Жанр: Мемуары
Воспоминания
... 1940 года. В описываемое время был командармом 1-го ранга.
2 До 1934 г. Реввоенсовет СССР, затем Военный совет при народном
комиссаре обороны СССР, с 1936 г. Главный военный совет РККА.
3 Тогда К.Е.Ворошилов являлся наркомом обороны СССР, Е.А.Щаденко и
Г.И.Кулик — его заместителями, Л.З.Мехлис — начальником ГлавПУ РККА.
4 Речь идет о военном конфликте в июле--августе 1938 г., когда японское
правительство потребовало отвести советских пограничников с высот Безымянная
и Заозерная западнее озера Хасан в Приморском крае РСФСР, а затем развязало
военный конфликт. Агрессору дали отпор войска Краснознаменного
Дальневосточного фронта.
5 ПОДЛАС К.П. (1893-1942) — член РКП(б) с 1918 г., кадровый
военнослужащий, участник Гражданской войны, командовал подразделениями,
частями, соединениями, был заместителем командующего войсками Киевского
Особого ВО, в 1941 г. генерал-лейтенант, погиб в боях на харьковском
направлении.
6 ПАТОЛИЧЕВ Н.С. (1908-1990) — из крестьян, член ВКП(б) с 1928 г.,
затем на ответственной партработе, в 1939-1946 гг. 1-й секретарь
Ярославского, Челябинского обкомов и горкомов ВКП(б), затем секретарь ЦК
ВКП(б) и ЦК КП(б)У, 1-й секретарь Ростовского обкома и горкома партии, в
1950-1956 гг. 1-й секретарь ЦК КП Белоруссии, в 1958-1985 гг. министр
внешней торговли СССР, член ЦК партии в 1941-1986 гг., кандидата члены
Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 годах. С 1985 г. на пенсии.
7 ГОГОСОВ В.А.
8 МИТРОХИН Т.Б. — член ВКП(б) с 1925 г., химик, в 1941-1948 гг. нарком
(министр) химической промышленности СССР.
9 Модификация танка американского конструктора Кристи в СССР
именовалась БТ.
10 Военный конфликта мае-- сентябре 1939 г. на реке Халхин-Гол в
Монголии, восточное оз. Буир-Нур, где японские войска с территории
оккупированной ими Маньчжурии безуспешно пытались захватить часть территории
МНР и получили отпор от монгольских и союзных им советских войск.
11 Комкор Г.К.ЖУКОВ командовал советско-монгольской группировкой войск
с июня 1939 г., а общую координацию боевых действий осуществлял командарм
2-го ранга Г.М.ШТЕРН.
12 Ё. МАЦУОКА--министр иностранных дел Японии в 1940-1941 годах.
13 СКЛАДКОВСКИЙ-СЛАВОЙ Ф. Был польским премьер-министром с мая 1936
года по сентябрь 1939 года.
14 БЕК Ю. Являлся министром иностранных дел Польши в 1932-1939 годах.
15 РИББЕНТРОП И. (1893-1946) — министр иностранных дел Германии
в 1938-1945 гг. Казнен по приговору Международного военного трибунала в
Нюрнберге.
16 Ф.В. граф фон ШУЛЕНБУРГ (1875-1944) — посол Германии в СССР в
1934-1941 гг. Казнен нацистами как участник антигитлеровского заговора.
17 Оно было образовано хозяйственными органами Московского военного
округа в июле 1929 года.
НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Когда 1 сентября немцы выступили против Польши, наши войска были
сосредоточены на границе. Я тогда тоже находился в войсках как член Военного
совета Украинского фронта1, как раз с теми частями, которые должны были
действовать в направлении на Тернополь. Там же был и командующий войсками
фронта Тимошенко, прежде возглавлявший Киевский Особый военный округ. Когда
немцы подступили к той территории, которая по августовскому договору
переходила от Польши к СССР, наши войска были двинуты 17 сентября на
польскую территорию. Польша к тому времени уже почти прекратила
сопротивление немцам. Изолированное сопротивление оказывали им защитники
Варшавы и в некоторых других местах, но организованный отпор польской армии
был сломлен. Польша оказалась совершенно не подготовленной к этой войне.
