Жанр: Мемуары
Автобиография 1. Шутить и говорить я начала одновременно
...естной школы. В сына директора, молодого человека четырнадцати лет, я
влюбилась не на жизнь, а на смерть.
Нет, это не была моя первая любовь. Первая любовь со мной случилась за год до
этого, когда мне было пять лет. Тогда тоже, не на жизнь, а на смерть, я полюбила
Мальчика-с-пальчика в постановке Варшавского Большого театра. Правда, его играла
женщина, но мне это ничуть не мешало, я полюбила сказочный персонаж, он для меня
был настоящим и живым. Целыми часами я мечтала о встрече с ним. Вот Мальчик-спальчик
появляется вдруг на нашем балконе, входит в комнату и признается мне в
горячей и безграничной любви. Моя реалистическая натура все-таки заставляла меня
задуматься над осуществимостью моей мечты, но весь реализм сводился к вопросу,
как предмет моего обожания заберется на балкон. Удобнее всего было бы по
приставной лестнице. Мое воображение ограничивалось объяснением в любви, мне
вполне хватало балконной сцены.
Эта большая любовь прожила во мне год, постепенно слабея, и Мальчика-с-пальчика
сменил сын директора школы. Боюсь, взаимностью мне не отвечали, но тут, по
крайней мере, у меня был хоть какой-то контакт с предметом моей любви. Директор
летом приделал к терраске ступеньки и заставил сына носить воду для изготовления
цемента. Целых два дня я знала, где могу увидеть предмет моих чувств, и
совершенно случайно околачивалась у крыльца, усаживалась на скамейку, мимо
которой мой кумир обязательно проходил от колодца с ведрами. Цемент схватило,
парень потрудился на совесть, а со мной даже время от времени перебрасывался
словами.
Всей семьей отправились мы в костел по случаю какого-то храмового праздника. На
обратном пути, чтобы ребенок не измучился, отец повез меня домой на велосипеде,
посадив на раму перед собой. С дороги мы свернули прямо к калитке дома директора
школы. Вдоль всего забора тянулся довольно глубокий ров, к тому же наполненный
водой, а у калитки через ров вела узенькая перемычка. Отец с дороги свернул на
нее, целясь в открытую калитку. Что произошло, я так и не поняла, только вдруг
мы все трое очутились во рву.
Наверху оказался отец, под ним был велосипед, а на самом дне - я. Заполненный
грязью и илом ров был мягким, так что со мной ничего плохого не случилось. Когда
до дома добралась мать со всей компанией, меня уже отстирывали в корыте во
дворе. Грязь оказалась поразительно въедливой, понадобилось целых три дня, чтобы
полностью отмыть ребенка. И на всю жизнь остался во мне страх перед въездом в
узкий проход на велосипедах и мотоциклах, и когда двадцать лет спустя муж
собирался въехать во двор на мотоцикле, я с диким криком соскакивала и входила
пешком.
Там же, в деревне у реки Езёрки в один прекрасный день появился мороженщик со
своим ящиком на колесах. Из-за постоянных ангин и прочих простудных заболеваний
мне мороженое есть не разрешали, разве что превратив его в жидкость. Мать же моя
обожала мороженое и могла есть его килограммами, что однажды плохо кончилось, но
об этом я расскажу в свое время. Сейчас же все общество сидело за столом на
веранде, мороженщик со своим холодным товаром стоял за оградой, а я носила
мороженое от него к веранде. Почему он не вошел во двор - не помню, но так и
обслуживал клиентов на расстоянии, доставляя мне тем самым невообразимые
мучения. Носила я и носила, не уверена, что хоть два разика лизнула. Все
мороженое сожрала моя мать, при весьма скромном участии остальных
присутствующих. Сначала прикончила ванильное, потом и фруктовое. К счастью,
мороженое наконец закончилось, а вместе с ним и мои муки.
