быть разумным:
- Прятать его слишком опасно, вдруг придут с обыском!
С болью в сердце папа снимает со стены старое ружье - оно висело как раз напротив
великолепного маминого портрета, написанного ее братом. Как она хороша здесь - двадцатилетняя
красавица с черными вьющимися волосами до плеч и огромными глазами, искрящимися счастьем!
Мамина красота не увяла, разве что слегка поблекла от времени и тяжелых испытаний.
Папа берет и большую саблю, молча заворачивает оружие... Он отправится в мечеть под белым
флагом в одиночестве...
Мне хочется плакать. У нас в семье не принято выставлять чувства напоказ, каждый из нас
прячет свое горе, не желая причинять лишнюю боль близким. Это черта характера типична для
афганцев, мы - гордый и сдержанный народ. Мы многословны и экспансивны, когда обсуждаем
общие дела и проблемы, но молчим о наших горестях. Думаю, гражданская война обострила чувства,
заставила афганцев замкнуться в полном достоинства молчании. Мы выживаем, экономя эмоции,
это необходимо, чтобы не сойти с ума, не впасть в ярость, не поддаться страху. Когда горе
непосильно, когда я чувствую, что не справлюсь с собой перед остальными, я прячусь в своей
комнате и рыдаю в одиночестве в подушку.
В ту полную ужаса пятницу 27 сентября мы с Сорайей без конца обсуждаем случившееся. После
свадьбы Шакилы мы спим на одной кровати, сестра рассказывает мне о своих полетах, о коллегах по
экипажу, мы слушаем музыку, иногда Сорайя ужасно смешит меня, зажимая пальцами нос и не
давая дышать. Так мы отвлекались от грохота взрывов, накрывающих город. Вахид научил нас, как
себя вести, чтобы не оглохнуть при налете: нужно широко раскрыть рот, тогда барабанные
перепонки не лопнут.
В нашей комнате собраны следы моих детских увлечений. На стене - постер Брук Шилдс,
американской актрисы и топ-модели. Сорайя часто развлекала меня, изображая манекенщицу: она
надевала туфли на высоком каблуке и ходила по комнате, как по подиуму, кружилась на месте,
принимала разные позы... Когда я была совсем маленькой, сестра играла со мной, переодеваясь в
мамины платья.
Постер Элвиса Пресли рядом с фотографией Брук Шилдс подтверждает мои музыкальные
пристрастия - больше всего я люблю рок-музыку. У меня в шкафу - стопки аудиокассет, а еще
видеокассеты с индийскими фильмами, которые Дауд покупает в городе, в магазинчике отца
Фархада.
Сегодня мне не нужны ни музыка, ни чтение - мне необходимо с кем-нибудь поговорить.
Сорайя настроена еще хуже меня, она почти потеряла надежду. Ей кажется, что она никогда больше
не наденет свой красивый костюм бортпроводницы. А он так ей идет! Позавчера Сорайя вернулась
домой из аэропорта Баграма, она была очаровательна в длинной белой блузке и бирюзовых
шароварах. Сестра похожа на отца - у нее длинные черные волосы, чудесные глаза и великолепные
густые брови. Как и Шакила, Сорайя всегда любила и баловала меня. С самого детства она оберегает
меня, когда я ленюсь, выполняет мои обязанности по дому. Сорайя - мягкая, нежная, пухленькая
сладкоежка. Но сегодня она не смогла проглотить ни ложки риса.
Единственное, на что мы способны, - это без конца обсуждать новости Би-би-си о
продвижении талибов к стенам города, о зверствах, учиненных талибами в Герате в 1995 году. По
телевизору мы видели несчастных вдов, на которых силой надели чадру, заставили просить
милостыню на улице, которых за малейшую провинность избивали ударами хлыста. Сегодня все эти
ужасы стали реальностью нашей жизни. Возможно, вчерашний вечер был последним свободным
мгновением моей жизни. Студенческой жизни...
Я объясняю Сорайе, почему мне было так необходимо отправиться на площадь Арианы.
- Я хотела увидеть Наджибуллу, хотела все понять, убедиться, что это реальность, пусть бы
даже меня за это избили, понимаешь, Сорайя?! Я должна была убедиться...