Сколько было продемонстрировано форса, сколько проявлено гордости, сколько
выказано пренебрежения к нашему предложению об объединении антифашистских
усилий, — и какой провал потерпела польская военная машина!
Когда мы перешли границу, то нам фактически не оказывалось
сопротивления. Очень скоро наши войска дошли до Тернополя. Мы с Тимошенко
проехали по городу и оттуда возвращались уже другой дорогой, что было все же
довольно неразумно, потому что оставались еще польские вооруженные отряды,
которые могли задержать нас. Так мы с ним проехали через несколько местечек,
населенных украинцами, и городские поселки с довольно большой польской
прослойкой, причем там, где еще не было советских войск, так что всякое
могло случиться. Как только вернулись к своим войскам, нам сказали, что
Сталин требует нас к телефону. Мы доложили ему, как протекает операция.
Не помню сейчас, сколько дней потребовалось нам для реального окончания
кампании, кажется, два или три2. Если уже в первый день мы подошли к
Тернополю, то ко Львову подступили, наверное, на второй или третий день.
Немцы тоже подошли к нему, но мы их несколько опередили, хотя ни они, ни мы
во Львов еще пока не вступили. Тут возник вопрос, как бы не столкнуться
нашим войскам с немецкими. Мы решили войти с ними в прямой контакт. Для
этого от советских войск был направлен Яковлев3, который тогда командовал
артиллерией Киевского Особого военного округа. Он немного знал немецкий язык
и лично вступил в переговоры с командованием войск, подошедших с запада ко
Львову. Нашими частями там командовал Голиков4. К нему я и приехал. Его штаб
расположился недалеко от Львова, в поле под скирдами. Переговоры с немцами
закончились довольно быстро: они хотели войти первыми во Львов, чтобы успеть
пограбить его городские ресурсы. Но так как наши войска уже стояли рядом, то
они не захотели в тот момент демонстрировать враждебность, показали, что
придерживаются договора, и заявили: "Пожалуйста".
Наши войска вступили во Львов, потом в Дрогобыч, Борислав, откуда немцы
отошли назад, и мы вышли на границу, определенную августовским договором.
Некоторые территории, намеченные как наши, были уже заняты немцами, но
Гитлер играл с большим размахом и не хотел "по мелочам" создавать с нами
конфликты. Напротив, он хотел тогда расположить нас к себе и показать, что
он "человек слова". Поэтому немецкие войска были частично отведены, и наши
войска вышли на линию границы, обусловленной договором, подписанным
Риббентропом и Молотовым. Так закончился первый этап этих событий.
Наблюдался большой подъем и в наших войсках, и в советском народе в связи с
воссоединением западных земель. Украина давно стремилась воссоединить в
едином государстве весь украинский народ. Это были земли, исторически
действительно украинские и украинцами заселенные, хотя и за исключением
городов. Так, Львов был населен поляками, составлявшими там большинство.
Иногда это принимало характер искусственного заселения. Например, во Львове
украинцев не принимали на работу даже по мощению улиц. Проводилась явная
дискриминация для того, чтобы было больше польского населения в городах и
оно служило бы опорой власти вдоль границы, установленной в результате
нападения войск Пилсудского5 на Советскую Россию в 1920 году. Тогда в состав
Польши вошли земли, которые до Первой мировой войны входили в состав
Российской империи. Советская страна была слаба и не смогла в ту пору
отстоять даже прежних границ царской России с Австро-Венгрией. Поляки,
заимев эти и другие территории, населенные украинцами и белорусами,
расположили по границе польское население, назвав этих лиц осадниками. Были
среди них и крестьяне, тоже опора варшавской власти на границе с СССР.
Воссоединение народов Украины и Белоруссии и вхождение затем
восточноприбалтийских государств в состав Советского Союза — эти события
советский народ воспринял правильно, и они вылились во всенародное
торжество. Мы тогда безоговорочно прославляли прозорливость Сталина, его
государственную мудрость, его заботу о государстве, умение решать вопросы
укрепления СССР и создания еще большей неприступности наших, советских
границ. Шутка ли сказать, мы вышли к Балтийскому морю, перенесли на запад те
границы, которые проходили близ Киева. Ну, а то, что мы заключили с немцами
пакт о ненападении, то, думаю, абсолютное большинство членов партии
воспринимало это как тактический шаг. Это было правильное понимание, хотя мы
об этом не могли говорить и не говорили открыто. Даже на партийных собраниях
не говорили. Многие люди не могли допустить, что у нас, у коммунистов, чьи
идеи противоположны фашистским, могут быть какие-то договоренности, хотя бы
о возможности мирного сосуществования, с Гитлером. С немцами вообще — да,
но с Гитлером подобное невозможно.