Не знаю уж почему, но в памяти особенно хорошо запечатляются события неприятные
или вовсе ужасные. Раз дядя Витольд вез меня на своем велосипеде. Это было уже
не в Езёрках, не помню где. Родная дочь дяди Витольда ничего о данном проис
шествии не знала, а из родных никто тоже не мог помочь, так и не знаю, когда и
где случилось нижеследующее, но вроде бы приблизительно в то же время, когда мы
жили в Езёрках. А дядя Витольд - один из сыновей моей прабабушки. Так вот, ехали
мы с дядей Витольдом на велосипеде через какую-то деревню, и он наехал на
курицу. Попалась под переднее колесо велосипеда. Он поскользнулся на ней, упал и
страшно разбил себе колено. Со мной ничего не случилось, но вид дядиного
разбитого колена был столь ужасен, что страх перед курами загнездился во мне с
тех пор и остался на всю жизнь. Боюсь я их смертельно, больше, чем детей и
велосипедов, независимо от того, на чем я еду. Разумеется, когда я иду пешком,
совсем их не боюсь.
Моя большая любовь к сыну директора школы закончилась под воздействием до сих
пор еще не изученных сил. Любила я его и после отъезда из Езёрок, но не очень
долго, потому что мне приснился сон. Судите сами, такое не забывается, какой-то
кошмар, но с вполне реалистическими последствиями.
Снилось мне, что мы с возлюбленным гуляем в чудесном лесу, причем лес мне
знакомый, летом я часто там гуляла. И вдруг откуда-то выскочили разбойники. И
сразу же приняли ужасное решение, от которого зашлось сердце.
- Озеленим его! - мстительно вскричали они жуткими голосами.
Я смертельно испугалась, залилась слезами и бросилась наутек. Разбойники тут же
сбавили тон и успокаивающе принялись кричать мне вслед:
- Не тебя озеленим, его! Тебя не будем!
Как же, так я им и поверила! Нашли дурочку. Я сбежала от них и спряталась в
укромном месте, наверное, не очень далеко, потому что из своего укрытия могла
видеть все. Они и в самом деле озеленили парня. Озеленение заключалось в том,
что они покрыли его с ног до головы толстым слоем прозрачной студенистой массы
мерзкого грязно-зеленого цвета, отвратительно пахнущей. Глядя на это, я испытала
такой ужас, что невозможно описать. Сделав свое грязное дело, разбойники
скрылись, и мы остались вдвоем на изумительной красоты лесной дороге. Я опять
принялась убегать, а озелененный молодой человек гнался за мной, умоляя остаться
с ним, невзирая ни на что. А я не могла переломить себя, зеленый студень вызывал
во мне омерзение, к тому же от возлюбленного несло смрадом, как от черта. Из-за
этого сна я не только окончательно и бесповоротно разлюбила сына директора
школы, но у меня на всю жизнь осталось в сознании это глупое словечко
"озеленить", в значении - покрасить в некрасивый зеленый цвет. А моя великая
любовь кончилась, как ножом отрезало.
( По окончании лета, проведенного в Езёрках... )
По окончании лета, проведенного в Езёрках, я пошла в школу. В школу мне очень
хотелось, но доставила она мне много неприятных минут, которые скрашивало лишь
присутствие прекрасной учительницы. Я никак не могла понять, чему же мне учиться
в первом классе. Читать я умела уже давно, а вся многочисленная родня по
торжественным дням получала от меня поздравления, тщательно выписанные печатными
каракулями. Видимо, мне тяжело досталось умение писать нормальными маленькими
буковками. Очень хорошо помню ужасный день, когда я мучилась над тетрадью в
косую линейку. Целую страницу нужно было исписать косыми палочками с
закруглением вверху. Никак они у меня не получались. С трудом нацарапала я три
линейки, и страница превратилась в нечто ужасное - только каракули и кляксы. Вся
зарёванная, я отправилась спать.
В тот день мать ездила в Варшаву, вернулась поздно, служанка сообщила ей о моих
переживаниях. Мать вошла в мое положение и решила помочь. Наутро я обнаружила в
тетради страничку, целиком заполненную ровными, аккуратными палочками, и
смертельно обиделась.
