Жанр: Мемуары
Автобиография 1. Шутить и говорить я начала одновременно
...ребовать, чтобы все тридцать я помнила. Тут и стороны света, и
особенности грунта, и виды построек, и нормативы, и особенности стройматериалов,
и еще пропасть других важных моментов, не учитывать которые архитектор просто не
имеет права. В том числе и конструкции, которые с самого начала стали для меня
камнем преткновения.
Точнее, не столько сами конструкции, сколько сопротивление материалов и прочие
физические явления. Физику я никогда не любила, отношения с ней складывались
туго, а профессор Пониж оказался очень серьезным преподавателем. Не только
уважительно относился к своему предмету, но и к студентам, обращаясь к ним как к
существам разумным, а не дубинам стоеросовым, так что на его лекциях я ровно
ничего не понимала. Сопромату так и не удалось никогда проникнуть в глубину
моего сознания.
А тут еще математика вдруг преподнесла мне сюрприз. На привычно стройном и
относительно понятном математическом стволе вдруг пышным цветом расцвели
интегралы, которые мой разум просто отказывался воспринимать. Интегралы на всю
жизнь так и остались для меня тайной за семью печатями.
И тем не менее я с удовольствием добросовестно училась до самого января, в
свободное от занятий время подрубая пеленки и распашонки будущего младенца.
Медицинский присмотр надо мной осуществляла чудесная врачиха и изумительная
женщина, доктор Войно, которая еще с довоенных времен была семейным врачом в
мужниной семье. Это она принимала все роды моей свекрови и с радостью
согласилась принять и мои. Мне уже было забронировано место в частной клинике
недалеко от площади Спасителя. Родов я боялась ужасно. Кошмарные воспоминания
матери о том, как она намучилась, рожая меня, а также многочисленные прочитанные
мною книги убедили меня в том, что предстоит нечто ужасное и этого никак нельзя
избежать.
Восьмого января я, как всегда, отправилась на занятия в Академии, муж отправился
проводить меня. Время еще осталось, и по дороге мы решили заглянуть в клинику.
Не мешает провериться лишний раз. Докторша Войно осмотрела меня и произнесла
страшные слова:
- О, пани придется уже остаться у нас.
Зубы мои застучали сами собой, сердце забилось часто-часто. Я впала в панику,
муж тоже. Побледнев как снег, он бросился домой за вещами. Странное дело, кроме
жуткой паники, я больше не испытывала никаких неприятных ощущений. У меня ничего
не болело, но пани доктор приказала мне сегодня же родить, а она не может
ошибаться, значит, приближается страшная минута. Ничего не поделаешь,
приходилось подчиняться.
Мне велели прогуливаться по больничному коридору. Ходить, ходить! Больничный
коридор был длинный-предлинный, и я послушно шагала по нему туда и обратно, но
все как-то без видимых результатов. Мне принесли обед. Подкрепившись, я опять
принялась ходить. И весь персонал интересовался, очень ли мне больно. А мне ну
ни капельки не было больно, и отсутствие боли теперь пугало меня больше, чем
сама боль. Я уже всей душой желала, чтобы она наконец появилась. И снова
сочувственные расспросы. "У пани очень сильные боли?" Какие боли, откуда боли,
нет у меня никаких болей, Езус-Мария, что же теперь будет?!
Пришла пани Стефания со шприцем в руке и сделала мне укол для стимулирования
родового процесса. Потом еще и еще. Восемь уколов - внутримышечных! - сделала
она мне, причем, когда я со страхом ожидала укол, она уже опять держала в руке
шприц - пустой. Дошло до того, что каждый последующий укол я стала ожидать с
интересом, надеясь почувствовать самый момент укола, но тщетно. Восемь раз
вбивала она мне в задницу свой шприц и хоть бы хны! Так и не удалось мне
подстеречь пани Стефанию.
Вернулся муж с вещами, дома напугав мою мать до смерти, и уже остался со мной.
За компанию и для поддержания моего духа принялся ходить со мной. Тысячу раз
промаршировали мы с ним по этому чертову коридору, а я только и слышала: "Ну
как, появились боли?" В ответ я уже только скрежетала зубами. Обессиленный муж
робко предлагал присесть хоть на минутку, передохнуть, он больше не может, ведь
сколько километров отмахали. Как это присесть? Исключено! И речи быть не может!
Велели ходить, вот и будем ходить, пока не появятся эти холерные боли!