Сталин же считал, что с подписанием договора война минует нас на
какое-то время. Он полагал, что начнется война между Германией, с одной
стороны, Францией и Англией — с другой. Возможно, Америка тоже будет
втянута в войну. Мы же будем иметь возможность сохранить нейтралитет и,
следовательно, сохранить свои силы. А потом будет видно. Говоря "будет
видно", я имею в виду, что Сталин вовсе не предполагал, что мы останемся
нейтральными до истечения этой войны: на каком-то этапе все равно включимся
в нее. Вот мое понимание событий того времени при взгляде на них из
настоящего, вернее — уже из будущего.
Если уж говорить здесь о национальных интересах украинцев, то они еще
не были полностью удовлетворены названным договором. Известен и другой
договор, который был подписан после Первой мировой войны бывшими союзниками
царской России. Он определял западные границы России как члена Антанты и их
союзника и называвшиеся линией Керзона6. Линия Керзона относительно линии,
обозначенной по договору Риббентропа — Молотова, проходила западнее.
Поэтому украинцы считали, что
они кое-что недополучили из тех своих земель, которые были признаны за
Украиной даже со стороны бывших союзников России в результате разгрома в
первой мировой войне германского блока. А пока что временно завершился
первый этап военно-политической напряженности, которую мы переживали, и для
нас наступила некоторая разрядка. Мы считали, что данный этап закончился в
пользу СССР, хотя мы и не получили всего, что нам исторически полагалось.
"Лишнее" же было у нас, кажется, только где-то у Белостока, где издавна жило
польское население.
После разгрома гитлеровской Германии во Второй мировой войне граница
была там исправлена, и этот район мы передали Польше. Впрочем, к ней отошли
и отдельные земли с чисто белорусским и украинским населением. Видимо,
Сталин для того, чтобы "задобрить" польское самолюбие, уступил их: тут, я бы
сказал, имел место акт большой политической игры на новой основе, чтобы
ослабить неприятный осадок, который остался у польского народа в результате
договора, подписанного нами с Риббентропом. Ведь мы вроде бы отдали Польшу
на растерзание гитлеровской Германии и сами приняли в этом участие. Правда,
Польша приобретала одновременно на западе более жирный, грубо выражаясь,
кусок: огромные и богатые территории, значительно перекрывавшие те, которые
вернулись к Украине и Белоруссии; это западные районы по границе вдоль рек
Одер и Нейсе, а кроме того, еще город Штеттин, который расположен на левом
берегу устья Одера. Он тоже отошел к Польше в результате нажима на наших
союзников со стороны СССР при переговорах на Потсдамской конференции.
А в 1939 г. мы были уверены, что польский народ — рабочие, крестьяне и
интеллигенция правильно поймут необходимость советско-германского договора.
Не наша была вина, что мы подписали такой договор: то вина неразумного
тогдашнего польского правительства, ослепленного антисоветской ненавистью и
враждебного также к рабочим и крестьянам собственного государства. Оно
боялось войти в контакт с Советским Союзом, чтобы не поощрить свободолюбивые
идеи и не укрепить Коммунистическую партию Польши, которой оно боялось
больше всего. Ведь если бы мы объединили тогда свои усилия с Польшей и
столкнулись с войной против Германии, то судьба польского правительства
зависела бы от польского народа. Я тоже считаю, что договор 1939 г.,
подписанный Молотовым и Риббентропом, был для нас неизбежен в сложившейся
ситуации. И не потому, что он был выгоден для Советского Союза: то был
шахматный ход. Его так и
надо рассматривать, потому что если бы мы этого не сделали, то все
равно началась бы война против нас, но, может быть, в обстановке, менее
благоприятной для нас. Атак война уже начиналась, мы же пока стояли в
стороне, нам была предоставлена передышка. Полагаю, что это было правильным
шагом, хотя и очень болезненным.