- Эти повешенные, - подхватывает сестра, - они не идут у меня из памяти как ужасное
доказательство того, что все кончено, что талибы еще страшнее, чем я могла вообразить. Виселица -
символ, они хотели продемонстрировать, что отныне любой из нас может умереть от их руки. Для
нас все кончено, Латифа, и моя карьера кончена, я больше никогда не буду летать. Ты видела здание
нашей компании? Они закрыли и его, и телецентр. Ни одна женщина не сможет работать.
- Папа говорит, что через несколько дней, в крайнем случае - недель с талибами покончат, что
силы сопротивления просто отошли на север. Моджахеды вернутся, и, знаешь, по мне, лучше
ракетные обстрелы, чем талибы.
- Папа всегда старается вселить в нас надежду, но я перестала верить. Даже в разгар самых
жестоких боев мы не видели ничего подобного. Тебе нужны доказательства? В тысяча девятьсот
девяносто втором году никто не собирался вешать Наджибуллу! Или его брата. А ведь он жалкий
тип...
Когда Шакила еще жила в Кабуле, она как-то рассказала нам одну отвратительную историю о
Шапуре, брате Наджибуллы, у которого был роман с девушкой из Микрорайона по имени Вида. Она
познакомилась с Шапуром случайно, когда гуляла с подругами на площади, и с тех пор он стал
встречать ее у лицея, а однажды проводил до квартиры. К несчастью, в тот день родители Виды
отсутствовали, и все кончилось очень плохо: девушка забеременела, и по нашим обычаям любовник
должен был немедленно на ней жениться. Вида умоляла его поступить по совести, он отказывался,
тогда она позвала его к себе домой для последнего решающего разговора. Шапур заявил, что никогда
на ней не женится, Вида схватила его револьвер и застрелилась. Сначала люди молчали, потом
пошли слухи, что в смерти девушки виноват именно Шапур. Родители Виды очень скоро покинули
Афганистан, потому что в те времена Шапур был неприкосновенным...
- Что бы он ни совершил, - замечает Сорайя, - его смерть ужасна. Талибы - не афганцы,
они не могут быть нашими соплеменниками! Помнишь, в среду, вернувшись из Дубая, я рассказала
тебе, что следующим рейсом тоже летели афганцы? Самолет приземлился следом за нашим, и
бортпроводница рассказала мне, что этих людей выслали из Эмиратов - якобы за то, что у них то ли
истекла виза, то ли вообще не было паспортов. Моя коллега точно этого не знала, но была поражена
презрительно-высокомерным отношением пассажиров к женскому персоналу... Теперь я думаю, что
они летели на помощь к талибам...
Сегодня все в Кабуле спрашивают себя, кто есть кто в новом политическом раскладе. Главное -
соблюдать осторожность и обсуждать ситуацию только с членами своей семьи. Большинство людей
предпочитают сохранять нейтралитет. Единственное, что объединяет всех афганцев - независимо от
этнической принадлежности, - это полное неприятие иностранного вмешательства, кем бы ни были
захватчики - англичанами, пакистанцами, арабами или русскими.
Афганцы восстали против советских интервентов, моджахеды десять лет вели против них
кровавую войну, одно марионеточное правительство сменяло другое.
После ухода русских, в 1992 году, Кабул заняли люди командующего Массуда. Много лет он,
этнический таджик, воевал за власть в стране с другими военными вождями, в основном - с
главным своим врагом Гульбеддином Хекматияром, пуштуном по национальности. Этот страшный
человек был лидером самой влиятельной фундаменталистской партии "Хезбе-Ислами Афганистан",
бывшей на содержании у Пакистана. Теперь нас силой, ударами кнута, загнали в новую эру, под
власть талибов. Это самый страшный день за всю мою короткую жизнь.
Сорайя все плачет и плачет, она впервые оказалась в Кабуле в самый разгар боев. Когда
Хекматияр в последний раз, 1 января 1994 года, обстреливал столицу из реактивных установок,
сестра летела в Дубай. Аэропорт Кабула был разрушен, и самолеты компании "Ариана" базировались
в Баграме, в 40 километрах от города. Не могло быть и речи о том, чтобы садиться в Баграме в
разгар боя, поэтому пилот полетел в Нью-Дели, и Сорайя шесть месяцев просидела в гостиничном
номере перед телевизором, жадно слушая новости. Два года назад, в день свадьбы Шакилы, на Кабул
упало триста ракет. В нашей семье всегда любили пословицу: "Радость и печаль - родные сестры".
