Жанр: Мемуары
Автобиография 1. Шутить и говорить я начала одновременно
...и наконец произнес каким-то
торжественным тоном:
- Я ставлю тебе пятерку.
Шум пронесся по классу. Произошло прямо-таки историческое событие, ничего
подобного в школе никогда не случалось, и данное событие осенило славой не
только меня лично, но и весь наш класс. Вся школа сбегалась посмотреть на
диковину, умудрившуюся получить пятерку у географического монстра, вавельского
дракона [{ 18 } - Легендарное чудовище, по преданию обитавшее в пещере под
Вавелем, краковским замком.]. Я искренне недоумевала: да что же произошло? Ведь
прямо скажем, ничего особенного, а тем более выдающегося не совершила, чему уж
так удивляться? Только потом поняла, в чем дело.
Учитель географии ставил карты во главу угла, и несчастному жутко не повезло.
Ему попались ученики, совершенно в них не разбиравшиеся. Бедняга из себя
выходил, все нервы истрепал, может, и на печени с селезенкой сказались вечные
стрессы, а его ученики все, как один, елозили носами по огромной, во всю стену,
карте Польши, будучи не в состоянии показать, где Карпаты, а где побережье
Балтики. Я сама это видела собственными глазами и не верила, что такое вообще
возможно. Впрочем, все объяснялось, по всей вероятности, тем, что в период
оккупации у детей просто не было возможности поднатореть в географии, особенно
здесь, на бывших немецких землях. Да и вообще не у всех были дома карты и
атласы. И отцы, мечтавшие о путешествиях. Кажется, я пролила бальзам на
израненное сердце нашего географа.
Тот же самый учитель географии организовал экскурсию по родному краю для учениц
нашей гимназии (тогда гимназии делились на мужские и женские), и этой экскурсии,
во всяком случае, отдельных ее фрагментов мне не забыть до самой смерти.
Предполагалось, что экскурсия будет дешевая, и она действительно была такой. С
нас собрали по двести злотых с носа - это на старые-то деньги! После обмена
сумма равнялась 6 (шести) злотым, и не было среди учениц такой, которая не
смогла бы заплатить этой суммы. А учились в нашей школе в основном девочки из
силезской провинции, они в жизни нигде дальше Бытома не бывали и ничего не
видели. Да и куда они могли ездить во время войны, которая тянулась шесть долгих
лет? Экскурсия распахнула перед нами двери в широкий мир.
С энтузиазмом записалась я на эту поездку в жажде новых впечатлений, не
представляя, что нас ждет. Езус-Мария!
Состав нашей туристической группы был следующим: двести девиц в возрасте от
десяти до семнадцати лет, пятеро местных парней, в чьи обязанности входило
носить котлы и прочий общий багаж, и он, учитель географии. Один-единственный на
всю эту разношерстную бабью группу. Мужественный человек! А может, немного
чокнутый? Энтузиаст, свихнувшийся на своей географии?
Не помню, кто готовил пищу в котлах на всю ораву. Может, те самые парни под
руководством педагога? Впрочем, блюда отличались идеальной простотой, супы да
каши. Железная дорога выделила для нас товарные вагоны, в которых вдоль стен
тянулись твердые и узкие лавки. На две недели теплушки стали нашим домом. Сельди
в бочке или сардины в банке наверняка чувствовали себя так же, как и мы,
стиснутые в вагонах, с той лишь разницей, что рыбок утрамбовали после смерти.
И все-таки... Неизбалованная молодежь в этом возрасте вынесет многое, а
экскурсия получилась просто прекрасная! Мы побывали в Величке, Освенциме,
Кракове и Закопане, исходили горы. Да, я видела Освенцим сразу после войны,
отдавала себе полный отчет в том, что вижу, и больше уже никогда не хотела
видеть такое. Это не забывается.