Сначала я устроила скандал дома, а потом ни за что не хотела показывать тетрадь
учительнице. Показала все-таки, но заявила, что палочки изобразила моя мамуля, а
не я. И все тут! Чувства, которые двигали мною тогда, я поняла, лишь став
взрослой. Я не желала принимать ничего чужого, ни чужих заслуг, ни чужих ошибок.
Все должно быть только моим собственным! Иначе получается либо обман, либо
незаслуженная обида, а как первое, так и второе отвратительно.
Отношение ко лжи и всяческому обману утвердилось во мне с самого рождения, и всю
жизнь я отличалась прямо-таки идиотской правдивостью, прямотой. Выросла я в
убеждении, что ложь является проявлением трусости, а трусость - позорное
явление. Лгать, в незначительной степени, я научилась только под воздействием
нашего государственного строя, который сам базировался целиком на колоссальной
лжи, и в нем не мог существовать человек, совершенно не умеющий лгать. В личном
же плане я стояла на стороне правды, и эта склонность останется во мне,
наверное, уже до гроба.
Ладно, вернемся к школе. Не помню, в каком классе у меня возник конфликт с
ксендзом, в первом классе или во втором? Вероятнее всего, в первом.
Хотя нет, вряд ли. Не в первом. Наверняка позже, когда дети уже овладели
навыками чтения, потому что умение читать требовалось для приготовления урока.
Так вот, на уроке религии ксендз, кажется, задал нам какое-то домашнее задание и
на следующий день вызвал меня отвечать. С чистой совестью, готовая поклясться
чем угодно, я ответила, что он ничего подобного нам не задавал. Ксендз
возмутился, обратился за поддержкой к классу, но у учеников не оказалось единого
мнения по данному вопросу. Мне поставили двойку, я громко негодовала и домой
вернулась в слезах. Встретив ксендза на улице, мать высказала ему свои
претензии, ксендз же возмутился и заявил, что он твердо знает - урок задавал.
Поскольку я утверждала обратное, мать приняла мою сторону.
- Ваша дочь лжет! - холодно заявил ксендз. Выпрямившись, будто ее ударили, мать
ответила голосом сухим как перец:
- Нет, проше ксендза! Моя дочь никогда не лжет! Потом я выучила проклятый урок,
и проблема
решилась сама собой, а дело, видимо, было в том, что я позволила себе на уроке
религии роскошь - задумалась о своем и перестала слышать, что говорил ксендз.
Первый класс я закончила, как всякий нормальный ребенок, на одни пятерки, после
чего разразилась война.
( До самой смерти мне не забыть... )
До самой смерти мне не забыть свиста первых бомб. Мы уже знали, что это
воздушный налет, люди выбежали из домов и спрятались под деревьями. Мы с матерью
тоже стояли под деревом, мать прижимала меня к себе, свист нарастал, мать
шептала: "Бомба, бомба..." Я была уверена, вот-вот бомба свалится к нашим ногам,
и помню дикий ужас, овладевший мною. Три бомбы взорвались вдали, мы видели и
слышали разрывы.
Эти три первые бомбы были сброшены на Груец третьего сентября. Война началась
еще первого, но до нас пока не дошла, второго мы с нашей домработницей
отправились в кино. Из этого ничего не вышло, завыли сирены воздушной тревоги,
свет погасили, люди пережидали тревогу под деревьями парка. Сеанс отменили, мы
вернулись домой.
И опять в связи с этим событием мне вспоминается ксендз. Не везло мне с
ксендзами. Уже под конец войны, на уроке ксендз сурово спросил учеников, кто
ходит в кино. Разумеется, каждому ребенку было известно отношение поляков к тем,
кто посещает открытые немцами кинотеатры. "Ходит в кино только г..."
Развлекаться во время оккупации было непатриотично. В ответ на вопрос ксендза я
встала и гордо начала:
- Последний раз я была в кино...