Вскоре после свадьбы сестры наш старший брат Вахид уехал в Индию, а оттуда перебрался в
Москву. Когда мы жили вместе, я испытывала к Вахиду смешанные чувства - огромную
сестринскую любовь и необъяснимый страх. Брат был сторонником строгого соблюдения
мусульманских законов, он первым купил каждой из нас чадру.
- Сорайя, ты помнишь тот день, когда Вахид принес нам чадру, ту самую, которая оказалась
велика и тебе, и мне?
- А я сказала, что мы сделаем из нее две...
Папа придерживался другого мнения о нашей одежде, он не хотел, чтобы мы хоть чем-то
отличались от соучениц. В нашей семье чадру надевают на молитву, а это дело глубоко личное,
почти интимное. Ни мама, ни мы с сестрами никогда не надевали чадру, выходя на улицу, но из
любви к брату я готова была подчиниться его воле. Вахид часто ругал нас за длину юбок или за
вполне целомудренный вырез летней майки. Шакила и Сорайя, как правило, пропускали его слова
мимо ушей, но иногда и "огрызались": "Мы уже большие девочки и сами знаем, как нам одеваться!"
или "Не твое дело!".
Мои родители переживали за Вахида, опасались за его душевное здоровье после стольких лет,
проведенных в армии и на войне, и посоветовали ему уехать туда, где царит мир. Я спрашиваю себя,
что сейчас делает наш брат, женится ли он когда-нибудь? Его много раз пытались сосватать, но он
отвергал всех девушек, считая, что армейская жизнь несовместима с семейной. Мама предпочитает,
чтобы ее старший сын жил вдалеке от войны: страдания ожесточили его.
Дауд кружит по комнате, не справляясь с нервами. Он избежал службы в армии - его оберегала
вся семья, в том числе Вахид, считавший, что "хватит ей и одного брата". Неужели Дауду попрежнему
придется прятаться, чтобы продолжать работать? Закончив экономический факультет
университета, он пошел работать в компанию "Ариана" - продавать билеты...
Говорят, что талибы в занятых ими провинциях отлавливают молодых людей и отправляют их
на передовую - разрушать деревни, сжигать дома.
Во второй половине дня Дауд отправляется вместо папы в магазин, чтобы сделать запас батарей
- на тот случай, если городу придется жить в осаде. Вернувшись, он рассказывает, что многие
кабульцы тоже занимаются закупками впрок, опасаясь наступления худших времен. Мама сердится
на Дауда за то, что он так рискует:
- А если тебя заберут? Посадят в тюрьму, как когда-то коммунисты твоего брата? Заставят тебя
убивать людей?
Весь груз домашних забот ложится на плечи моего бедного отца. Он опасается за здоровье мамы,
боится, что талибы схватят его сына, что дочери будут обречены жить взаперти, без надежды на
будущее. Он не знает, что сталось со складами, где хранятся его ткани, - они оказались на пути у
талибов, прорывавшихся в город. Впервые папа все потерял в 1991 году, во время неудавшегося
государственного переворота генерала Таная: ракеты полностью уничтожили магазин на проспекте
Джада Майванда. Дела в магазине шли хорошо, папа прилично зарабатывал - он заказывал ткани в
Японии и в СССР. Семья не роскошествовала, но и не бедствовала. В тот страшный день папа
потерял большую часть нажитого.
С огромным трудом, ценой невероятных усилий, отец восстановил свое дело, но в 1993 году, во
время штурма Кабула Хекматияром, разразилась новая катастрофа.
Папа не мог попасть на свои склады - ходить по улицам в том районе было опасно из-за
противопехотных мин. В телевизионных репортажах мы видели убитых людей, дымящиеся обломки
разрушенных домов. Когда через три месяца папа наконец увидел то, что осталось от его имущества,
он пришел в ужас. Выживший сторож, которого он навестил в больнице, рассказал, что
фундаменталисты намеренно сожгли склад из огнемета, чуть не убили его самого, стреляли даже по
собакам! Сторож притворился мертвым, и на закате его подобрали танкисты из правительственных
частей. Вот такими варварскими методами Хекматияр пытался отобрать Кабул у своего заклятого
врага Массуда. Папе снова пришлось начинать с нуля с помощью кредита, выделенного
правительством пострадавшим коммерсантам, он восстановил свое дело и даже сумел вернуть
большую часть ссуды. Жизнь как будто наладилась, но, если с приходом талибов все снова рухнет, я
не знаю, как папа справится с финансовой ситуацией.
