Жанр: Мемуары
Воспоминания
...и казнях "врагов народа".
Насчет сельского хозяйства. Случалось, звонит нарком финансов Зверев30.
"Мало продаете белого хлеба, особенно булочек и бубликов". Дело в том, что
эти продукты продавались по повышенным ценам как товары Наркомфина; выручка
от их продажи поступала в средства накопления, шедшие на индустриализацию.
Помню также, что по сахарной свекле тогда выправилось положение. И по зерну
тоже: пшеницы заготавливали свыше 400 миллионов пудов. По тому времени это
были для Украины большие цифры. После Великой Отечественной войны, когда я
опять работал на Украине, сдавали и по 700 миллионов пудов хлеба. Но это уже
в другое время. А в 30-е годы Украина, действительно, являлась житницей
Советского Союза в смысле зерна, а о сахаре и говорить даже незачем. Кроме
того, выращивали много овощей, табака, подсолнуха.
Вспоминаю также, когда я только-только приехал на Украину и приступил к
своим обязанностям секретаря ЦК КП(б)У, мне как-то позвонил украинский
академик Патон31. Я слышал раньше о нем, но никогда с ним не встречался.
Меня информировали, что это очень интересный человек, крупнейший
машиностроитель, увлекшийся проблемой сварной конструкции мостов. Он
попросился ко мне на прием, и я его принял. В кабинет вошел плотный человек,
уже в летах, весь седой, коренастый, со львиным лицом, колючими глазами.
Поздоровавшись, тут же вытащил из кармана кусок металла и положил на стол:
"Вот, посмотрите, товарищ Хрущев, что может делать наш институт. Это
полосовое железо (кажется, 10-миллиметровой толщины), и я его таким
свариваю". Посмотрел я сварку. Так как сам я металлист, то со сваркой мне
приходилось встречаться. Здесь был просто идеальный шов, внешне гладкий, как
литой. Он говорит: "Это сварка под флюсом". Слово "флюс" я тогда услышал в
первый раз. Были у Патона и другие изобретения. Он рассказал,
какие возможности таит в себе сварка под флюсом, какую дает выгоду, как
облегчает труд, повышает его производительность и качество сварных работ
вообще, особенно их надежность. Он был поглощен идеей сварки всех железных
конструкций из черного металла — мостов, стропил для перекрытия зданий и
пр., и доказывал, что их выгоднее сваривать, а не клепать; нарисовал передо
мной такую картину, что вскоре он изготовит автоматы, которыми мы будем
сваривать корабли. Глаза у него буквально горели, и в словах была такая
уверенность, что он заставлял и других поверить в его идею. Он умел хорошо
показать свои достижения и таким людям, которые не являются специалистами,
умел убедить их в правильности своих доводов.
Я был буквально очарован встречей и беседой с Патоном, его
прогрессивными, революционными техническими идеями. Сейчас могу сказать, что
Евгений Оскарович — отец промышленной сварки в СССР. Его сын — ныне
Президент АН УССР, вполне достоин своего отца. Уже после смерти
Патона-старшего я много раз встречался с Борисом Евгеньевичем, заезжал в
институт, который он возглавлял, много раз слушал его, он показывал мне
новые образцы достижений в области сварки: Ряд этих работ вышел далеко за
пределы института, они широко внедрены в производство. Еще при нашей первой
встрече Патон-старший сказал: "Я хочу жаловаться. Директор Днепропетровского
завода металлических конструкций был в Киеве. Я его просил зайти ко мне в
институт посмотреть на наши работы. Я хотел продемонстрировать нашу сварку
металлоконструкций, чтобы внедрить ее на его заводе, прежде всего
автоматическую сварку под флюсом. Он не нашел времени зайти ко мне и уехал в
Днепропетровск. Вот как наши, советские люди относятся к новому. Внедрение
автоматической сварки дало бы большую экономию металла, ускорило бы
строительство и повысило производительность труда". Отвечаю: "Хорошо, что Вы
мне сказали. Этот директор завода завтра же будет у Вас". Тут же при нем
позвонил секретарю Днепропетровского обкома партии Задионченко. Он был очень
оперативным человеком, быстро понял суть дела и ответил: "Сейчас же ему
позвоню, завтра он будет у Патона". Назавтра директор опять прилетел в Киев.
Мне позвонил довольный Патон и сказал, что этот человек уже был у него, он
все ему показал, и они нашли общий язык.