В поездке с нами не цацкались. В соляные копи Велички мы спускались вниз пешком
по винтовым лестницам. Все вниз и вниз, лестница вьется бесконечно, и уже на
полпути мы стали сомневаться, есть ли тут вообще дно и кончится ли когда-нибудь
этот спуск. Опять же не собираюсь описывать известные всем соляные копи, скажу
лишь, что Величка одновременно вызывала восхищение и внушала ужас, ни на что не
похожее сочетание сказочного дворца и мрачных казематов. Наверх, к счастью, нас
подняли на лифте.
Начиная с Кракова наши "спальные" вагоны ставили на запасные пути. Обычно
главной проблемой была вода, от вокзала мы, как правило, стояли далеко, и
таскать воду легальным путем, в обход отделявших нас от вокзала составов было
просто немыслимо. Кто бы стал бегать по два километра в одну сторону, а потом
обратно? Ясное дело, мы выбирали прямой путь, пролезая под вагонами. Наш строгий
учитель орал на нас, как раненый бизон, грозил страшными карами, запрещал
пролезать под вагонами, но был человеком разумным и трезво смотрел на вещи.
- Не смейте лезть под вагоны! - несся вдоль составов его голос. - Категорически
запрещаю!!! Если какую дуру застукаю, ноги из задницы повыдергиваю! А если поезд
внезапно двинется, немедленно ложиться ничком вдоль рельсов! Лежать и не
двигаться! Дошло, ослицы? И если какая идиотка попытается бежать или хоть голову
подымет - пусть лучше мне потом на глаза не показывается!
Путешествие под вагонами с чайниками, бутылками, котелками и прочей посудой в
руках, особенно на обратном пути, с водой, было весьма затруднительным. Мы с
тревогой посматривали на бесконечные товарные составы - не собирается ли какой
двинуться, и самым приятным зрелищем было отсутствие паровоза. Бог нас миловал,
ни одну не застукал под колесами внезапно двинувшийся поезд. Хотя, если честно,
нас по дурости больше пугала перспектива уехать на внезапно двинувшемся чужом
пассажирском поезде, который мы преодолевали поверху, поднимаясь на площадки.
Своего учителя мы смертельно боялись, благодаря чему он навел среди нас весьма
жесткую дисциплину. Во всех областях, в том числе и по отношению к живой
природе. Как-то, возвратясь с водой к своей теплушке, я уже издали услышала
громовые раскаты голоса нашего грозного педагога, кого-то распекавшего со
свойственной ему энергией и страстностью. Девчонки ломали руки, заливались
слезами и в ужасе перешептывались:
- Он ее убьет! Убьет!
И в самом деле, в кругу переполошившихся туристок не помнивший себя от ярости
педагог тряс одну из них за плечи с такой силой, что у той голова моталась из
стороны в сторону, и поносил ее нехорошими словами. Она хуже преступников, воров
и убийц, а также варваров и вандалов вместе взятых! Оказывается, несчастная
сорвала ветку цветущего кустарника.
Немного успокоившись, защитник природы, словно предвидевший грядущую
экологическую катастрофу, заявил нам:
- Вас здесь двести штук. Если каждая сорвет хоть по одной веточке с куста, что
от него останется? Слушайте все и запомните раз и навсегда: если эти мои слова
не дойдут до какой-нибудь тупицы, за один сорванный листочек отправлю ее домой!
Если учесть, что спали мы на твердых полках товарного вагона, мерзли пострашному
(в горах майские ночи холодные), гоняли нас по маршрутам безжалостно,
питались Бог весть как, сами мыли посуду в студеной воде, ею же мылись... Если
учесть все эти спартанские условия нашего существования в походе, угроза
отправить домой могла произвести обратное действие, надежда избавиться от
мытарств могла показаться счастьем, а ведь ничуть не бывало! Она казалась нам
таким наказанием, от которого волосы на голове вставали дыбом. До конца
экскурсии ни одна из нас не посмела сорвать даже травинки.