Я хотела, чтобы все знали - в кино я была последний раз второго сентября 1939
года, но ксендз не дал мне договорить.
- Садись! - гневно рявкнул он. - И слышать не желаю о таких вещах!
Наверное, он решил, что в кино я была, например, месяц назад. Я села,
оскорбленная и беспредельно униженная, три дня меня трясло, а на ксендза я
обиделась навсегда.
Ксендз ксендзом, обида обидой, но сейчас мне придется сделать сразу несколько
отступлений от хронологического повествования, и никуда от этого не денешься. Я
предупреждала, в моей "Автобиографии" лирических отступлений будет множество.
С раннего детства меня часто водили в театр, впоили культуру, можно сказать, с
малолетства. И как-то, будучи уже взрослой, я поспорила с кем-то на пари, с кем
- не помню, что в Большом театре до войны перед началом спектакля исполнялся
полонез А-дур. [{ 07 } - Полонез "ля бемоль мажор" Фридерика Шопена.] Спорить со
мной обо всем, что касается музыки - дохлый номер, у меня совсем нет ни слуха,
ни памяти на музыкальные произведения, не говоря уже о голосе, но если уж я на
чем-то в этой области настаиваю, значит, дело верное, бетон-гранит. Так оно и
оказалось, пари я выиграла.
Что же касается кино, когда, наконец, после войны я впервые после многолетнего
перерыва оказалась в кинотеатре, движущиеся на экране картины произвели на меня
потрясающее впечатление, волнение сдавило горло, я чуть не задохнулась от
умиления. Не очень уверена, но кажется, шел фильм "Секретарь райкома". Впрочем,
какой именно фильм я смотрела - значения не имеет, фильм сам по себе стал
символом окончания оккупации.
А теперь, если вы настроились на то, что я примусь описывать военные действия,
облавы и очереди за хлебом, то должна вас разочаровать. Войну я ненавижу всей
душой, и пусть она будет проклята. В мою биографию она вмешалась и, несомненно,
оставила определенный след в душе, но чем он меньше, тем лучше.
С того самого рокового сентября в школу я стала ходить урывками. Второго класса
не помню вовсе, в третьем училась совсем немного, потом в четвертом и затем
сразу в шестом, уже в интернате. В первый класс гимназии я поступила уже после
войны, а вообще же мною занималась Люцина дома, чтобы я не отстала от школы.
Если не ошибаюсь, занимались мы с ней успешно.
Кошмарный тридцать девятый сама не знаю как пережила, просто чудо, что вообще
осталась в живых. И вовсе не потому, что меня чуть не убили, такой идиотизм -
стрелять в меня - даже немцам не приходил в голову. Лишиться жизни я могла по
другим причинам.
Отца с нами не было, его призвали в армию, но до армии он так и не добрался,
увяз в пинских болотах. Вместе с каким-то товарищем по несчастью они блуждали по
непроходимым лесам и болотам, в голоде и холоде, в редких деревнях питались
только крупником, жиденьким супчиком из пшена, сваренным на воде. Одно пшено и
вода, больше ничего в этом крупнике не было. И товарищ по несчастью как-то
мечтательно сказал отцу:
- Знаешь, когда война закончится и я вернусь домой, сварю я огромный горшок
крупника...
От волнения голос его прервался. Думая, что друг спятил от лишений, отец со
страхом спросил:
- И что?
- Вынесу этот горшок на лестницу, поставлю на верхнюю ступеньку. И как наподдам
ногой!
Относительно крупника я не располагаю сведениями, может, и наподдал.
Тем временем мать решила бежать с ребенком в деревню. Варшава и родные были для
нас недоступны, поддержкой и опорой для нас стала последняя домработница.
Благодаря ей мы обе с матерью выжили, дай Бог ей здоровья. Энергичная девушка
позаботилась о своей неприспособленной к жизни хозяйке, вывела нас из города, в
какой-то глуши сняла угол в избе и стала нашим связным с большим миром.