На меня беседа с Патоном произвела сильнейшее впечатление. Я тут же
продиктовал записку Сталину, в которой сообщил обо всем, что мне рассказал
академик и что я сам увидел, когда ездил к нему в институт, знакомясь с его
работами. В записке
я очень хвалил Патона, восторгался его работами и писал о большом
будущем такого метода работ, как сварка, подчеркивал, что надо форсировать
работы Патона, чтобы поскорее внедрить их в практику наших заводов.
Прошло небольшое время, мне позвонил Сталин и предложил приехать в
Москву. Я сейчас же сел в поезд. Тогда члены Политбюро и ЦК партии не
летали, на это имелся запрет. Запрет появился интересным образом. Как-то
Микоян, как мне рассказывали, поехал в Белоруссию, а там летчики предложили
ему полетать на самолете. Он согласился, полетал, и об этом потом было
написано в газетах. Сталин прочел, что Микоян летал на самолете и летчик при
этом выполнял фигуры высшего пилотажа, и предложил объявить Микояну выговор
за ненужный риск. Была сделана запись в протоколе, запрещавшая членам ЦК
ВКП(б) и секретарям республиканских ЦК летать, это считалось слишком
опасным. Летать мы стали во время войны.
Я очень любил самолеты и часто летал, когда занимал такое положение,
которое Сталина не беспокоило. Летал, когда работал в Киеве в 1928 — 1929
годах. Там служил летчик Дейч. Я приехал в Ржищев, и он меня "угостил"
впервые в жизни полетом на самолете. На меня это произвело сильное
впечатление. Потом я часто летал на "юнкерсах". На "юнкерсе" у нас летал
тогда начальник Военно-Воздушных Сил Красной Армии Баранов32. Впоследствии
он погиб при катастрофе. Это был замечательный человек, ближайший друг
Якира. Во время маневров, когда он прилетел в Киев, разрешил мне полетать на
его самолете. Таким образом, по тем временам я уже был "воздушным волком". А
когда я работал в Москве секретарем МК партии, то полетал даже на
экспериментальном самолете "Сталь-2". На нем я летал вместе с наркомом
Гражданского воздушного флота. Летал я и на дирижабле и тоже с наркомом
гражданского флота. Но, хотя я уже много летал, теперь это было запрещено,
поэтому я из Киева в Москву ездил только поездом.
Когда я приехал в Москву и встретился со Сталиным, то вновь стал
рассказывать о Патоне. Он меня перебил: "Я вас как раз по этому вопросу и
вызвал. Я прочел вашу записку, и мне она очень понравилась. Я полностью
согласен с вами в оценке этих работ и хотел бы еще побеседовать с вами, а
потом поставить этот вопрос в ЦК и записать решение, обязывающее внедрять
сварку. А что за человек Патон? Какая у него воля? Хватит у него сил, если
мы его сделаем уполномоченным Совета Народных Комиссаров и дадим ему
неограниченный мандат по внедрению его
метода сварки в производство? Сможет он заставить бюрократов внедрить
сварку?" Отвечаю: "Насколько я знаю Патона, если ему дадут такой мандат, то
бюрократам не будет никакого спасения. Он заставит их вертеться. Воля у него
пробивная". Тут Сталин сказал мне, чтобы я не возвращался в Киев, пока не
будет вызван Патон и принято решение, дающее ему полномочия организовать
внедрение в производство нового метода сварки. Когда приехал Патон, Сталин
задал ему несколько вопросов и познакомился с ним. Он произвел и на Сталина
тоже очень хорошее впечатление, да иначе и быть не могло: Патон был
внутренне собранным человеком, организованным, ясно и кратко формулировавшим
свои мысли, с волевым лицом и колючими, пронизывающими глазами. Он заставлял
считаться с собой и умел влиять на людей, с которыми встречался. Сталину это
понравилось. Патону выдали упомянутый мандат, и я сейчас же отбыл в Киев.
Еще когда я подробно расспрашивал Патона о возможностях сварки, у меня
родилась мысль использовать его метод для сварки танковых корпусов на
потоке. Я спросил его: "Сможете ли вы варить танковую сталь?" Он задумался:
"Надо изучить. Я не могу сейчас вам ответить. А какова толщина этой брони?"
— "Видимо, до 100 миллиметров". "Сложно, но попробуем. Думаю, удастся".