Особенно больно было то, что оказалось совершенно невозможно
вразумительно разъяснить людям выгоду этого договора. Ведь что это лишь
шахматный ход, нельзя было сказать открыто, потому что надо было играть с
Германией. Игра же требовала не раскрывать своих карт перед Гитлером.
Приходилось разъяснять дело так, как тогда у нас разъясняли: газетным
языком. И это было противно, потому что никто разъяснениям не верил.
Некоторые люди проявляли прямое непонимание: они действительно считали, что
Гитлер искренне пошел на договор с нами, а нам нельзя было объяснить через
органы печати, что не надо верить ему. Одним словом, сложилась очень тяжелая
обстановка для нашей пропаганды. А Гитлер тоже шел на тактический шаг,
подписывая с нами договор, с тем чтобы выиграть время и поодиночке
расправиться с противниками. Сперва он хотел расчистить себе путь на восток,
уничтожив Польшу, и таким образом войти в соприкосновение с нашими войсками,
с советской границей. Он считал, видимо, что когда он молниеносно
расправится с Польшей, то Англия и Франция не посмеют объявить войну
Германии, хотя у них был договор с Польшей, в котором говорилось, что если
Германия нападет на Польшу, то они придут ей на помощь.
И действительно, Англия и Франция объявили войну Германии. Именно это
послужило началом Второй мировой войны, но в ней мы еще не участвовали, а
только продвинули свои войска западнее и заняли новую границу, то есть, как
тогда мы объясняли людям, взяли под свою руку, под свою защиту братские
народы Западной Украины и Западной Белоруссии.
Итак, началась Вторая мировая война, но "большой" она еще не стала.
Последовал период "странной войны". Французы и англичане объявили Германии
войну, сконцентрировали свои войска, подтягивали резервы. Англия
перебрасывала войска с островов на континент, демонстрировалось проведение
плановых военных операций. Французы же, видимо, были очень уверены в
неприкосновенности своей укрепленной "линии Мажино". Они строили ее много
лет, и она действительно имела большое значение для организации обороны
страны. Но одна оборонительная линия не обеспечивает безопасности, это лишь
материальное средство. Оборонять страну должны люди, которые занимают эту
линию. Гитлер тоже построил свою линию, которую назвал "линией Зигфрида".
Таким образом, их войска стояли друг перед другом. Гитлер пока не
предпринимал активных шагов против Англии и Франции, а они не предпринимали
активных военных операций против Германии. Германия бросила войска на
восток, против Польши, и ей нужно было время для их перегруппировки.
Потом Муссолини открыл военные действия против Греции и завяз в них.
Далее Гитлер напал на Югославию и расправился с ней, потому что Германия
была сильнее; почти без выстрелов оккупировал Данию и Норвегию, практически
без сопротивления захватил Голландию, вторгся в Бельгию, в 1940 г. захватил
большую часть Франции. Так он обеспечил себе на довольно большом
пространстве морскую линию, защиту от английского флота и на севере подошел
вплотную к нашему Мурманску. Естественно, что Советское правительство тем
временем реализовывало меры, вытекавшие из договора, подписанного Молотовым
и Риббентропом. Мы начали осенью 1939 г. переговоры с Эстонией, Латвией и
Литвой и предъявили им свои условия. В сложившейся тогда ситуации эти страны
правильно поняли, что им не устоять против Советского Союза, и приняли наши
предложения, заключив с нами договоры о взаимопомощи. Потом произошла смена
их правительств. Само собой разумеется! Некоторые их руководители, например
президент Литвы Сметона7, бежали в Германию. Это уже было не столь важно.
Одним словом, там были созданы правительства, дружески настроенные к
Советскому Союзу. Коммунистические партии этих стран получили возможность
легально действовать. Прогрессивные силы шире развернули работу среди масс
рабочих, крестьян и интеллигенции за твердую дружбу с СССР. Кончилось это
тем, что через какое-то время в этих странах была установлена Советская
власть.