От Кузниц учитель устроил нам пеший переход. Мы шли с рюкзаками, в которых
каждая, кроме личных вещей, несла и недельный сухой паек. На Каспровы Верх мы
поднялись на фуникулере, а затем всю нашу ораву географ вывел к старой турбазе
на Хале Гонсеницовой.
Спуск с нее запомнился мне на всю жизнь. Как я уже сказала, стоял май. На
склонах гор еще сохранились большие пласты снега, и один из них нам очень
пригодился при спуске. Ведь спускаться с горы неимоверно тяжело, я как-то
сползла и дальнейшее наблюдала снизу.
Пример подал сам учитель, не знаю уж, чем он думал. Сел на снег и скатился как
на санках. Был он в крепких лыжных брюках и съехал как-то профессионально,
видимо, имел навык. Но ведь мог бы уже узнать своих ослиц и тупиц! Девчонкам я
не удивлялась, спускаться с рюкзаком за спиной по скользкому снегу было жутко
тяжело, только что я сама это испытала. Естественно, съехать вот так, как
учитель, на заднице - одно удовольствие!
С визгом и писком одна за другой покатились они с горы, а редко кто из них был в
брюках. В те времена девицам было положено носить юбки, так что снег понабивался
куда только было можно. Некоторые из туристок прекращали забаву на полпути,
другие же и хотели бы, да не могли этого сделать и съезжали вниз уже форменными
снежными бабами.
Одна расторопная девица завернулась в пластиковый дождевик, которые только что
вошли в моду, и со свистом понеслась вниз. Внизу же снежный пласт заканчивался
нагромождением громадных валунов и каменной россыпью.
Учитель стоял внизу и вне себя орал на все горы:
- Ты что делаешь, кретинка? Убьешься! Да тормози же, корова! Хлопцы, ловите ее!
Девица в дождевике мчалась вниз с обезумевшим видом, рассекая воздух, как
ракета, и вопя от страха. Она явно потеряла голову и затормозить при всем
желании не могла.
Пятеро наших парней побросали котлы и кинулись ей наперерез. Перехватили
туристку, крепко вцепившись в нее, но остановить мчавшуюся на бешеной скорости
ракету не сумели, как ни упирались в снег каблуками своих лыжных ботинок.
Живописная группа катилась прямо на камни, правда, уже не с такой скоростью и в
конце концов как-то остановилась. Спасенная от неминуемой смерти девица
поднялась на ноги целая и невредимая, чего нельзя было сказать о ее плаще: сзади
виднелась огромная дыра.
До сих пор не понимаю, как же получилось, что при всех таких превратностях
судьбы и катаклизмах ни с одной из нас не только не произошло никакого
несчастья, но даже никто не заболел. Никаких травм, даже простуд! Видимо, судьба
берегла энтузиаста учителя и его подопечных.
Вернувшись с памятной экскурсии, я, неожиданно для себя, очень укрепила
здоровье. А моя мать в это же самое время разрушила свое.
В моем случае помогла жара. Жара наступила еще в конце весны. Бытом, как я уже
говорила, Силезия, ее промышленный регион. Из школы я возвращалась потная,
взопревшая, вся разукрашенная темными пятнами и потеками, и сразу же лезла под
душ. Теплой водой смывала с себя жирную сажу, грязь и пот, а потом для
охлаждения окатывалась холодной. Одно удовольствие! Вечером процедура
повторялась. И я настолько привыкла к холодным обливаниям, что без них уже не
представляла купанья и дня не могла прожить. Лет пять обливалась холодной водой,
тем самым исправляя идиотское воспитание в детстве с вечным кутаньем и
перегревами. С тех пор до сегодняшнего дня я болела всего три раза, раз и
навсегда избавившись от гриппов, ангин и простуд. Случалось мне жестоко страдать
от холода - и не заболеть.
А моя мать в это же время умудрилась сделать нечто совершенно противоположное.