Теперь я вновь встретился с Патоном, чтобы лучше узнать, какие детали, какие
металлы и какой толщины он может сваривать своим способом. Я надеялся, что
его метод мог быть полезен для сварки танковых корпусов. Ведь война
придвигалась вплотную.
Когда я опять поставил этот вопрос, Патон заметил, что нужно знать
состав стали. Я предложил ему съездить на Харьковский танковый завод.
Сначала это был завод, кажется, Гартмана, а потом он назывался ХПЗ
(Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна), но там уже
производилась новая продукция — изготавливались танки и дизель-моторы. Я
сказал: "Попрошу заводских директоров и парторга (директором там был
Максарев33, парторгом — Епишев34, который сейчас служит начальником
Главного политуправления Советской Армии и Военно-Морского Флота), они вас
познакомят с производством и конструкторами, вы сами изучите производство и
после этого выскажете мне свое мнение". Патон поехал в Харьков, познакомился
с производством танков, затем сообщил, что ему понадобится какое-то время
для размышлений, но уверен, что можно будет организовать автоматическую
сварку танковых корпусов под флюсом. Говорю ему: "Это была бы большая победа
для всей страны и для армии. Большое сделали бы дело".
Патон стал разрабатывать вместе с конструкторами танка и инженерами
этого завода приспособления (как их называют в промышленности: кондукторы),
которыми зажимались детали танка и в которых они сваривались. Забегу
несколько вперед, чтобы закончить свой рассказ о Патоне и его участии в
производстве танков, о его огромном участии в победах, которые были одержаны
Красной Армией, потому что танки действительно начали сваривать, как блины
печь, в результате помощи, оказанной Патоном. Когда вспыхнула война и
события стали развиваться неблагоприятно для нас, а Красная Армия под
ударами врага отступала, в частности к Харькову, мы вынуждены были
эвакуировать харьковскую промышленность на восток. Производство танков
попало из Харькова на Урал. Конструкторское бюро тоже выехало туда. Туда же
отправился и Патон. Там быстро было налажено производство танков на новом
месте. Патон внес большой вклад и в организацию производства боевых машин на
потоке. Это был очень интересный человек, в ту пору уже немолодой и, как
говорили тогда, старорежимный по духу, продукт воспитания в царское время.
В 1943 году я прилетел в Москву по вызову Сталина. Сталин частенько
вызывал меня с фронта для каких-либо бесед. В то же время оказался в Москве
и Патон. Он попросился ко мне на прием. Я его принял, выслушал, и он вручил
мне письмо в адрес ЦК партии. Он писал, что его отец служил при царе
консулом в Италии, кажется, в Генуе. "Когда совершилась революция, — писал
он, — я уже сформировался как человек и, естественно, отнесся к революции
несерьезно. Я считал, что это не полезное для нашей страны явление, и
поэтому был против Октябрьской революции. Но я со своей стороны не
предпринимал никаких контрмер и не участвовал ни в каких антисоветских
организациях. Если так можно выразиться, я ожидал, что эта власть не
продержится долго, она развалится, потому что она бесперспективна и
бесплодна. Шло время. Я видел, как время испытывало власть и что власть
держалась. Потом власть стала крепнуть, показала свои организационные
способности, показала направленность действий, которая мне импонировала. Мне
нравилось то, что делала советская власть. С каждым годом притягательное
действие советской власти все больше и больше охватывало меня. Я начал лучше
работать и стал как бы сливаться с той сущностью, которая создавалась
советской властью. Но я все-таки не забывал, как я относился к ней в первые
дни революции, и поэтому считал, что не имею права на какое-то
покровительство со стороны советской власти или на какое-то особое доверие
ко мне. Я продолжал честно трудиться на том участке, где работал. Тут
началась война, и я был привлечен к строительству танков. Считаю, что я внес
большой вклад в оборону нашей страны, организовал поточное производство
танковых корпусов, внедрил автоматическую сварку под флюсом по своему
способу. Сейчас я уже давно за советскую власть. Теперь я чувствую, что имею
моральное право обратиться к партии с просьбой, чтобы она приняла меня в
свои ряды. Поэтому я пишу это письмо и прилагаю к этому письму в Центральный
Комитет заявление о приеме в партию. Прошу поддержать меня, я хотел бы
теперь быть партийным человеком".