Только к вечеру я ощутила в себе что-то эдакое, немного неприятное, и испытала
неимоверное облегчение. Ну, наконец! Пани доктор к тому времени уже отправилась
домой, велев известить ее в случае необходимости и оставив мне в утешение пани
Стефанию. Муж тоже остался. Сжав зубы, он самоотверженно ходил вместе со мной,
поддерживая меня под руку. Раз пробудившись, долгожданные боли оживились и
постепенно усиливались, но какие же это были пустяки! Я на момент
останавливалась, скрючившись пережидала и опять неслась по коридору. Инициативу
взяла на себя пани Стефания.
- Ты на стол! А ты марш за пани доктор! Муж вылетел из клиники, срывая дверь с
петель, а мной занялись пани Стефания с пани Станиславой. Сияя от радости, они
водрузили меня на родовой стол.
Мужу повезло, такси он поймал на площади Спасителя, почти у самой клиники.
Должно быть, проявил инициативу, потому что доставил пани доктор через десять
минут. Несчастная уже спала. Накинув на себя первое, что попалось под руку, она
силой была извлечена из дому и предстала передо мной весьма растрепанной, в
черном вечернем платье и с жемчугами на шее. Потом мне рассказали, что жемчуга
настоящие и она всегда спит в жемчужном ожерелье.
Энергичная докторша с ходу взялась за дело. Акустически мои роды звучали
примерно так:
- И сумка моя пропала, представьте себе, - оживленно рассказывала пани доктор
пани Стефании. - Я страшно огорчилась, ведь самая любимая... Дышать глубже!
Подбородок опустить!... А тут пропала. Знаете, та, с серебряной монограммой, я
уж вся испереживалась... Подбородок, подбородок держать!... И представляете,
оказалось, она завалилась за стул. Еще немного, ну же!... И лежала себе там
спокойно, ее и не видно было. Как я обрадовалась, найдя сумку, вы не
представляете, думала, пропала... Совсем немного осталось! Да нет, сумочка
небольшая, в форме такого черного конверта, в углу серебряная монограмма,
довоенная еще... Как эта женщина красиво рожает!.. Я к ней уже привыкла, и вдруг
пропала, я себя не помнила от огорчения. И неожиданно сумка находится, такое
счастье, уж я обрадовалась... Подбородок держать, дышать глубже!.. Все мои с ног
сбились, все искали, она маленькая, из черной замши, в углу серебряная
монограмма... Ну, еще немного постарайся!.. Я уже примирилась с мыслью, что
сумка потерялась, ведь сколько времени все искали ее, а тут пожалуйста, валяется
себе спокойненько за стулом... Ну вот и все!
Сумочка пани доктор Войно до сих пор стоит у меня перед глазами, хотя я ее в
жизни не видела. В ожидании страшного момента, когда от боли глаза у меня
вылезут из орбит и вся я стану одним комком невыносимой муки, я послушно
старалась выполнять все указания докторши, огрызаясь лишь время от времени, что
не могу всего делать сразу. Так и не дождавшись жутких кошмаров, я дождалась
мощного вопля моего новорожденного ребенка. Это от его, а не от моего вопля
забренчали стекла в окнах!
- Мальчик! - вскричала пани доктор.
Рассказывали, что в этот момент муж, подслушивающий под дверями, от невыразимого
облегчения потерял сознание. Тяжело ему достались мои роды... Я же была очень
разочарована: где все ожидаемые ужасы, где невыносимые муки?
Доктор Войно громко выражала свое восхищение. Ребенок уродился в четыре
килограмма с лишним, роженица же - настоящая жемчужина. И вообще, принимать
такие роды - одно удовольствие. Правда, головка у младенца великовата, что
пивной котел, пришлось кое-где меня разрезать, ну это пустяки, сейчас все
аккуратненько посшивают...
Меня это уже не волновало. Главное, я родила, слава Господу. Трудно описать
облегчение, которое я испытала. Произошло это в двадцать минут первого, двадцати
минут моих энергичных усилий хватило на всю процедуру. Остаток ночи муж провел
со мной. Сидя в ногах моей постели, он держал меня за пятки, ибо полагалось
какое-то время держать ноги согнутыми в коленях, а сами по себе они
разъезжались.