Вечером, прижав ухо к приемнику, чтобы не услышали соседи, мы ловим передачу Би-би-си,
хотим узнать новости. Журналист говорит о боях на окраине Кабула между правительственными
войсками, силами Массуда и талибами. А мы уже знаем, что бои идут в центре столицы, что война
вошла в жизнь каждой семьи.
Сегодня ночью мы попробуем заснуть с этим ужасом в душе...
Глава 2
КАНАРЕЙКА В КЛЕТКЕ
Сорайя прикрепила к стене в нашей комнате открытку: роскошная пурпурная роза на голубом
фоне. Пока сестра готовит завтрак, я не отрываясь смотрю на цветок.
Раннее утро субботы 28 сентября 1996 года несет на себе отпечаток небытия. Вчера наши соседи
суетились, взволнованно обсуждая, починили ли телефон, есть ли новости от родных, а сегодня меня
окружает глухая тишина. Папа не пойдет бегать - талибы наверняка не одобряют джоггинг,
впрочем, как и любые другие развлечения. Накануне, как обычно по пятницам, банки закрылись, но
сегодня папе придется отправиться за деньгами на ближайшие дни.
Мама еще спит, оглушенная снотворными, из комнаты Дауда не слышно музыки. Чтобы не
беспокоить маму, брат разговаривает в кухне с Сорайей шепотом. Они не пойдут на работу, а я не
отправлюсь в лицей.
Я чувствую невыносимую усталость во всем теле, но глаза остаются сухими. Нет сил встать, и я
обвожу взглядом коллекцию открыток, развешанную Сорайей по стенам. Красный тюльпан, белый
цветок из Нью-Дели... Летая по миру, сестра все время пополняет коллекцию. А в Кабуле давно не
продают живые цветы, разве что искусственные букеты, сделанные на Тайване.
Чем заняться? Я уже помолилась на коврике, который папа привез мне из Мекки. Можно
почитать статью Сабира для последнего номера нашей самодеятельной газеты. Мы с друзьями издаем
ее уже два года - один экземпляр каждого номера. Ее передают из рук в руки в нашем квартале, ко
мне газета возвращается смятой и потрепанной. Последний номер я бережно храню в своем шкафу,
очередной находится в работе. Но зачем теперь готовить статьи, фотографии Мадонны, стихи,
заметки о моде или о новом индийском фильме? Раз вся пресса контролируется отныне талибами,
говорить больше не о чем, газетам заткнут рот или вовсе закроют!
В четверг утром я сдала экзамен на факультет журналистики, а вечером Сабир и его сестра
Фарида спрашивают, достаточно ли я работаю, чтобы в начале зимы сдать заключительный тур. В
ответ я пожала плечами:
- Все это очень легко!
- А какая тебе досталась тема?
- Нужно было по собственному выбору написать эссе о печатной прессе, радио или
телевидении
- И что ты выбрала?
- "Господин Бен Ладен, саудовский друг талибов, решил профинансировать строительство
мечетей в стране".
Я услышала эту новость по радио - не помню когда, но она меня поразила. Я ничего не знала о
жизни Бен Ла-дена, разве что тот факт, что он очень богат, но оценили мою работу высоко.
Уходя, Сабир вернул мне книгу, которую брал почитать: "Красный цветок для моей боли"
иранского писателя Парведа Гази Сайда. Грустная история любви, вызвавшая восторг у молодых
читателей, мне она тоже очень понравилась.
- Ну и что ты думаешь об этом романе?
В ответ Сабир изобразил на лице снисходительно-презрительное выражение, но я-то знаю, что он
влюблен в одну девушку из нашего квартала! Мой друг ничего от меня не скрывает, а я все
пересказываю его сестре... Родители считают, что Сабиру еще рано жениться, и не спешат со
сватовством.