Там я сразу воспользовалась случаем и заболела одной из своих бесчисленных
болезней. Заболела серьезно, понятия не имею, что это было - грипп, скарлатина
или какая другая холера, во всяком случае температура была такая высокая, что я
часто теряла сознание. Как-то я очнулась от дикого крика матери, которая в ногах
моей постели билась головой о кровать. Я испугалась и слабым голосом спросила,
что случилось, почему она плачет. Тогда мать заревела в голос от счастья, что я
еще не сдохла, а я с этого момента стала выздоравливать в совершенно невероятном
темпе.
Я выздоровела, а мать заболела кровавой дизентерией, наверное, напилась воды
прямо из колодца. Лекарство раздобывала наша прислуга. Только мать встала на
ноги - свалилась хозяйка избы. Мать считала себя обязанной взять на себя все
хлопоты по дому, в том числе и по уходу за шестью кабанчиками, готовила для них
пищу и таскала в хлев тяжеленные горшки. К моменту выздоровления хозяйки
кабанчики выглядели кошмарно, мать еще хуже, но только пусть меня никто не
уверяет, что в наши дни молодая здоровая женщина в деревне не в состоянии
выкормить поросенка без четырех тонн кокса. У матери кокса не было ни грамма, а
моя бабушка откормила кабанчика в погребе, и проблема заключалась лишь в том,
как его незаметно оттуда извлечь, ибо откармливали кабанчика нелегально, а он
весил триста килограммов и сам не в состоянии был двигаться. Было бы желание, а
человек способен сделать абсолютно все.
До наступления холодов мы вернулись домой, а потом появился отец и занял свою
прежнюю должность в банке. Фамилия у него была немецкая. В связи с этим от него
требовали подписать список фольксдойчей [{ 08 } - Ополячившиеся немцы.
Volksdeutscher (нем.)- поляки немецкого происхождения, во время гитлеровской
оккупации страны внесенные в особые списки. Пользовались привилегиями и доверием
оккупационных властей.], чего он не намерен был делать, ничего немецкого в себе
не ощущая, и покорно ждал последствий. Немцы прислали строгое распоряжение
немедленно подписаться на заявлении о своей принадлежности к фольксдойчам, и
плохо пришлось бы отцу за отказ от такой "чести", да спас его случай. В Груйце
оказался еврей с такой же фамилией, и имя его начиналось на ту же букву, что и
имя отца. Отцу по ошибке в распоряжении вписали имя этого еврея. Отец немедленно
воспользовался предлогом и с чистой совестью ответил в письменной форме, что
приказ к нему не относится, он адресован совсем другому человеку, проживающему
по другому адресу. Немецкий язык отец знал хорошо, возможно, и в комендатуре
объяснился, во всяком случае против фамилии отца какой-то шкоп [{ 09 } -
"Шкопами" поляки презрительно называли оккупантов-немцев, аналогично нашим
"фрицам".] поставил галочку, и отца оставили в покое, больше к нему никто не
придирался. А поскольку отец занимал должность директора местного банка, немцы
наверняка были убеждены, что директор - польский немец, и он-то уж обязательно
подписал список фольксдойчей.
В финансовых трудностях нашей семьи я стала разбираться в девять лет. Неимоверно
расточительная и легкомысленная, моя мать делилась всеми своими тревогами со
мной, плакалась мне в жилетку, и я знала, что еще до войны отец, гарантируя
своей подписью директора банка векселя некоторых лиц, задолжал более ста
пятидесяти тысяч злотых. Отец отличался кристальной честностью и крайней
наивностью, верил абсолютно всем, а уж своим знакомым и вовсе. Этим
воспользовались нечестные люди, знакомый отца приводил с собой своего знакомого,
и отец всем подписывал чеки, не допуская мысли, что должник не расплатится с
ним. Большинство не расплатилось, и после войны отцу пришлось расплачиваться за
свою доверчивость, правда, по довольно льготному курсу.