А в Западной Белоруссии и Западной Украине сразу приступили к
организации советских органов в районах, которые в 1939г. вошли в состав
СССР. Сначала новая власть была еще юридически не оформлена, потому что
только что пришли наши войска. Поэтому мы создавали временные революционные
местные органы. Народ западных областей Украины встречал нас очень хорошо.
Правда, польское население чувствовало себя угнетенным, но украинское
население чувствовало себя освобожденным. На собраниях, которые мы
устраивали, украинцами произносились весьма революционные речи, хотя,
конечно, не всеми, потому что
в этих областях была сильна националистическая прослойка. Она возникла
еще в рамках Австро-Венгрии и теперь вела борьбу против коммунистов, против
советского влияния, особенно во Львове, где имелась многочисленная
украинская интеллигенция. Во Львове действовал даже как бы своеобразный
филиал украинской Академии наук. Возглавлял его, кажется, академик
Студинский8. В эту же группу лиц входил сын писателя Ивана Франко Петр, на
мой взгляд, он был самым неудачным произведением украинского классика, очень
неразумным человеком. Он держался в отношении нас довольно неустойчиво: то
вроде бы поддерживал нас, то склонялся к нашим противникам.
Во Львове и других западноукраинских городах была также большая
еврейская прослойка, как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Не помню,
чтобы от этой части населения исходило что-либо отрицательное,
антисоветское. Среди еврейских рабочих и интеллигенции было много
коммунистов. Организация коммунистов называлась КПЗУ (Коммунистическая
партия Западной Украины). В нее входили и украинцы, и евреи. А когда мы
собрались на митинг во Львовском оперном театре, то пригласили туда и
украинцев, и евреев, и поляков, в основном рабочих, хотя пришла и
интеллигенция. Выступали там среди других и евреи, и нам странно было
услышать, как они сами говорили: "Мы, жиды, от имени жидов заявляем..." и
прочее. Дело заключалось в том, что по-польски евреев так называют в
обыденной речи, не имея в виду ничего дурного. Мы же, советские люди,
воспринимали это как оскорбление еврейского народа. И потом, в кулуарах
собрания я спрашивал: "Отчего вы так говорите о евреях? Вы произносите --
"жиды", это же оскорбительно!". Мне отвечали: "А у нас считается
оскорбительным, когда нас называют евреями". Для нас слышать такое было
очень странным, мы не привыкли к этому. Но если обратиться к украинской
литературе, то в ней слово "жид" тоже звучит не ругательным, а вроде
определения национальности. Украинская песенка: "Продам тэбэ, жидові рудому"
означает "Продам тебя, еврею рыжему". Этот эпизод запечатлелся в моей
памяти, потому что противоречил нашей практике, нашей привычке.
Вообще же там нас встречали многие хорошие ребята, только я забыл их
фамилии. Это были люди, которые прошли польские тюрьмы, это были коммунисты,
проверенные самой жизнью. Однако их партия была по нашему же решению
распущена, и Коммунистическая партия Польши, и КПЗУ. Отчего? Они, согласно
нашему пониманию, требовали проверки, хотя их члены были коммунистами и
завоевали это звание в классовой борьбе. Многие
из них имели за плечами польские тюрьмы, какая еще нужна проверка? Но
тогда у нас были другие понятия. Мы смотрели на них, как на неразоблаченных
агентов: их, дескать, не только надо проверять, но и проверять под особой
лупой. И очень многие из них, получив тогда освобождение от нашей Красной
Армии, попали потом в наши, советские тюрьмы. К сожалению, дело было именно
так. Безусловно, среди них имелись и провокаторы. Наверное, были и шпионы.
Но нельзя же рассматривать каждого человека, который с открытой душой
приходит к нам, как подосланного, как агента, который приспосабливается и
втирается в доверие. Это порочный круг мыслей. Если все основывать на этом,
то к чему это приведет? Об этом раньше я уже вел речь.