Повторяю, родовые муки муж претерпел сполна, они не закончились с моментом
родов. Лежала я, ясное дело, в отдельной палате, ребенок в кроватке находился
рядом с моей постелью, мужу досталась больничная кушетка, где он и провел все
девять дней моего пребывания в роддоме, по мере сил помогая мне.
Придя в себя после родов, я осознала, что произвела на свет человеческое
существо, и испытала такую тяжесть свалившейся на меня за это существо
ответственности, что волосы встали дыбом. Подумать только, ведь пройдет не менее
двадцати лет, пока оно вырастет! Муж подошел к проблеме более практично. Не
вдаваясь в философские вопросы, он занялся неотложными делами и с первого же дня
научился пеленать младенца, что было просто счастьем, ибо у Станислава руки
всегда были теплые. У меня же с детства, видимо от неправильного кровообращения,
руки вечно были холодными, от прикосновения такой ледышки с младенцем мог
родимчик приключиться. Впоследствии, естественно, я сама пеленала сына, и перед
этим мне приходилось долго разогревать руки, то прикладывая их к горячей печке,
то опуская в горячую воду.
Нельзя сказать, что, ухаживая за мной и ребенком, муж проводил ночи без сна.
Нет, на этой самой больничной кушетке он засыпал мертвым сном, совершению не
реагируя на ор младенца, мои стоны и предметы, которые я швыряла в него, пытаясь
добудиться. Чувствовала я себя по-прежнему прекрасно, но пани доктор запретила
мне не только вставать, но даже и садиться в постели, вот я и лежала колодой,
так что мужнина помощь была необходима.
Муж всегда отличался крепким сном. Еще будучи женихом, он признался мне, что в
семье никто не брался его будить утром, тяжкий это был и неблагодарный труд. Как
его ни тормошили, он лишь отбрыкивался да ругался, продолжая крепко спать. А ято
наивно представляла, что, когда мы поженимся, буду будить его по утрам нежным
поцелуем. Нежным поцелуем, ха, ха! Разбудить поцелуем, надо же такое придумать!
Да укуси я его до крови, он и то не проснется. Я это сразу поняла, как только мы
поженились. Ведь по вечерам он лишь на минутку присаживался на диван, как тут же
засыпал беспробудным сном. Я не могла этого допустить, поскольку в
раскладывающемся на ночь диване была спрятана днем постель, поэтому, заметив,
что он направляется к дивану, кидалась к нему и, защищая диван собственным
телом, кричала:
- Только через мой труп! Вон, на стул садись!
- Да я только на минутку присяду, ну что ты! - уговаривал меня муж и пытался с
фланга подобраться к заветному дивану.
И если я не проявляла должной бдительности, добудиться его потом не было никакой
возможности.
Через девять дней я выписалась из клиники, просидела дома два дня, а на третий
отправилась на занятия. И с этого дня стала регулярно посещать лекции, а
впоследствии хвасталась, что в декрете пробыла меньше двух недель.
Новорожденным занималась моя мать, освободив меня от тяжелых обязанностей, иначе
пришлось бы мне, как одной из моих сокурсниц, являться на лекции с младенцем в
коляске.
Вскоре началась зимняя экзаменационная сессия. Математику я сдала очень просто.
Каждый студент получал пять задач. Решивший все пять получал пятерку, четыре -
четверку, три - тройку. Я не претендовала на пятерку, решение трех задач было
пределом моих возможностей, в остальных двух фигурировали интегралы, я их не
тронула, решила три первых, получила тройку и разделалась с математикой раз и
навсегда.
Хуже обстояло дело с проклятым сопротивлением материалов. Первым шел письменный
экзамен по сопромату, потом устный. От устного освобождался тот, кто письменный
написал на пятерку. Приставленный к нашей группе ассистент профессора Понижа
прекрасно отдавал себе отчет в объеме моих познаний по данному предмету, но у
него было доброе сердце, он принял во внимание недавно перенесенные мною муки и
на обороте экзаменационного билета карандашом Н6 написал мне ответ на вопрос. Я
тщательно, без ошибок переписала написанное, не вникая в его смысл, радуясь, что
теперь мне не придется сдавать устный экзамен, ведь ассистент наверняка знал
правильный ответ.
Мне бы и не пришлось, если бы не один нюанс. Отметки за письменные работы
проставлял все тот же ассистент, Зигмусь Конажевский. Все знают, что он был
ассистентом у Понижа, так что нечего скрывать его фамилию, тем более что
поступки он совершал только благородные. Зигмусь не осмелился поставить самому
себе пятерку и поставил пять с минусом.