Мне это письмо не только понравилось, оно тронуло меня, потому что
Патон был человеком, скупым на слова. Я чувствовал его глубокую искренность
в признании советской власти как власти народа, признании Коммунистической
партии как организатора побед над врагом. Мне очень понравилось такое
желание Патона — политически оформить свое участие в этой великой борьбе
против фашистской Германии, став членом нашей партии. Я взял его документы и
сказал, что убежден в том, что он будет принят в ряды ВКП(б). "Доложу
товарищу Сталину, и Вы узнаете решение Центрального Комитета". Не помню,
через сколько времени я встретился со Сталиным, но все рассказал ему и
передал эти документы. Сталин тоже был взволнован, а он редко выдавал свое
волнение, и сказал: "Ну, вот и решился Патон, он заслуживает всяческого
уважения". И сейчас же предложил сформулировать такое решение: "Принять
товарища Патона в партию без кандидатского стажа".
В то время, когда принимали Патона в партию, существовал порядок,
согласно которому лица, вышедшие из буржуазной или интеллигентской среды,
должны были обязательно при вступлении в ряды партии иметь испытательный
кандидатский срок, который длился два года. Но к Патону это, в порядке
исключения, не было применено. Ввиду особых его заслуг перед Родиной и
партией в члены партии он был принят сразу. Мне это было очень приятно.
Во-первых, я радовался за Патона и за страну, за то дело, которое сделал
Патон для нашей страны и армии. Во-вторых, мне было приятно, что на мою долю
выпало познакомиться с ним, понять его роль и привлечь к такому большому
делу, как производство танков. После войны Патон вернулся к деятельности в
Академии наук Украины, стал ее вице-президентом и продолжал свое дело так же
плодотворно, как делал это во время войны и до войны.
Когда нас всех поразило несчастье, несчастье и для Украины, и для
науки, — скончался Президент АН УССР Богомолец, которого все очень уважали,
— встал вопрос о том, кто будет теперь президентом? Мне передавали, что
ученые Украины взволновались. Это вызывалось тем, что многие из них
полагали, что ЦК КП(б)У будет рекомендовать как раз Патона. Зная, с каким
уважением я относился к Патону, думали, что эта кандидатура будет без
сомнения названа. Тут следует сказать, что в АН УССР к Патону относились
по-разному. Считаю, что абсолютное большинство ученых относилось к нему с
большим уважением именно как к ученому. Но все очень боялись его характера и
поэтому страшились того, что он станет президентом Академии. Все знали его
волю, нетерпимость к пустословию, конкретность в делах. У него была просто
пробивная воля. До моего слуха дошли рассуждения, что если президентом будет
Патон, потому что его поддерживает Хрущев, то он поразгоняет и то, и другое,
и третье, превратит Академию наук в экспериментальные мастерские. То есть
обвиняли его в излишнем практицизме. Да, это был именно такой человек,
который хорошо умел ставить научные знания на службу дела. Он не терпел
отвлеченных разговоров и бесплодного словоблудия под маркой учености.
Действительно, для таких людей он мог быть грозой.
Мы все же учли такое отношение к нему, и поэтому у нас не возникла идея
рекомендовать его президентом. Надо было бы "нажимать", что при голосовании
встречено было бы плохо. Да и Патон сам к тому не стремился. Он был поглощен
своим делом и институтом, которым руководил. Сейчас этот институт известен
не только в нашей стране, он занял в мировой науке по сварке металлов
довольно высокое положение.
Я вспомнил еще один эпизод, который дает наилучшее представление о
Патоне. Когда я работал на Украине, ко мне пришел заведующий отделом
пропаганды Коммунистической партии Украины с жалобой на Патона. Он сказал,
что Патон выражает неуважение к Центральному Комитету, и он возмущен его
поведением. Зная мое отношение к Патону, он решил мне это сказать. Я спросил
его: "Что же Патон конкретно сделал? Что вызывает ваше недовольство?"
— Я собрал совещание ученых, пригласил и Патона. Патон посидел
какое-то время, а потом встал и ушел.
Я говорю: "Если Патон ушел, то надо еще посмотреть, в чем дело. По
какому вопросу Вы проводили совещание?"
— По вопросам идеологической работы.
— А зачем Вы пригласили на это совещание академика Патона? Он не имеет
никакого отношения к этому вопросу. Он сидел там просто как украшение. Вам
нужен был академик, вот Вы и пригласили его вместе с другими. Зачем?