А как реагировало на наш приход польское население? Оно реагировало
очень болезненно, и это мне понятно. Во-первых, поляки считали (а это факт),
что они лишились государственной самостоятельности. Они говорили: "Какой это
по счету раздел Польши? И опять же, кто делит? Раньше делили Германия,
Австрия и Россия, а теперь?" Так оценивались события людьми, которые были
против нашей акции: "Опять Россия разделила Польшу, раздавила ее
независимость, лишила самостоятельности, разделила между собой и
Германией!". Помню, из Дрогобыча поехал я в Борислав посмотреть нефтяной
завод (там находились два нефтеперерабатывающих завода), на добычу нефти и
газа, заодно и послушать людей. Приехал на химический завод. Он был довольно
основательно потрепан. Это сделали немцы, уходя оттуда перед нашим
прибытием, и не без умения. Они разрушили главные аппараты для переработки
нефти. Когда я приехал, там было просто как бы пепелище, по которому ходили
люди. Я заговорил с ними. Ими оказались поляки среднего возраста, морально
очень угнетенные. Я был в полувоенной форме, то есть без знаков отличия, но
в шинели и военной гимнастерке, поэтому они меня рассматривали именно как
военного.
Стал я их расспрашивать, подчеркнуто проявляя вежливость. Один из них
надломленным голосом сказал: "Ну, как же мы теперь оказались в таком
положении? Вот ведь нас...", и замолчал. А потом, все намеками, выражал не
то чтобы прямое недовольство, а как бы грусть, сожаление о том, что
произошло. Это мне было понятно. Там же находился один молодой человек,
который заговорил на украинском языке. Он вступил в спор и очень резко стал
возражать поляку. Тут я понял, что это был украинец, и спросил его, кто он.
Он ответил: "Инженер, единственный на этом предприятии инженер-украинец. Вы
не знаете, как трудно было нам в Польском государстве получить образование и
как трудно, получивши образование, получить затем работу". Поляк посмотрел
жалобными, просящими глазами на этого украинца и стал апеллировать к его
совести: "Что Вы здесь говорите?". Он, видимо, испугался, что тот говорит
представителю Советской власти и военному так нелестно о людях, с которыми
работал на этом предприятии. Может быть, испугался за свою судьбу. Я начал
доказывать поляку обратное. Сейчас уже не помню своей аргументации, но,
видимо, говорил, что украинец прав, потому что поляки действительно
проводили неразумную внутреннюю политику относительно украинцев. Мне это
тоже было понятно, потому что рядом лежала Советская Украина, сильная часть
Советского Союза, и Польское государство боялось ее воздействия. А польское
правительство рассматривало украинцев как неразоблаченных агентов Советской
Украины и соответственно реагировало.
Собирали мы для собеседований и польскую интеллигенцию. Ее тоже
оказалось немало на территории, занятой нашими войсками. Я узнал, что есть
там писательница Ванда Львовна Василевская, чей голос хорошо слышен среди
польской интеллигенции. Потом я с ней познакомился и очень сдружился. Она
очень милая, умница и порядочный человек. Сначала была ППС-овкой, то есть
членом Польской социалистической партии, потом стала коммунисткой. Эта
ППС-овка писала книги, которые вовсе не находили одобрения у польского
ППС-овского правительства, ибо она больше всего писала об украинской и
белорусской бедноте, проводила в тех районах много времени, изучала быт,
жизнь народа и отражала их в своих произведениях, направленных против власть
имущих. Это и определило ее положение в польском обществе. По-моему, она
находилась даже одно время под арестом. Почему я задерживаюсь здесь на Ванде
Василевской? У меня остались добрые воспоминания об этой женщине, большой
общественнице, преданнейшем гражданине, человеке неумолимой честности и
прямоты. За это я ее весьма уважал. Я лично слышал, как она говорила Сталину
в лицо очень неприятные вещи. Несмотря на это, он ее слушал, приглашал, и не
раз, на официальные беседы и на неофициальные, товарищеские обеды и ужины.
Такой был у Василевской характер! А тогда мне сказали, что Василевская
находится в одном из районов, занятых нашими войсками. Она убежала из
захваченной немцами Варшавы и пришла к нам пешком, и мы ждали ее, я же был
насторожен и заинтригован, интересуясь, что же это за Василевская? Хотя и
кроме Василевской там было много других польских писателей, но настроенных
иначе.
Их позиция не была такой, которая одобрялась нами. Они несли в себе
пережитки польского национализма и определенных взг
...Закладка в соц.сетях