Я заставляю себя думать об обычных, простых, повседневных вещах, например о платье, которое
ждет примерки у портнихи, - папа пообещал забрать его. Мама недовольна, что он потакает всем
моим капризам. Я обожаю отца и действительно могу добиться от него чего угодно. Даже Дауд,
когда был студентом, прибегал к моей помощи, чтобы попросить о чем-нибудь папу! Всякий раз,
когда я прошу денег на новую кассету или лак для ногтей, мама ворчит:
- Не забывай о семейном бюджете, Латифа! Не злоупотребляй нашей добротой.
Вчера мама по-настоящему рассердилась на меня за то, что в такое тяжелое время я думаю о
свадьбе. Но я ведь еще не видела моего платья готовым...
Наверное, я и правда легкомысленна, но мне просто необходимо зацепиться за "нормальную"
жизнь, которую обычно ведут юные девушки.
Это способ отбросить от себя, отвергнуть грозящее заточение, которое неминуемо подстерегает
всех нас - девушек и женщин.
Я могу вечно созерцать картонную розу на стене - это как навязчивая идея, как камень,
давящий на душу: на факультет дорога закрыта... Все впустую - конкурс, экзамены... Я останусь
сидеть в четырех стенах, без цели в жизни, без планов на будущее! Надолго ли? Пройдут недели,
может быть, месяцы, прежде чем сопротивление выкинет из страны этих белых ворон. Или годы...
Никто не знает, где скрываются командующий Массуд и его люди. "Их прогнали" - объявило
шариатское радио, и мы еще очень долго ничего о них не узнаем.
Мы завтракаем. Атмосфера унылая - вместо передач радио Кабула афганцы вынуждены теперь
слушать шариатские новости. Никакой информации - вещание возобновится в 11 утра религиозной
музыкой и призывами священников.
Ненавижу это пустое бессмысленное утро. Как чудесно было раньше лакомиться свежим хлебом
и горячим сладким чаем, слушая по радио новости, персидские стихи и музыку! В 8 утра Дауд и
Сорайя уходили на работу, я шла в лицей, а мама с Бинго оставались дома. Иногда она бесплатно
осматривала женщин из нашего квартала, которым строгие мужья запрещали обращаться за
помощью в больницу к врачам-мужчинам. Именно по этой причине большинство кабульских врачей
- особенно гинекологи - женщины.
С 8 до 9 утра мы слушаем только молитвы или чтение сур Корана - в ожидании, пока
шариатское радио снизойдет до нас и сообщит о новых указах правительства талибов. В
определенное время Дауд снова включит радио - в надежде услышать хоть какие-нибудь новости.
Я возвращаюсь к себе и снова ложусь на постель, а Сорайя остается мыть посуду. Папа
собирается выйти за покупками и послушать, что говорят соседи. Мама дремлет на диване в
гостиной, она даже не сделала мне замечания за то, что убирается после завтрака Сорайя, а не я. Ее
как будто ничто не волнует этим утром...
Вернувшийся папа сообщает дурные новости. Многие магазины закрыты, зато работают
Министерства - внутренних дел и обороны! Он видел на улицах разбитые телевизоры,
раздавленные кассеты, свисающую с деревьев разорванную пленку, зловеще шуршащую, подобно
дьявольским гирляндам, на осеннем ветру. Город заполнен понурыми людьми, перед дверьми
открытых магазинов стоят длинные очереди.
Теперь папе придется отправиться в мечеть, чтобы по приказу талибов сдать оружие -
завернутое в тряпку старое ружье. Какое унижение испытывает мой бедный отец - этот сильный,
спокойный, уверенный в себе человек! У него серое печальное лицо - он даже не брился сегодня
утром. Щетина на щеках придает ему больной вид.
11 часов. Шариатское радио сообщает, что премьер-министр правительства, состоящего из шести
священников, постановил следующее:
"Отныне страна будет управляться исключительно по законам ислама. Все посольства
иностранных держав закрываются. Начинают действовать новые шариатские указы:
- Любой человек, имеющий оружие, обязан сдать его на ближайшем к его дому военном посту.
- Девушки и женщины не имеют права работать вне дома.
- Все женщины могут выходить на улицу только в сопровождении махрама (отца, брата или
мужа).
- В общественном транспорте будут раздельные автобусы - для мужчин и женщин.
- Мужчины обязаны отрастить усы и бороды по шариатскому образцу.