Итак, мать плакалась мне в жилетку, а я почувствовала ответственность за наше
материальное положение. Глупость это была несусветная, не так уж плохо было наше
положение, ведь на том самом участке, о котором я уже писала, у нас была и
корова, даже две, свиньи, множество кур, гусей, уток и индеек, с голоду мы никак
не помирали, отец работал и неплохо зарабатывал, враги относились к нему с
доверием и только к концу войны догадались - что-то тут не в порядке. Возможно,
что партизаны и бойцы Крестьянских батальонов, которые вовсю пользовались
поддержкой отца, к концу войны совсем утратили бдительность. Во всяком случае,
немцы отца арестовали. Подробностей не знаю, в отличие от матери отец не делился
со мной своими проблемами, только после войны кое-что рассказал. И,
воспользовавшись случаем, взял с меня клятвенное обещание.
- Дочь моя! - произнес он с совершенно не свойственным ему пафосом. - Если ты
когда-либо кому-либо что-либо подпишешь без моего ведома, я прокляну тебя и ты
перестанешь быть моей дочерью.
Памятуя жалобы матери и неприятности, которые доставили там подписанные отцом
какие-то важные финансовые бумаги, я с полной серьезностью отнеслась к словам
отца и очень намучилась впоследствии, потому что и в самом деле никогда не могла
заставить себя поручиться за кого-либо. А тем самым отрезала и себе возможность
воспользоваться услугами людей, когда мне требовалась их помощь, нельзя же
такими услугами пользоваться односторонне.
Первое военное лето мы провели в Залесье. Тереса с Люциной сняли там дом
недалеко от железной дороги, мать постоянно курсировала в поездах между Груйцем
и Варшавой, доставляя продукты родителям в Варшаву, а нам выбрасывая пачки по
дороге из вагона. Мы всегда подгадывали к поезду, потому что скорые поезда на
нашей станции не останавливались, и однажды Тереса немного опоздала. Нашу пачку
схватил какой-то подпасок, что стерег свою корову у железнодорожного полотна.
- Немедленно отдай! - закричала Тереса, подбегая к нему. - Твое, что ли?
- Скажешь, твое? - нагло возразил парень.
С трудом доказала Тереса свои права на пачку и с торжеством принесла ее домой.
Меня же этот случай очень встревожил, и я стала выходить к поездам заранее.
Там же, в Залесье, Люцине приснился ее кошмарный сон, о котором я вспоминаю в
"Колодцахпредков".Ее комната находилась на втором этаже дома. Ей приснилось, что
она слышит чьи-то шаги. Сначала на первом этаже, потом кто-то стал подниматься
по лестнице, подошел к ее двери и взялся за ручку. Медленно-медленно дверь стала
открываться. В этот момент Люцина проснулась, успела открыть глаза и
одновременно инстинктивно нажать на кнопку, включающую настольную лампочку. И
увидела, как и в самом деле дверь потихоньку, медленно и бесшумно открывается.
Люцина замерла, дверь тоже замерла. Сорвавшись с постели, Люцина набросила на
себя халат, влезла в тапки и выскочила в прихожую, на это потребовалось
буквально несколько секунд. Зажгла свет - никого. Прислушалась - тихо. Зажигая
по дороге везде свет, кинулась вниз по лестнице, осмотрела все окна и двери. Они
оказались заперты, и Люцина вернулась к себе, решив, что ей привиделось. А
наутро мы все трое увидели на грядке у дома следы чьих-то больших ног. Следы
вели к окну на первом этаже и обратно.
До сих пор мы так и не решили загадку, ибо окно в доме и в самом деле было
заперто изнутри. Возможно, Люцине приснилось лишь намерение взломщика или вора,
неосуществленное по техническим причинам.