Счастливая, как жаворонок в небе, помчалась я в соседнюю аудиторию, чтобы
отметку завизировал профессор, так полагалось. Увидев меня, он сказал:
- О, это вы! Если бы я знал, что вы, вам бы поставили пятерку, а не пятерку с
минусом.
Какая-то присутствующая при этом дубина, желая сделать мне приятное,
воскликнула:
- Так в чем же дело? Вот чистый бланк, поставьте ей пятерку.
Профессор Пониж был в прекрасном настроении. Взял чистый бланк и сказал:
- Замечательно! Вот только задам один простенький вопросик. Для проформы.
Я впала в панику. Что делать? Упасть в обморок? Развернуться и обратиться в
бегство? Пасть на колени с возгласом: "Пан профессор, хоть тройку с минусом, но
без вопросика!"
Я не успела ничего из этого предпринять, как профессор задал свой простенький
вопросик:
- У вас, конечно, есть люлька для вашего сынишки?
- Нет, пан профессор, у меня есть коляска.
- Но люльку вы видели?
- Видела.
- Ну так скажите нам, под воздействием какого момента она качается?
Момент меня совершенно оглушил, но, к счастью, профессор задал наводящие
вопросы. Теперь-то я знаю, что речь шла о вращающем моменте, но в ту страшную
минуту совершенно ничего не соображала. И брякнула бы откровенную глупость, если
бы профессор не пояснил, для наглядности покачивая пальнем:
- Как следует качать люльку, чтобы затрачивать на это минимум энергии?
Терять мне было нечего, все равно я ничего не знала, вот и заявила совершенно
наглым категорическим тоном:
- Прежде всего, пан профессор, ребенка качать вообще не рекомендуется. Он
привыкнет и станет орать день и ночь, требуя, чтобы его качали постоянно. А вовторых,
с ним так устаешь, столько тратишь энергии и сил, что немного меньше,
немного больше - какая разница?
Все рассмеялись, профессор заметил: "Ну что ж, пани лучше знать" - и поставил
мне пятерку.
Однако проклятый сопромат аукнулся мне еще в самом начале второго курса. Как
известно, тогда у всех были общественные нагрузки, вот и ко мне обратились:
- У тебя пятерка по сопромату, позанимайся с одной из групп первого курса.
Мне удалось отговориться, сославшись на маленького ребенка, и первокурсники были
избавлены от моей помощи.
( Первый курс я закончила успешно...)
Первый курс я закончила успешно и выехала с дитем на природу отдохнуть.
Кстати, после рождения ребенка я поняла, откуда взялись все несообразности моего
воспитания в раннем детстве. Кроме моей матери, Тересы и Люцины приезжала еще из
Груйца бабушка. Безгранично счастливая оттого, что в семье появился наконец
мальчик, она не отрывалась от моего сына. Когда ему было месяца четыре, мы с ним
и бабушкой отправились в поликлинику, показаться врачу, и, вернувшись, я твердо
заявила, что это - первый и последний раз. Пожалуйста, я могу пойти в
поликлинику с ребенком. Могу с бабушкой. Но по отдельности. А вместе с ребенком
и бабушкой больше никогда в жизни не пойду! Что бы ни случилось.
То, что бабушка откалывала в поликлинике, превосходит всякое представление, вряд
ли мне такое под силу описать. В ожидании приема у врача мы торчали в очереди у
кабинета. Нет, словами такое не опишешь, это надо было видеть и слышать, да еще
и поверить собственным глазам и ушам. Ребенка положили на столик, то
разворачивали пеленки, то опять пеленали, а бабушка, растерзанная, взмокшая и
растрепанная, кудахтала и бесновалась над ним.
- Он мерзнет, он мерзнет! Сейчас наденем фуфаечку! Тише, мой хороший, чвир,
чвир, чвир, не плачь, золотце, ему жарко, сними с него свитерок, нет, давай
опять закутаем, дитя замерзло, фью, фью, фью, успокойся, золотце, он мокрый,
подержи ножку, я вытру, ах, пальчики мои сладкие, бедняжка голодный, дай сюда
бутылочку, нет, не хочет...
