Жанр: Мемуары
Украденное лицо
При участии Шекебы Хашеми
УКРАДЕННОЕ ЛИЦО
МОЯ ЮНОСТЬ ПРОШЛА В КАБУЛЕ
Latifa
Avec la collaboration de Chekeba Hachemi
Visage vole
AVOIR VINGT ANS A KABOUL
Перевод с французского Елены Клоковой
Предисловие Анны Политковской
Латифа родилась через год после прихода советских войск в Афганистан. Сколько она себя
помнит, в стране шла война. Но жизнь продолжалась, несмотря ни на что: девочка росла в большой и
дружной семье, училась, мечтала стать журналисткой. 27 сентября 1996 года, когда талибы вошли в
Кабул, ей было шестнадцать лет. Для Латифы, как и для всех афганских женщин, началась совсем
другая жизнь: унижения, затворничество, чадра на лице... Латифа тайно бежала из страны вместе с
отцом и матерью. Эта книга - рассказ о ее жизни при талибах, о разбитых надеждах, но и о борьбе
за то, чтобы афганские женщины вновь обрели свободу и достоинство.
КОГДА СТАЛО НЕЛЬЗЯ ВСЁ...
Почему люди, пережившие войну, навсегда прячутся за псевдонимы?
Книжка, которая у вас в руках, не претендует ни на художественность, ни на след в истории
мировой литературы, хотя и написана живым и понятным языком.
Все равно эта книга - не для эстетов. Она - для других. Для неравнодушных. Для тех, кто еще
хочет понять, в каком мире мы действительно живем и куда докатились. Именно так: не куда нас
завел "международный терроризм", с которым теперь все дружно борются, не обращая внимания на
детали, - а куда мы САМИ пришли и не в нас ли самих, случайно, дело?..
В книге описана та правда жизни обычного человека в условиях жесточайшего гражданского
противостояния и войны, которую большинство из нас, думая, что лично его это никогда не
коснется, старается подальше отпихнуть от себя, исходя из древнего принципа "моя хата с краю".
"Хата" молодой девушки, даже имя которой теперь на десятилетия спрятано под вымышленным, -
не оказалась с краю. Потому что девушка этого не захотела. И именно так перестала быть собой,
превратившись в Латифу, рассказывающую миру о трагедии, постигшей ее родной Афганистан...
...Итак, жила-была девочка, шестнадцати чудных лет, с мечтами об университете, новых платьях,
велосипеде, танцах и цветах. И однажды ее мир оборвался - 27 сентября 1996 года, в день, когда в
ее родной Кабул вошли талибы.
Окна дома, где жила семья девушки, замазали белой краской, чтобы никто ничего снаружи не
увидел, город наполнился тысячами тайных осведомителей, желающих смерти ближнему только
ради того, чтобы выжить самому, женщины скрылись под бурками (худшая разновидность чадры -
тотальная, и до пола), и им было запрещено работать и учиться... Точнее, стало нельзя все: даже
смеяться на улицах. И девочка вдруг заметила: когда запретили смеяться на улицах, дома тоже всем
расхотелось... По мере поступления новых и новых талибских указов.
Сначала девочка впала в депрессию оттого, что жизнь в принципе закончилась, толком не
начавшись. И принялась даже думать о смерти. Однако спустя несколько месяцев вдруг стала
"выздоравливать", придя к убеждению, что если пытаться даже своими крошечными усилиями
бороться с наступившими временами, то, по крайней мере, будешь уважать себя. А это тоже немало
в тюрьме, именуемой Афганистан под талибами.
В конце концов, девочка превратилась в юную подпольщицу-сопротивленку, смогла поехать во
Францию, чтобы рассказать о том, что творится в Кабуле. И... Совсем перестала быть собой,
вернувшись к себе. Возвращение в Афганистан было перечеркнуто, как и возможность быть не
Латифой...