Лето длилось долго, Тереса с Люциной решили выращивать шампиньоны. Раздобыли
где-то грибницу, плантацию устроили в подвале. И ничего не получилось, хотя,
казалось бы, все необходимое для производства шампиньонов у нас было: торф,
лошадиный навоз, мицелий. А шампиньоны - ни в одном глазу! Не росли и все тут. В
конце концов у Люцины и Тересы лопнуло терпение, вытащили они из погреба эту
смесь и выкинули на помойку. Случилось так, что три дня шел дождь, на четвертый
установилась прекрасная погода, и мы уже с раннего утра услышали оживленное
куриное кудахтанье. Доносилось оно с помойки. Кинулись мы туда и что же видим?
Вся помойка и ее ближайшие окрестности покрылись густой порослью молодых
шампиньонов. Наверное, в подвале мы их мало поливали, дождь их полил как
следует, и грибы пошли в рост.
Вспомнила я об этом случае ровно через пятьдесят лет. Мой сын решил разводить
шампиньоны, все было сделано как следует, а грибы не росли. Стояли мы трое в
помещении - ребенок, я и опытный специалист по разведению шампиньонов - и ломали
головы. И тогда мне вдруг вспомнилась помойка в Залесье.
- Поливать! - решительно заявила я. - Хуже не будет, все равно ведь не растут.
Полейте как следует, и посмотрим, что из этого выйдет.
- По науке не положено, - возразил сын.
- А ты наплюй на науку и полей! Посмотрели они на меня с сомнением, пожали
плечами, но полили. И пошли грибы!
Сад в этом Залесье был чудесный, я всегда мечтала жить в таком. Был там уголок,
где росли ели, а под ними всегда царила таинственная полутьма и рос мох разных
видов. Наверное, мы жили там с весны до осени, потому что я помню фиалки, а
потом другие цветы, и наконец астры и георгины. Время от времени съезжалась
родня, и мы все играли в саду в прятки. Я всегда очень любила такие глупые игры
взрослых людей.
Тогда война еще не коснулась меня по-настоящему. Кроме бомб, которые могли
свалиться на голову, кроме переполненных поездов и паники, кроме специфической
атмосферы, царящей на варшавских улицах и инстинктивно воспринимаемой ребенком,
кроме страшной минуты, которую я пережила, когда мы с дедушкой вошли во двор их
довоенного дома и увидели развалины, короче, кроме этих отдельных мелочей, с
настоящим кошмаром я не сталкивалась. Крыша над головой у меня была, никого у
меня на глазах не убили, голодать по-настоящему не приходилось. И все-таки чтото
в моей психике осталось.
Там, в этом Залесье, я увидела немецкого солдата. Он просто шел вдоль
железнодорожных путей, и эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Я
была маленькая, рельсы были проложены на высокой насыпи, солдат шел вдоль них, и
я видела его на фоне неба. Не первый раз я видела немецкого солдата, до этого
встречались часто, но сейчас я вдруг испытала к нему совсем недетскую, огромную,
страшную ненависть. Ненависть эта переполняла меня, не умещалась во мне.
Ненависть к войне, к немцам и вот к этому солдату персонально. Сказалась,
видимо, атмосфера, в которой я росла, настроения близких мне людей,
патриотические книги и разговоры. Чувства, овладевшие мною в тот момент, и
безграничную ненависть я помню отчетливо до сих пор.
К черту воину, ведь говорила же, что не дам себя в нее втянуть!
На следующее лето я начала учиться кататься на велосипеде. И научилась, что
считаю большим достижением.
Пригодился отрицательный опыт в области катания на коньках. Я уже знала, что ни
на чью помощь нечего рассчитывать, надо полагаться лишь на себя. Правда, я всетаки
канючила и просила хотя бы сзади подержать меня за седло, но никому не
хотелось бегать за мной по полевым дорогам, и канючить я могла до посинения, а
толку чуть. В конце концов научилась сама и садиться, и ездить. Правда, прежде
чем научилась, падала раз тридцать, но наконец мне удалось проехать
самостоятельно большой отрезок пути, и я считаю этот момент решающим переломом в
обучении езды на велосипеде.
Ве
...Поділитися у соцмережах