Дите орало не своим голосом, бабушка металась, разбрасывая вокруг себя свои и
чужие вещи, другие дети не выдержали и тоже подняли крик, истерия ведь заразна,
ор поднялся такой, что из всех кабинетов повыскакивали врачи и сестры. Мамаши не
знали, как успокоить своих младенцев, и единственный положительный момент во
всем этом, что меня пропустили без очереди, чтобы скорее от нас избавиться. Если
такие же штучки бабушка откалывала и со мной, ничего удивительного, что уже при
одном виде человека в белом халате я начинала биться в истерическом припадке.
Воспользовавшись первым удобным случаем, мой муж устроил бабушке страшный
скандал, хотя до этого с моими родными жил в мире и согласии. Он придерживался
рациональных методов в воспитании детей, я целиком и полностью их разделяла,
хотя, признаюсь, последние десять минут перед кормлением сына выдержать было
трудно. И если бы мы с мужем категорически не запретили бабушке нарушать наши
принципы, она кормила бы младенца каждые полчаса, а прожорливое дитя охотно
пошло бы ей навстречу. Ничего хорошего из этого бы не получилось. Хотя... Хотя
последующие годы убедили меня, что сыну вряд ли что в этом отношении могло
повредить, а его младшему брату - тем более. После нагоняя на почве кормления
бабушка зауважала своего зятя-внука и подкармливать правнука стала украдкой,
когда никто из нас не видел.
Так вот, на студенческих каникулах я отправилась с малолетним сыном в Груец.
Разумеется, там ближе было к природе, чем в Варшаве, но бросить удобную
городскую квартиру со всеми достижениями цивилизации в виде газа и горячей воды,
не говоря уже о теплой уборной, променять это на печку, колодец и сортир во
дворе... До сих пор не понимаю, чем думала, отказавшись от городских удобств. А
кроме того, приходилось тратить много сил, оберегая ребенка от чрезмерной
бабушкиной заботы. Я просто не успевала сдирать с сына теплую одежду. Не так уж
много лет прошло со времени моего детства, и я слишком хорошо помнила его
кошмары, вот и прилагала все усилия, чтобы предостеречь от них собственного
ребенка.
В провинциальном Груйце жизнь замирала с заходом солнца, и появляться на улицах
по вечерам было опасно. В субботу муж должен был приехать из Варшавы последним
автобусом, Груйца он не знал, и я вышла встречать его к автобусной остановке,
что находилась рядом с аптекой.
Недалеко от аптеки размещалась местная забегаловка. Ожидая автобус, я
прохаживалась по тротуару между аптекой и забегаловкой, от одного фонаря до
другого На улице не было ни души. Испортилась погода, поднялся ветер, и время от
времени припускал дождь, а автобус запаздывал. Из забегаловки вышел местный
хулиган. Самый настоящий, громадный подвыпивший детина. Разглядел в темноте под
фонарем расфранченную девицу и, пошатываясь, направился ко мне. На полпути между
фонарями остановился и явно ждал, когда я сама к нему приближусь. Хулиганов я
никогда особенно не боялась, а уж если довести меня до белого каления, скорее им
следует меня остерегаться, но тут мне не хотелось понапрасну расходовать
душевные и физические силы. Я решила взять быка за рога.
Подошла к хулигану и вежливо поинтересовалась:
- Проше пана, не скажете ли. последний автобус из Варшавы уже прибыл или еще
нет?
Хулиган, по всей вероятности, ожидал чего угодно, только не такого вопроса, и
оторопел. Подождав немного и не дождавшись ответа, я повторила вопрос.
- Не знаю я, - наконец произнес он. - А что, пани ожидает кого-то? Может,
жениха?
- Да, жениха, - подтвердила я. - Жаль, что не знаете.
И, отвернувшись, продолжала свое выжидающее хождение. Хулиган остался стоять,
явно не зная, на что решиться. Немного походив, я опять подошла к нему.
- Знаете что, - задушевным тоном произнесла я. - Глядите, какая ужасная погода.
Ну я должна ждать, вот и мокну здесь, под дождем. А вам-то зачем мокнуть? К тому
же холодно, еще простудитесь. Шли бы себе лучше домой.
- Да? - неуверенно протянул хулиган. - Может, и правда, лучше...
И, постояв еще немного, он все так же нерешительно повернулся и не торопясь
побрел в темноту, возможно, и в самом деле домой.
Автобус подошел, из него вышел муж, и я смогла беспрепятственно его встретить.