Вот и вся книжка. Ее канва. Но главный ее мотив - что исходит из всех строк, абзацев и глав, о
чем страстно и мучительно думает девочка, которой предстоит превратиться в Латифу, чтобы
перестать быть равнодушной, - это: "Почему нас забыл весь мир?" Мотив ОТВЕТСТВЕННОСТИ
ВСЕХ ЗА ВСЕ, ЧТО ТВОРИТСЯ, - о том, как мир потерял эту ответственность по отношению к
Афганистану в 1989 году, когда советские войска ушли оттуда, как мир собственноручно "взрастил"
и талибов, и Бен Ладена, и весь тот общепланетарный ужас, который отныне именуется "11
сентября".
В своей хронике Латифа неоднократно отмечает, будто нажимает на SOS: мир "не хочет знать,
что у нас творится" - так люди тихо говорят друг другу в Кабуле талибов... И не находят ответов...
А когда же "вспомнили"? Только когда это коснулось не афганцев, а совсем других людей с
другого континента. Которые тоже до поры до времени высокомерно полагали, что их "хата"
настолько крепка и далека, что страшное их не коснется...
Все то же сегодня в Чечне. Читала Латифу, и волосы вставали дыбом на голове от схожести
описанных картинок. Анархия беспредела в исполнении талибов в Кабуле - анархия беспредела в
исполнении федералов в Чечне. До этого - там же в исполнении ваххабитов. Так что беспредел - с
двух сторон. У нынешних чеченских и тех афганских событий - одна природа, несмотря на то что
талибы - вроде бы "братья" тем нашим "чеченским террористам", с которыми вроде бы борются
российские военнослужащие.
Эта единая природа состоит в БЕЗНАКАЗАННОСТИ. Когда люди с оружием чувствуют, как им
ВСЕ ДОЗВОЛЕНО, и никто не придет и не выведет наружу все совершенные преступления - нет ни
журналистов, ни сколько-нибудь серьезных международных организаций, способных поднять голос в
защиту забытых. Все так же, как описано Латифой... В так называемом цивилизованном мире
неправильно повелось, что, пока какой-нибудь "локальный" конфликт (и Афганистан до поры до
времени был "локальным", а Чечня остается таковой до сих пор) не станет "модным", пока его не
раскрутят именно в этом качестве мировые СМИ вслед за мировыми же лидерами, - обречены
сгинуть и погибнуть, не дождавшись ничьего внимания извне, тысячи людей, до последнего вздоха
продолжавших надеяться, что помощь планеты на подходе...
Наш мир продолжает быть очень циничным - вот о чем эта книга, о загубленных судьбах,
вынужденных проходить под псевдонимами, которые стали таковыми только потому, что никто не
хотел этого замечать.
Анна ПОЛИТКОВСКАЯ
УКРАДЕННОЕ ЛИЦО
К финалу жизнь придет,
Но свой короткий век
В неволе прозябать
Не должен человек.
Я не хочу принять,
Что послано судьбой.
Не нужен мне в тюрьме
И дождик золотой.
Я руки подниму
И небу дам ответ,
Пусть лучше я умру -
Мне в рабстве жизни нет.
Эта книга - рассказ о прошлых и недавних событиях жизни моей семьи в родном Афганистане.
Я очень надеюсь, что она станет ключом для тех женщин, чьи уста молчат, чьи свидетельства о
пережитых бедах и горестях спрятаны глубоко в сердце, похоронены в памяти. Я посвящаю ее всем
афганским девушкам и женщинам, до последнего вздоха хранившим свое гордое достоинство. Всем
тем, кто лишен прав в собственной стране и живет во тьме, хотя на дворе XXI век. Всем женщинам,
казненным на площадях, без суда и следствия, на глазах у детей и близких.
Я дарю мою книгу маме, которая всегда помогала мне, учила любить свободу и сопротивляться
несправедливости.