В этих действиях виден сам Патон, его характер. Когда он увидел, что к
вопросу, который обсуждается, он не имеет никакого отношения и что там сидит
много народа и теряет время попусту, он взял да и ушел. А что ему оставалось
делать? Он должен был бы выругать тех, кто его вызвал, но он этого не
сделал, а просто ушел. Совершенно правильно поступил. Надо сделать верный
вывод и, созывая совещания, вызывать только тех людей, которые
непосредственно имеют отношение к обсуждаемому вопросу. Тогда люди будут
заинтересованы, будут активно принимать участие в обсуждении, не возмущаться
теми, кто организует подобные совещания. Патон так выразил свой протест
против того, что его вызвали на совещание, которое его не интересует. Он
взял и ушел, проголосовав, как говорится, ногами, а Вы должны сделать вывод
своими мозгами и в будущем не позволять подобного не только в отношении
Патона. Нужно беречь каждого человека, тем более ученых, специалистов. Их
надо вызывать в крайнем случае и вызывать тогда, когда они нужны на
совещании, когда обсуждается или его вопрос, или вопрос, к которому он имеет
отношение.
После смерти Патона институтом руководит, причем успешно, его сын
Борис, который сейчас является Президентом АН УССР.
Когда Патон умер, заканчивалось строительство в Киеве нового моста
через Днепр. Это был самый большой мост в Киеве. Он цельносварной. Патон
добивался этого, и я его поддержал, чтобы была принята цельносварная
конструкция. Он был техническим руководителем по сварке моста. Я в то время
приехал по какому-то делу на Украину. Украинцы носились с идеей присвоить
этому мосту мое имя. Меня это удивило, особенно потому, что к тому времени у
нас уже было принято решение запретить присваивать предприятиям,
учреждениям, колхозам и пр. имена руководителей партии и правительства,
находящихся в здравии. И даже ряд почетных имен, которые были присвоены
раньше, мы специальным решением сняли. Как я в шутку говорил тогда, лишили
всех прав и состояния этих людей, которые "нахапали" себе фабрики, заводы и
города. Нездоровое даже было такое соревнование, чье имя будет присвоено
большему количеству предприятий или колхозов. Это дикая вещь! При Ленине
этого, по-моему, еще не было. Потом иногда присваивалось имя здравствующего
Буденного (как героя Гражданской войны). Присваивались также имена умерших в
память их добрых дел, которые они совершили для партии, ради народа.
Я спросил украинцев: "Зачем вы хотите присвоить мое имя мосту? Это
прямое нарушение решения ЦК. Я против, тем более что сам был инициатором
вынесения такого решения. Неужели вы не понимаете, в какое положение меня
ставите? Прошу вас
никуда не вылезать с предложениями такого характера. И зачем долго
искать, кто более достоин, чтобы его имя было присвоено этому сооружению?
Вот академик Патон. Прошу, внесите именно такое предложение, и правительство
утвердит его". Так мосту было присвоено имя Патона. И сейчас этот мост, как
говорится, живет и здравствует, а люди, проезжая по нему, вспоминают добрым
словом его создателя академика Патона.
1 Тбилиси именовался Тифлисом до 1936 года.
2 МАЛЫШЕВ В.А. (1902-1957) — сын учителя, рабочий, член ВКП(б) с 1926
г., с 1934 г. на инженерно-конструкторской работе, с 1939 г. нарком тяжелого
машиностроения, в 1940-1944 гг. заместитель Председателя Совнаркома СССР, в
1941-1956 гг. нарком танковой промышленности, министр транспортного
машиностроения, министр судостроения, министр транспортного и тяжелого
машиностроения, министр среднего машиностроения, в 1947-1956 гг. заместитель
Председателя Совета Министров СССР, член ЦК партии с 1939 г., в 1952-1953
гг. член Президиума ЦК КПСС.
3 КУЛИК Г.И. (1890-1950) — участник Гражданской войны в составе 1-й
Конной армии, далее занимал ряд высоких должностей, член ЦК ВКП(б) в
1939-1942 гг., с 1939г. начальник Главного артиллерийского управления.
Маршал Советского Союза и Герой Советского Союза с 1940 г., в марте 1942 г.
был понижен в звании до генерал-майора, командовал рядом армий. Был
расстрелян по необоснованному обвинению в измене.
4 ЖЕМЧУЖИНА П.С. (Карпович) (1897-1970) — в 1936-1937 гг. начальник
Главного управления парфюмерной, косметической, синтетической и мыловаренной
промышленности Наркомпищепрома СССР, потом зам. наркома пищепрома и нарком
рыбной промышленности, с 1939 г. начальник Главного управления текстильной
промышленности. В 1949 г. осуждена к ссылке, в 1953 г. реабилитирована.