Как я уже не раз упоминала, она чрезвычайно любила мороженое и могла есть его в
чудовищных количествах. С Люциной и одним знакомым они отправились в кафе. Мать,
естественно, потребовала мороженого. Люпина принялась заказывать ей порции одну
за другой, наконец взбунтовалась и заявила, что не намерена разоряться из-за
непомерных аппетитов сестры. Тогда мороженое для матери стал заказывать
знакомый. Не могу понять, ведь взрослые же люди, как могли допустить такое? У
всех троих случилось умственное затмение? Или просто было интересно, сколько
мать в состоянии съесть? Наконец она угомонилась, почувствовав жуткую боль в
горле. Воспалились миндалины и гайморова полость. Хроническое воспаление
тянулось за матерью всю жизнь. Никогда больше она уже не могла есть мороженого.
( Позже, когда мы уже жили в Варшаве...)
Позже, когда мы уже жили в Варшаве, я неоднократно бывала у Люпины, оставшейся в
Силезии. Поселилась она в Катовицах, в сорок пятом, и занялась культурой. Много
времени отдавала она общественной работе с молодежью, занималась журналистикой,
работала в редакции Польского радио.
Как известно, на Возвращенных землях Польское радио начиналось с нуля, и условия
работы на нем были чрезвычайно примитивными. Многие передачи не записывались на
пленку, шли прямо в эфир, например, трансляции всевозможных праздников и важных
государственных мероприятий. Это приводило нередко к весьма забавным эффектам.
Вот один из них. Головой ручаюсь, то, о чем сейчас расскажу, - чистая правда.
Открывая один из первых "Маршей мира", высокий партийный деятель произнес в
микрофон на местном диалекте польского:
- Граждане и гражданки! Товарищи и товарки! Вы отправляетесь в этот осенний
поход в честь Тадеуша Костюшки, который вместе с советской армией побил
гитлеровского гада в битве под Грюнвальдом! [{ 19 } - Тадеуш Костюшко (1746 -
1817) - национальный герой Польши, вождь восстания 1794 г. В битве под
Грюнвальдом (1410 г.) совместные польские, русские и литовские полки разгромили
крестоносцев.]
Многие, в том числе и Люцина, по свежим следам записали текст выступления, и я
его столько раз повторяла знакомым, что до сих пор помню дословно.
Или вот еще. Заканчивая первомайское выступление, оратор взволнованно
воскликнул:
- А теперь разрешите мне провозгласить здравицу...
И из микрофона сначала оглушительно разнеслось над площадью:
- Бе-е-е!
А потом не менее оглушительная ругань предыдущего оратора:
- Пошла прочь, холера! Вон отсюда!
Легко догадаться, что к микрофону получила доступ одна из овец, пасшихся
поблизости.
В Бытоме во время предвыборной камлании огромную витрину аптеки на центральной
площади украсили три портрета кандидатов: Гомулки, Циранкевича и ОсубкиМоравского.
А под ними осталась на виду красочная аптечная надпись крупными
буквами: СВЕЖИЕ ПИЯВКИ. Весь город сбегался посмотреть на необычное зрелище.
Правда, аптеку на следующий же день прикрыли, а ее владельца увели в наручниках.
А ведь он не нарочно остроумничал, просто портреты государственных деятелей
опирались на бутыли со свежими пиявками, и подпись рекламировала их, а вовсе не
уважаемых кандидатов. Пиявки сочли недостаточно декоративными, прикрыли
портретами, а о подписи просто забыли. Чем же виноват владелец аптеки?
Другим зрелищным моментом в Бытоме, не столь рискованным политически, был
бриллиант, выставленный в витрине ювелирного магазина. Опять же весь город
сбегался любоваться на него, и я тоже. Бриллиант лежал на черном бархате. Не
знаю, сколько уж в нем было каратов, но в диаметре он достигал не меньше
сантиметра, а возможно, и больше. Стоил он полмиллиона злотых. Не знаю, на что
сбегались смотреть: на драгоценность или бешеную цену.