Латифа
БЕЛОЕ ЗНАМЯ НАД МЕЧЕТЬЮ
27 сентября 1996 года. 9 часов утра. Кто-то изо всех сил колотит в дверь. Мы вздрагиваем -
нервы у всей семьи на пределе. Папа вскакивает, мама с тревогой провожает его взглядом. Лицо ее
осунулось после бессонной ночи. Никто не сомкнул глаз - с двух часов ночи город обстреливают
ракетами. Мы с Сорайей, моей старшей сестрой, шептались, лежа в темноте, и, даже когда наступила
тишина, не смогли заснуть. Кабул привык к обстрелам и бомбежкам. Мне всего шестнадцать лет, но
иногда я с ужасом осознаю, что не помню другого времени. Город давно находится в осаде, горят
дома, жители задыхаются от дыма, прячутся от бомб в подвалах, так что еще одна бессонная ночь -
просто часть нашей обыденной жизни.
Так было до сегодняшнего дня.
Папа возвращается в кухню с нашим двоюродным братом Фархадом. Тот задыхается от волнения
и усталости, лицо мертвенно-бледное. Кажется, что его бьет внутренняя дрожь, он до смерти
напуган, едва может говорить, заикается, что-то бессвязно лепечет.
- Я прибежал... узнать, что у вас происходит! Все в порядке? Вы ничего не видели? Ничего не
знаете? Они здесь! Они взяли Кабул! Талибы в Кабуле! Сюда они не приходили? Не требовали сдать
оружие?
- Нет, никто не приходил, но мы видели белое знамя над мечетью. Дауд заметил его сегодня
утром. Наверное, случилось худшее.
В 5 утра мой брат Дауд спустился во двор набрать воды, но тут же вернулся с пустым бидоном.
- Над мечетью развевается белое знамя! И еще одно - над школой!
Знамя талибов. Прежде я видела его только по телевизору и на фотографиях в газетах.
Мы знали, что талибы близко, в городе все время говорили, что они то ли в 10, то ли в 15
километрах от столицы, но никто не верил, что они действительно придут. Мы кинулись к
приемнику и телевизору, чтобы узнать новости, в ответ - глухая тишина; ни картинки, ни звука с 6
часов вечера вчерашнего дня. Сегодня утром папа предпринял безнадежную попытку связаться с
нашими родственниками в Кабуле - все напрасно, телефонная линия отключена.
Я нервно кручу ручку настройки транзистора - в ответ раздается только треск. Ни радио
Кабула, ни кабельная станция, ни Би-би-си, ни "Голос Америки" не отзываются... Если бы Фархад не
рискнул проехать два километра на велосипеде, крутя педали, как безумный, мы бы ничего не узнали
- разве что увидели бы белые знамена.
То, чему Фархад стал свидетелем, так чудовищно страшно, что он выпаливает новости, не
переводя дыхания:
- Они повесили Наджибуллу и его брата, на площади Арианы... Это ужасно! Ужасно!
Фархад обращается поочередно то к моему отцу, то к Дауду, с тоской смотрит на нас с сестрами.
О том, что талибы делают с женщинами в занятых ими провинциях, рассказывают ужасные вещи. Я
впервые вижу Фархада таким возбужденным, в глазах у него плещется страх.
- Вы понимаете, о чем я говорю? Наджибулла! Они повесили его на пластиковом шланге! Там
полно народу, они заставляют людей смотреть, бьют их! Я видел!
Мы так потрясены, что не можем вымолвить ни слова.
С самого утра я отказывалась поверить в случившееся, говорила себе, что войска сопротивления
отступили, чтобы подготовить контрнаступление или организовать оборону в северной части города.
Моджахеды не могли оставить Кабул! Сколько раз я слышала, читала, но предпочитала не
воспринимать грозные предупреждения Кабульского радио всерьез: "Они запирают женщин дома...
Не разрешают им ни работать, ни учиться! У них крадут жизнь - отбирают дочерей, сжигают
крестьянские дома, силой забирают мужчин на военную службу. Талибы хотят уничтожить нашу
страну!"
Еще вчера жизнь в Кабуле была "нормальной" - несмотря на руины и гражданскую войну.
Вчера мы с сестрой ходили к портнихе примерять платья, заказанные к сегодняшней свадьбе. Нас
ждало веселье - музыка, танцы! Жизнь не может остановиться вот так просто 27 сентября 1996 года!