5 ФРИНОВСКИЙ М.П. (1898-1940)--чекисте 1919 г., с 1930 г. председатель
ГПУ Азербайджана, с 1933 г. начальник Главного управления погранохраны ОГПУ,
с 1936 г. зам. наркома внутренних дел СССР и с 1937 г. первый его
заместитель, с 1938 г. нарком Военно-Морского Флота СССР, в 1939 г.
арестован, потом расстрелян.
6 КОБУЛОВ Б.З. (1904-1953)--чекисте 1922 г., с 1938 г. зам. наркома
внутренних дел СССР, с 1943 г. — зам. наркома госбезопасности СССР, в 1953
г. первый зам. министра внутренних дел СССР. Расстрелян по одному делу с
Берией Л.П.
7 Войсками МВО тогда командовал командарм 1-го ранга (с 1935 г.) БЕЛОВ
И.П. (1893-1938 гг.), член Военного совета при народном комиссаре обороны
СССР, один из героев Гражданской войны и видный строитель РККА.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
8 ЛУКАШОВ П.В.
9 БАДАЕВ А.Е. (1883-1951)--член РСДРП с 1904 г., участник
революционного движения, депутат IV Государственной думы. С 1921 г. работал
в потребкооперации, в 1937-1938 гг. нарком пищевой промышленности РСФСР, в
1938-1943 гг. председатель Президиума Верховного Совета РСФСР.
10 ВАСИЛЬКОВСКИЙ Г.
11 АГРАНОВ Я.С. (1893-1938) являлся тогда секретарем Малого Совнаркома
— постоянной комиссии Совнаркома для предварительного рассмотрения
правительственных вопросов. При Ленине В.И. этот орган функционировал с 23
января (5 февраля) 1918 года. С 1919 г. Агранов --сотрудник ВЧК-- ГПУ --
НКВД, с 1934 г. первый заместитель наркома внутренних дел. Последняя
должность — начальник Саратовского управления НКВД.
12 САРКИСЯН С.А. (1898-1937)--член РСДРП с 1917 г., затем на партийной
и хозяйственной работе, в 1933-1937 гг. — 1-й секретарь Донецкого обкома
КП(б)У, с 1933 г. член Политбюро ЦК КП(б)У. Репрессирован, реабилитирован
посмертно.
13 ЧЕРНЯВСКИЙ В.И. (1893-1939) — член РСДРП с 1911 г., участник
Гражданской войны на Украине, партработник в Киеве, Полтаве, Виннице,
Днепропетровске, Одессе, с 1930 г. секретарь ЦК КП(б)У, до 1937 г. кандидат
в члены Политбюро ЦК КП(б)У. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
14 КОГАН Е.С. (1886-1937) — из мещан, член РСДРП с 1907 г., в 1918 г.
секретарь Самарского губкома РКП(б), далее на ответственной партийной и
преподавательской работе, в 1930-1936 гг. секретарь Московского комитета
ВКП(б), член Центральной ревизионной комиссии с 1934 года. Репрессирована.
Реабилитирована посмертно.
15 СОЙФЕР Я.Г. --член РСДРП с 1907 г., после 1917 г. занимал различные
административные и партийные посты.
16 СЕДЕЛЬНИКОВ А.И. (1894-1937)--член РКП(б) с 1918 г., секретарь
Тульского обкома ВКП(б) и с 1930 г. член Бюро МК ВКП(б), перед
репрессированном работал управляющим трестом в Куйбышевской области.
Реабилитирован посмертно.
17 ФИЛАТОВ Н.А. (1891-1941)--член РСДРП с 1912 г. до 1938 г., после
1917 г. на партийно-административной работе, в 1930-1934 гг. секретарь
райкома ВКП(б) в Москве, с 1934 по 1937 г. председатель Мособлисполкома.
18 БЕНЕШ Э. (1884-1948) — в 1918-1935 гг. министр иностранных дел
Чехословакии, далее до 1938 г. и с 1946 г. ее президент.
19 КАЛЕДИН A.M. (1861-1918) — генерал от кавалерии с 1916 г., атаман
Донского казачьего войска и лидер восстания на Дону после Октябрьской
революции. Окончил жизнь самоубийством.
20 СВАНИДЗЕ А.С. (1886-1
...Закладка в соц.сетях