Вообще-то в Бытоме у меня были очень неплохие бытовые условия. Впервые в моем
распоряжении оказалась отдельная комната. Правда, мне часто приходилось делить
ее с Люциной, которая то и дело наезжала к нам из Катовиц. Но уж лучше делить с
кем-то свою комнату, чем вовсе не иметь ее. У меня было пианино, на котором я
как-то сразу стала играть. Это вовсе не означало, что на меня снизошло
музыкальное озарение или во мне вдруг прорезался талант. Ничего подобного, попрежнему
мой слух ничем не отличался от того, каким мог обладать первый
встречный пень, но действовали зрительная память и чувство ритма. Мне наняли
учительницу музыки, она проверила мой слух, убедилась в отсутствии оного и с
большой неохотой взялась за сизифов труд. И вскоре с изумлением принялась
допытываться у меня, почему я скрыла от нее, что уже училась музыке. Так и не
поверила, что с фортепианной клавиатурой я имела дело лишь в годовалом возрасте,
когда весело бегала в ботиночках по клавишам раскрытого рояля тети Яди.
Теперь я моментально запомнила ноты, соотнесла их с клавишами на инструменте.
Запомнить зрительно, по какой клавише надо ударить, для меня не составляло
проблемы, а ритм получался сам собой. Таким вот оригинальным образом я за три
месяца прошла годовой курс обучения и была счастлива, но продолжить музыкальное
образование у меня уже никогда больше не было возможности.
В Бытоме я первый раз была в опере, на "Травиате". До войны меня в оперу не
водили. Помню, какое огромное впечатление произвело на меня и посещение первого
настоящего кинотеатра, огромного, роскошного, совсем не пострадавшего от войны и
ярко освещенного. Прямо явление из какого-то другого мира!
Закончив в Бытоме учебный год, я на каникулы поехала в родной Груец. Родители
остались в Бытоме, я должна была туда вернуться в школу, но судьба распорядилась
иначе.
В Груйце жили теперь только Тереса с бабушкой, дедушка умер. На каникулах я,
желая подзаработать немного денег, стала работать продавщицей.
Предприимчивыми людьми были наши многолетние соседа по дому. Те самые, которые
во время войны организовали производство порошка для выпечки "Альма". Правда,
это предприятие давно лопнуло, но сразу же после войны соседка открыла магазин и
взяла меня к себе продавщицей.
Магазин был продовольственным с самым широким и разнообразным ассортиментом.
Продавалось в нем даже мороженое, тоже собственного производства. Изготовляли
его с помощью примитивной машинки (тогда еще не было технического прогресса), и
для того чтобы долгие часы крутить ручку чертовой машинки, специально нанимали
сильного парня. Машинка состояла из двух частей. Металлический цилиндр,
наполненный массой, которая потом превращалась в мороженое, помещался в стальную
емкость с ручкой и крутящимся механизмом. Емкость наполнялась смесью льда с
солью. От долгого кручения обе части машинки основательно смерзались, и для
того, чтобы достать внутренний цилиндр с мороженым, весь агрегат приходилось
долго катать по полу, пока обе его части не отделялись друг от друга. Как-то мы
с парнем совсем измучились, катая проклятую машинку по тротуару у нашего
магазина, и, возможно, немного переусердствовали. Когда извлекли наконец
цилиндр, оказалось, что в него проникла замораживающая субстанция с солью. От
прибавления соли клубничное мороженое на сметане с сахаром превратилось в
продукт несъедобный. Срочно пришлось изготовлять следующую порцию. Мы же с
парнем вдвоем съели испорченное мороженое, сняв с него верхний слой. В середину
соль не проникла, и мы смогли оценить, чего лишились клиенты.
Для меня работа в магазине была жизненной школой. В торговые дни я подавала
посетителям водку из-под прилавка, ее можно было выпить на месте, в магазине
стоял столик и три стула. Как-то три мужика, совершив какую-то сделку, обмыли
ее, выпив пол-литра и закусив колбасой с огурцом. А потом один из них сказал
мне:
- Ну, паненка, была не была...