Мне шестнадцать лет, впереди столько дел и вступительные экзамены на факультет
журналистики... Нет, талибы не останутся в Кабуле, они уйдут!
Я слышу, как папа спорит с Даудом, но почти ничего не понимаю из-за смятения чувств.
- Наджибулла - пуштун, как и они! Это просто безумие, что они казнили соплеменника,
повесили, схватив в здании миссии ООН! Это лишено всякого смысла!
Мой отец тоже принадлежит к этническому большинству Афганистана, он пуштун. Как многие
другие кабульцы он полагал, что, если талибы, не дай Бог, действительно возьмут столицу, они не то
что не повесят Наджибуллу, но освободят его и предложат важный пост в своем правительстве.
Кабульцы никогда не любили Наджибуллу - этот бывший премьер-министр переходил из
одного лагеря в другой так же легко, как это делают торговцы оружием и наркотиками на границе с
Пакистаном. Мой отец сурово осуждает этого человека, считает его предателем своей страны.
Наджибулла всегда был коррумпированным преступником, даже когда стал во главе Кхад, зловещей
секретной службы, организованной по образу и подобию советского КГБ. Во время последнего
государственного переворота в апреле 1992 года, когда оппозиция взяла Кабул, Наджибулла просто
сбежал! Военные поймали его в аэропорту, сняли с трапа самолета, вылетавшего за границу. Тогда
он укрылся в здании миссии ООН, недалеко от площади Арианы, и не покидал его четыре года.
Я была ребенком, когда этот человек произнес речь с призывом к примирению всех участников
сопротивления на той самой площади, где Фархад увидел его повешенным. Если талибы способны
схватить экс-президента прямо в здании миссии ООН в Кабуле, значит, наступило царство террора и
хаоса.
Фархад, так и не пришедший в себя от ужаса увиденного, торопился поскорее уйти.
- Если вам понадобится выйти, дядя, будьте очень осторожны и внимательны! Я видел, как они
избивали людей длинными бичами! Они ужасны, одеты, как пакистанцы - в широкие шаровары,
разъезжают на джипах, внезапно останавливаются и начинают избивать кого попало в толпе! По
преимуществу - безбородых мужчин. Как раз таких, как вы!
Кстати, бороды нет и у Фархада - ведь ему шестнадцать лет, он носит джинсы и кроссовки,
любит рок-музыку и предается сладким мечтаниям на индийских фильмах, как и большинство его
ровесников.
Все талибы - бородачи. Говорят, длина бороды всегда должна равняться длине руки. Они
никогда не носят паколь - традиционный афганский берет, ставший символом сопротивления.
Кстати, не все талибы - афганцы, и многие из них - не пуштуны. Пакистан поддерживает
движение талибан, а они вербуют людей за границей, что подтверждают телепередачи и рассказы
людей из оккупированных талибами провинций: среди талибов полно арабов из других
мусульманских стран, большинство из них даже не говорят на нашем языке.
Папа наблюдает за улицей с балкона. Квартал затих, притаился, знамя талибов плещется над
мечетью. В головах у нас полная сумятица. Мы молча переглядываемся, Фархад жадно пьет горячий
чай. Папа возвращается в комнату, качая головой: он никак не может поверить, что талибы повесили
Наджибуллу.
Сегодня мы с папой не пойдем гулять с Бинго, нашей собакой. Сегодня папа молча задает себе
тысячу вопросов, не желая тревожить маму, чьи нервы совершенно измотаны семнадцатью годами
войны. Война, бои - я и сама знаю только это со дня своего рождения 20 марта 1980 года, первого
дня войны. И все-таки даже при советской оккупации, под ракетными обстрелами, в развалинах мы
оставались свободными в нашем родном городе.