- Мужчины должны носить на голове тюрбан или белый колпак.
- Запрещается ношение костюмов и галстуков. Предписывается носить традиционную
афганскую одежду.
- Женщины и девушки должны носить чадру.
- Женщинам и девушкам запрещается носить под чадрой яркую одежду.
- Запрещается красить ногти, лицо, употреблять помаду.
- Каждый мусульманин должен совершать молитвы в строго определенные часы в том месте,
где он окажется".
Во все последующие дни диктор тем же грозным тоном зачитывает нам новые указы:
"Запрещается фотографировать людей и животных.
- Женщина не может садиться в такси одна, без сопровождения махрама.
- Ни один врач-мужчина не смеет дотрагиваться до тела женщин-пациенток.
- Женщина не имеет права посещать мужского портного.
- Девушка не имеет права разговаривать с молодым человеком. Все, нарушившие этот указ,
будут немедленно обвенчаны.
- Мусульманские семьи не имеют права слушать музыку, даже во время брачной церемонии.
- Семьям запрещено фотографировать и делать видеосъемку, даже во время бракосочетания.
- Новобрачным запрещено посещать салоны красоты, даже перед свадьбой.
- Мусульманские семьи не могут давать детям неисламские имена.
- Все немусульмане, индусы и иудеи должны носить одежду или покрывала желтого цвета. Над
их домами, с целью распознавания, должны быть вывешены желтые флаги.
- Всем торговцам запрещено продавать алкогольные напитки.
- Торговцы не имеют права продавать женское нижнее белье.
- Когда полиция наказывает провинившегося, никто не имеет права задавать вопросы или
делать замечания.
- Всякий, нарушивший законы шариата, будет наказан публично".
На этот раз они нас действительно убивают - нас, девушек и женщин. Убивают тайно, в
полной тишине. Худшие из запретов, уже применяемые на большей части территории страны,
выкидывают нас из общественной жизни. Страдают все женщины - от самых юных до самых
старых. Запрет работать означает крушение системы медицинской помощи и государственных
организаций. Не будет ни школ для девочек, ни охраны здоровья женщин, ни даже воздуха, чтобы
дышать! Женщины, сидите дома! Или надевайте чадру! Подальше от взглядов мужчин! Это полный
запрет свободы личности, настоящий расизм по половому признаку.
И вот еще одно - худшее - оскорбление для всех афганцев: сформировано новое
министерство. У него смешное, нелепое название: Министерство по искоренению порока и
прославлению добродетели, по-арабски - AMR-e-Bel Ma'rouf.
В тот день я закрываюсь в комнате со своими любимыми вещами - книгами, платьями,
фотографиями, комиксами, музыкальными записями, фильмами, постерами. Мой лак, помада
сестры... Мне остается только убрать все это в коробки и спрятать в шкафу. Я чувствую себя
уничтоженной, мною овладевает гнев, я плачу... Мне, как и маме, и сестре, нестерпимо добровольно
обыскивать саму себя. Мама прячет запрещенные вещи, семейный архив - фотографии
новорожденных, свадебные снимки - ее и Шакилы. Она снимает со стены свой изумительный
портрет, написанный братом, - символ свободы, ненавистный для талибов. Пока мы прячем свои
девичьи сокровища, мама убирает в кухонный шкаф памятные вещи - свидетельства студенческой
юности, жизни молодой жены, матери семейства. Я складываю самые красивые платья в чемодан,
оставляя в шкафу только шаровары и черные тапочки. Так же поступает Сорайя. Она расстается с
красивой летной формой компании "Ариана", с короткими яркими юбками, легкими блузками,
туфлями на высоком каблуке, легкомысленными свитерами - все это теперь считается
"непристойным"... Потом сестра отправляется помогать маме - снимает со стен запрещенные
картинки: календари, футбольные плакаты и музыкальные постеры Дауда...
Я стою посреди нашей комнаты - мне осталось убрать только книги - и рыдаю в голос, у меня
кружится голова. Пока я механически, как робот, паковала вещи, мне казалось, что мы просто
готовимся к переезду, но теперь нервы сдали. Взгляд падает на забавный рисунок, появившийся в
газете в прошлом году: ученые склонились над микроскопом и рассматри
...Закладка в соц.сетях