Я смотрела на него как баран на новые ворота, не понимая, чего он хочет. Второй
оказался сообразительней:
- Э, да эта паненка совсем молодая, не понимает. Рассчитаться мы хотим.
За месяц я заработала достаточно денег, чтобы осуществить свою мечту - поехать в
молодежный лагерь к морю. Деньги заработала, а разрешение от матери получила
хитростью, если, конечно, это можно назвать разрешением. Зная, что она запретит
мне ехать к морю одной, я просто отправила в Бытом телеграмму с сообщением, что
еду в лагерь, и, не дожидаясь ответа, поехала. Тереса не возражала. Среди
отъезжающих были ее знакомые, взрослые девушки, и она поручила им присматривать
за мной. В лагере я была самой младшей, потому что это, собственно, был
студенческий лагерь. Мне необыкновенно повезло. В лагере у меня на лице вскочил
жуткий чирей, а те самые Тересины знакомые оказались медичками, будущими
врачами. С большим усердием, всем здоровым коллективом, занялись они моим чирьем
и ликвидировали его ко всеобщему восторгу.
Времена были еще довольно смутные, и перед домом, в котором размещался
молодежно-студенческий лагерь, выставляли часовых на ночь. Часовой стоял с
ружьем, самым что ни на есть настоящим и заряженным боевым патроном. Сменялись
часовые каждые четыре часа. Я стояла восемь часов, лишь бы мне потом дали разок
выстрелить. Очень хотелось попробовать! Заслужила, мне разрешили. Я выстрелила в
лесочке в небо и сразу поняла, что такое отдача. Ударило и в самом деле сильно,
но без ущерба для здоровья, потому что меня предупредили и я изо всей силы
прижимала приклад к плечу.
Других развлечений в общем-то не было, да мне они и не требовались, вполне
хватало моря. Оно восхитило и очаровало меня с первого взгляда, потом я уже
каждый год старалась побывать у моря. Я не простудилась, не утонула, не сгорела
на солнце и вообще была такой рассудительной, что самой становилось противно.
Через две недели я вернулась, живая и здоровая, и Дарек, Боженкин ухажер, научил
меня водить мотоцикл, о чем я давно мечтала.
А после этих каникул мы наконец вернулись в Варшаву.
( Моя мать отличалась особым талантом...)
Моя мать отличалась особым талантом зудеть и допекать. Силезию она терпеть не
могла и с самого начала поедом ела отца, требуя, чтобы он переселился в Варшаву.
В глубине души я целиком и полностью разделяла ее стремление. Отец наконец
поддался на уговоры, вылез из кожи вон и сделал невозможное. В кратчайшие сроки
поставил на ноги бухгалтерское дело в Бытоме и добился перевода в Варшаву.
Думаю, нет необходимости описывать положение с жильем в столице в первые
послевоенные годы. Отцу гарантировали работу, но не крышу над головой. Над нами
сжалилась кузина, одна из внучек моей прабабушки, и уступила нам на время свою
комнатушку, переселившись к матери и сестрам, жившим этажом ниже в том же доме.
Дом № 140 по улице Пулавской до войны был больницей, и мы заняли в нем
"сепаратку", палату на одного пациента с площадью в семь с половиной квадратных
метров. В нее входили прямо из длинного больничного коридора. Зато прямо в
комнате находились кран с раковиной, да и обставлена она была просто роскошно:
широкая кровать с тумбочкой, маленький столик и стул, небольшой одежный шкаф и
так называемая "коза" - железная печь с выведенной в окно трубой [{ 20 } -
Аналог нашей "буржуйки".]. Мы с матерью спали на кровати, а отец на ночь
расставлял себе на оставшемся у двери свободном пространстве раскладушку, тем
самым блокируя вход в комнату, так что никакой злоумышленник уже никак не смог
бы к нам забраться.