Какую жизнь сможет обеспечить своей семье мой отец? Какая судьба ждет его детей? Мне
выпало счастье родиться в дружной, любящей, набожной семье, исповедующей либеральные
взгляды. Моя старшая сестра Шакила вышла замуж и поселилась, как того требует обычай, в доме
родителей мужа. Она живет в Пакистане в ожидании вызова из США, который должен прислать ей
муж. Другой моей сестре Сорайе двадцать лет, она не замужем и уже три года работает
бортпроводницей в компании "Эйр Афган Ариана". Позавчера она вернулась из рейса в Дубай и
сегодня утром должна была снова улетать. Дауд учится на экономическом факультете, а я сдала
первый тур предварительных экзаменов на факультет журналистики. Я всегда мечтала там учиться.
Мой отец и вся наша семья надеются, что я закончу университет и стану репортером, буду ездить по
стране и самостоятельно зарабатывать на жизнь. Неужели все это рухнет в одночасье?
Мы с Сорайей хотим немедленно отправиться на площадь и своими глазами увидеть то, что там
происходит. Нам необходимо убедиться, что в Кабул действительно пришли талибы, что они и
правда повесили Наджибуллу и его брата, что катастрофа, в которую я еще вчера отказывалась
поверить, произошла в действительности. Мой старший брат Вахид, служивший в армии в период
советской оккупации, а потом вступивший в войска командующего Массуда, всегда говорил нам о
талибах, захватывающих одну провинцию за другой на юге страны: "Вы и представить себе не
можете, какие иностранные силы за ними стоят! Никто в Кабуле этого не знает. Они очень сильны, у
них новейшее оружие, правительство не выстоит против этих людей!"
Тогда мы считали, что Вахид слишком мрачно смотрит на вещи, сегодня понимаем, что он был
прав. Я должна увидеть талибов собственными глазами, чтобы убедиться в реальности
происходящего.
Папа чувствует то же самое. Дауд останется с мамой - она слишком хрупкая для подобного
зрелища, а мы поедем на площадь на машине.
Я никогда не видела Наджибуллу, разве что по телевизору, но была тогда слишком маленькой...
В последнее время в Кабуле ходили слухи, что он пишет автобиографию, и мне очень хотелось
прочесть его книгу. Даже предатели своей страны, поддерживавшие советскую оккупацию, - часть
истории нашего Афганистана. Нужно все знать, все понимать и воспринимать, если хочешь быть
журналистом.
Мы с Сорайей из осторожности оделись в длинные платья и чадру, хотя обычно я ношу
спортивные брюки, футболку или свитер и кроссовки. Папа отправляется за машиной - она стоит у
мечети, недалеко от нашего дома. Фархад спускается следом за нами по лестнице, неся велосипед на
плече. Мы стоим у подъезда и ждем машину.
Нас окликает один из соседей:
- Вы уже знаете? Говорят, Наджибуллу повесили на площади Арианы. Что вы об этом думаете?
Папа делает нам знак быть осторожными в разговоре. В Кабуле, даже здесь, в Микрорайоне,
никогда не знаешь, на кого нарвешься. Четыре современных комплекса, составляющие восточный
квартал Кабула, - это бетонные здания: дома, торговые центры, школы, построенные русскими. Эта
часть города считается роскошной. Здесь, в комфортабельных домах, всегда жили
высокопоставленные функционеры Афганской коммунистической партии. Большинство соседей
знакомы друг с другом, но кто знает, на чью сторону встал сегодня утром этот человек?
Сорайя отвечает - спокойно и мягко, как всегда:
- Да, мы тоже слышали и хотим посмотреть, что там происходит.
- Моя дочь хотела бы поехать с вами.
Фархад шепчет сестре, что лучше не соглашаться:
- Не стоит этого делать, неизвестно, что там может случиться.
У Фархада есть младшие сестры, поэтому в нем так сильно чувство ответственности. Девушка
настаивает, но мы решительно отказываем.
Мы едем по направлению к площади Арианы. Я сижу сзади вместе с Сорайей и думаю о
завтрашней свадьбе, на которую мы не пойдем. Сегодня утром, когда я заговорила о платьях, за
которыми мы должны были отправляться к портнихе, мама резко одернула меня:
- Да понимаешь ли ты, что происходит, Латифа? Как ты можешь думать о каких-то платьях?!
Тут вмешался папа:
- Я займусь этим позже, не беспокойся.
Мне известно, что я всего лишь подросток, избалованный отцом и сестрами... До сегодняшнего
дня я росла совершенно свободной. Школа, факультет, бассейн по воскресеньям, прогулки с
подружками, покупка аудиокассет, фильмов, чтение романов перед сном в постели. Надеюсь, что
сопротивление нас не бросит.
На полпути папа тормозит и останавливает машину у обочины. Один из его друзей, аптекарь,
заметил нас и махнул рукой, чтобы привлечь папино внимание. Его брат занимает важный пост в
правительстве.
- Куда вы? На площадь? Не советую.
- Мы хотим увидеть все собственными глазами...
- Хорошо, тогда на обратном пути я вам кое-что расскажу, только будьте осторожны.
Улицы не так многолюдны, как обычно, женщин почти нет. У людей застывшие лица, они
словно оцепенели от потрясения. Внешне все как будто спокойно. Через четверть часа мы выезжаем
на проспект, ведущий из аэропорта на огромную площадь Арианы, заполненную машинами. Это
современный центр столицы. Папа говорит, что быстро объедет вокруг и припаркует машину
подальше. Мы проезжаем мимо здания посольства США, телецентра, офиса компании "Эйр
Ариана". Все двери закрыты.
У Сорайи слезы на глазах.
- Здесь я работаю... Возможно, я никогда больше сюда не вернусь... Даже телевидение
закрыто...
Машина огибает площадь на углу проспекта Мира, где стоит здание миссии ООН. Напротив, в
здании Министерства обороны, находилась резиденция командующего Массуда. А вот там, напротив
здания "Арианы" - самого роскошного отеля Кабула, в котором останавливались, как правило,
западные туристы и журналисты, - возвышается что-то вроде сторожевой вышки, с которой
полицейские наблюдали за министерством. На этой импровизированной виселице висят два трупа.
Папа говорит, чтобы мы поторопились, если хотим посмотреть, потому что он не сможет объехать
вокруг площади дважды.
- Вглядитесь в лица, мы должны быть уверены, что это действительно Наджибулла и его брат.
Это они. Висят рядом - бывший президент Наджибулла, в национальной афганской одежде, и
его брат в европейском костюме. Одного повесили на пластиковом шланге за подмышки, другого
удавили таким же шлангом. Посиневшее лицо Наджибуллы покрыто запекшейся кровью, но
узнаваемо: наверное, его сначала убили, а уж потом повесили; лицо его брата бледное, как воск, но
не разбитое. В рот бывшему президенту талибы натолкали сигарет, карманы набили банкнотами -
как свидетельство его продажности и алчности. Наджибуллу как будто рвет сигаретами.
Это зрелище так отвратительно, так ужасно, что я начинаю рыдать от страха и отвращения,
плачет и Сорайя, но я не способна оторвать от повешенных взгляд.
Папа отъезжает подальше от толпы, выключает мотор.
- Я выйду, а вы оставайтесь в машине. Не двигайтесь с места! Я вижу, что аптекарь тоже
пришел, мы сможем поговорить.
Мы с Сорайей сидим, тесно прижавшись друг к другу, и смотрим, как на площади собираются
люди.
Фархад оказался прав: талибы размахивают кнутами - вернее, обрезками металлического
провода, безжалостно хлещут направо и налево прохожих, чтобы заставить кабульцев смотреть на
чудовищное зрелище. Сестра говорит, что к концу каждого такого самодельного орудия пытки
приделана свинцовая оплетка. Не знаю, мне плохо видно.
- Да нет, ты только посмотри, как больно вот тому парню! Провод сам по себе не причинил бы
ему такой боли!
Проходит десять минут. Мы молчим, опустив головы, спрятавшись за чадрой. Каждая из нас
думает о случившейся катастрофе, спрашивает себя, что же нас ждет... Слухи, догадки. Я не вернусь
в университет. А мама? Она училась в лицее Зархуна, ездила туда на велосипеде, который купил ей
отец, носила, как все девушки, короткие юбки, получила диплом медсестры, работала в больнице,
стала гинекологом. Сегодня ей сорок восемь лет, она вырастила пятерых детей, всю жизнь лечила
женщин, ушла на покой, но два-три раза в неделю бесплатно принимает больных дома!