Переехав в Варшаву, мать впервые в жизни поступила на работу - секретаршей в
какое-то учреждение - и выдержала там три месяца. Видимо, это был так называемый
испытательный срок. По истечении его она решительно заявила: не позволит, чтобы
всякие командовали ею. Всяким был, видимо, директор, секретаршей которого она
должна была работать. В общем, эту работу мать бросила с легким сердцем, на
другую устроиться не пыталась и напрочь отказалась от попыток зарабатывать на
жизнь, предоставив это отцу.
И тем не менее этих трех месяцев оказалось достаточно, чтобы ввести в
заблуждение мою школьную учительницу французского языка (в варшавской гимназии у
меня иностранным стал французский). Француженка задала нам задание: "Мой день с
утра до вечера". Пожалуйста, с утра так с утра. Меня вызвали, я встала и начала
описывать свой день. Просыпаюсь я, значит, утром, и родители подают мне в
постель завтрак. Это обстоятельство чрезвычайно шокировало нашу импульсивную
учительницу, и, не дав мне договорить, она принялась читать мораль. Прервала на
полуфразе, потому что я собиралась пояснить: когда мы все втроем утром
собираемся выйти из дому и родители встают, для меня на полу уже не остается
места, и я вынуждена оставаться в кровати. Завтракаем же мы все втроем на
тумбочке у меня над головой.
Отчитав меня, француженка велела продолжать и, не веря своим ушам, слушала
дальнейшее описание моего дня: съев завтрак в постели, я отправляюсь в школу,
затем, первая вернувшись домой, топлю печку, грею воду и мою всю посуду.
Француженка велела мне несколько раз повторить эти фрагменты моего рассказа,
чтобы убедиться, правильно ли меня поняла, уж очень невероятным казалось, чтобы
избалованная девица, которой подают завтрак в постель, занималась такой грязной
работой. Тут я наконец сжалилась над педагогом и сообщила метраж наших
апартаментов.
Пришла зима. Поскольку центральное отопление еще не действовало, канализация
замерзла. Больничные туалеты представляли собой жуткое зрелище. По возможности я
старалась ими не пользоваться, ограничиться школьными, но это не всегда
получалось. Приходилось бегать к трамвайной будке (как раз напротив нашего дома
трамвай описывал петлю), но там было ненамного лучше.
Окно нашей одиночной камеры, тьфу, палаты выходило на глухую стену какого-то
здания, и вид из окна отрицательно сказывался на психике. Я даже написала тогда
чуть ли не научную статью с философским обоснованием того, как бытие определяет
сознание, только она, к сожалению, не сохранилась. А на меня эта глухая стена и
в самом деле действовала угнетающе. Хорошо хоть не было времени часто пялиться
на нее!
В отличие от матери, стремление зарабатывать деньги стало для меня к тому
времени дурной привычкой. Слыша дома вечные нарекания на нехватку денег, я
старалась что-то предпринять. Помогла тетя Ядя, которая, как и ее брат, мой
отец, была бухгалтером и имела широкие связи с представителями так называемой
частной инициативы. Рисовать я научилась давно и теперь принялась подрабатывать
тем, что малевала вывески и рекламные буклеты. Платили жалкие гроши, но все-таки
это был какой-никакой приработок к отцовской зарплате. По вечерам я сидела над
халтурой. Тогда было модным наносить на изображение растертую краску,
преимущественно акварель, тонким слоем через ситечко с помощью зубной щетки.
Отец оставался на работе на сверхурочные и корпел над бухгалтерскими отчетами,
мать сбегала этажом ниже к родне, так что до самого вечера комнатушка была в
полном моем распоряжении. Всю ее, даже и потолок, я запорошила рекламной
краской. А потом заказы прекратились, и пришлось искать других приработков.
( Второй класс гимназии я закончила в Бытоме...)
Второй класс гимназии я закончила в Бытоме, значит, это случилось уже перед
началом занятий в третьем. В последние дни летних каникул на одной из варшавских
улиц я встретила
...Поділитися у соцмережах