Наша страна нуждается в помощи своих женщин. Много лет они работают в социальной сфере,
образовании, здравоохранении. У нас столько вдов и детей, им необходима каждодневная
медицинская помощь, Афганистан должен бороться с невежеством и предрассудками против
методов современной медицины! У мамы за ее жизнь было так много тяжелых переживаний, что
приход в Кабул талибов способен окончательно подорвать ее здоровье и душевное равновесие.
Возвращается папа. Мы видим, как он медленно, сгорбив плечи, идет к машине. Открыв дверцу,
он, не говоря ни слова, садится за руль, качает головой. Мы тоже молчим.
Папа включает зажигание, машина трогается с места, и он начинает рассказывать:
- Я расспросил аптекаря. Его брат рассказал, что перед самым уходом Массуда из города один
из помощников командующего нашел Наджибуллу в здании миссии ООН и предложил уйти с ними.
Тот отказался: "Я пишу книгу, - заявил он, - талибы наверняка дадут мне какой-нибудь важный
пост в правительстве, возможно, даже премьер-министра. Я остаюсь!"
Многие афганцы думали, что, как только талибы возьмут власть, вернется король, и Наджибулла
получит назад прежние полномочия. И вот теперь его повесили на площади!
- Он остался в здании один, без всякой защиты, - продолжает папа. - Около четырех часов
утра появился глава пакистанской секретной службы. Наджибулле предъявили заранее составленный
договор, по которому Афганистан должен был официально признать нынешнюю демаркацию своей
границы с Пакистаном и включение Пешавара в состав территории соседнего государства, а также
передачу Пакистану всех складов вооружений и обмундирования, оставленных в Кабуле советскими
войсками. Доктор не захотел подписывать, и тогда они начали избивать его, потом убили и повесили
тело на площади Арианы. Он сам виноват в своей гибели. Только сам... Он не верил, что талибы
посмеют вторгнуться в здание миссии ООН. Что ж, они посмели... Один Аллах ведает, на что еще
способны эти люди!
Сведения аптекаря совершенно надежны: они с нашим отцом давно знакомы, часто играют в
шахматы, доверяют друг другу. Брат этого человека покинул Кабул утром, заявив, что никогда не
сложит оружие.
Мы возвращаемся домой. Едем медленно, чтобы посмотреть, что творится на улицах. Женщины
бегут домой, узнав страшные новости, несут детей на руках или нервно тянут за руку, чтобы не
отставали. Город затих, слышен даже звук шагов по асфальту. Подростки стоят группками,
размахивают руками, обсуждая увиденное на площади. Имя Наджибуллы у всех на устах. Мы
стремительно взбегаем по лестнице к дверям квартиры, чтобы соседи не успели задать ненужных
вопросов.
Открыв нам дверь, мама облегченно вздыхает:
- Ну что, вы видели? Это действительно он?
Мы с папой рассказываем, перебивая друг друга. Мама тяжело опускается на стул, почувствовав
внезапную слабость. Сорайя начинает говорить об избиении прохожих, но папа делает ей знак
замолчать. Врач советовал нам оберегать маму от нервных потрясений, она может не выдержать.
Лицо ее бледно, седеющие волосы убраны назад, взгляд полон черной тоски.
Папа идет к соседям, возвращается в растерянности, не зная, что делать дальше. Телефон не
работает, радио молчит. Необходимо срочно закупить батарейки и топливо. К счастью, в начале
недели, понимая, что бои за столицу будут ожесточенными и булочные могут закрыться, мы успели
запастись основными продуктами - в доме достаточно риса, масла, муки и лапши.
Света нет, но к этому мы давно привыкли. Электрическая фея - дама ненадежная... Иногда свет
в домах горит бесперебой
...Закладка в соц.сетях