Я не совсем уверена, но, кажется, в эти мои первые студенческие каникулы мы
проходили строительную практику на МДМ, [{ 26 } - МДМ - один из центральных
районов Варшавы, отстраивался и восстанавливался в числе первых после войны.]
так что, по всей видимости, в Груйце мне пришлось пожить недолго. Там, на МДМ, я
собственноручно училась класть кирпич, меня обучал превосходный специалист, еще
довоенный варшавский каменщик, и стена у меня получалась неплохо, но только если
она была не выше метра А потом не хватало сил, руки немели. И я переключилась на
своды и перекрытия. В те годы везде ставили у нас перекрытия Аккермана, и я так
хорошо их освоила, что могла бы и сама соорудить, разумеется, с помощью рабочих.
Странно, что сердце не кольнуло предчувствие, как пригодятся они мне
впоследствии. Что же касается кирпичных работ на МДМ, поскольку я лично
принимала в них участие, могу с полной ответственностью утверждать, что весь
этот варшавский район действительно построен из кирпича.
А теперь с искренним сожалением вынуждена предупредить, что сейчас начнется
ужасная хронологическая путаница, ибо нет никакой возможности привязать к
конкретным датам множество событий тех лет. И в моей семейной жизни, и в
студенческой. Пожалуй, имеет смысл придерживаться тематической цепочки, так что
покончу-ка я сначала с учебой, чтобы уже к ней больше не возвращаться...
На всю жизнь запомнилась мастерская, где мы овладевали основами рисунка.
Потрясающими способностями в этой области я не выделялась, но, видимо, и ниже
среднего уровня не опускалась, поскольку меня миновала тетя профессора
Каминского. Сейчас поясню, при чем тут тетя.
Профессор расхаживал по мастерской, заглядывал в наши работы и делал замечания.
Остановившись за спиной какого-нибудь студента, он долго любовался на его
произведения и наконец спрашивал:
- Прооооше пана... У пана тееееетя есть?
- Есть, - отвечал озадаченный студент, ибо редко у кого не найдется хоть какойнибудь
завалящей тети.
- Так вот, поооопросите вашу тетю, пусть купит вам киооооск с овощами, займитесь
лучше ооооовощами, рисоооование не для вас...
Мы называли профессора Зямой Каминским, и я не собираюсь это скрывать, вся
Варшава знала, так что нечего темнить. Имечко придумала профессору его
собственная жена. Когда-то, еще до меня, она явилась с визитом на один из уроков
рисования и при всех громко обратилась с каким-то вопросом к мужу, окликнув его
"Зяма, дорогуша..."
Как-то раз Зяма удостоил меня похвалы.
- Есть способности, есть, - бурчал он, просматривая мои рисунки.
В самом начале второго курса со мной произошел казус. Нет, это было еще на
первом. Или на втором? Неважно, дело вот в чем: нам задали сделать из гипса
макеты каких-то построек. Кто-то умел, кто-то нет. Я относилась к последним. И
при изготовлении гипсового изделия допустила ошибку, прямо противоположную той,
что допустила в детстве. Когда я первый раз в жизни собралась самостоятельно
испечь оладьи, я налила в кастрюлю воды и стала сыпать в нее муку, чтобы потом
размешать. Дома никого не было, посоветоваться не с кем. В поте лица принялась я
размешивать муку, готовя тесто, и это было ужасно, комочки так и остались. Потом
мне объяснили, что следовало поступить наоборот: всыпать муку, а в нее подливать
понемногу воды, тогда гораздо легче приготовить равномерную массу. После этого я
тысячи раз готовила удачные оладьи, и теперь, с гипсом, поступила
соответственно: насыпала его в сосуд и принялась доливать воду.
Страшно сказать, что из этого получилось. Я сразу поняла - здесь следовало
действовать по другому принципу. Пытаясь исправить допущенную ошибку, я извела
тонны гипса и цистерны воды, а также массу других материалов, ничего у меня не
получилось, я махнула рукой и отправилась домой, расстроенная и удрученная,
оставив всю эту массу на своем столе.
Наутро в чертежной мой стол всем бросался в глаза. Мы обязаны были сами убирать
за собой, содержать в порядке свой стол, и мне не хочется повторять здесь тех
слов, которых я наслышалась от однокурсников, среди которых "барыня, белоручка"
были самыми мягкими. Я и без того была сурово наказана. Гипс превратился за ночь
в камень, и я намучилась, отскребывая его. Всю жизнь уборка была для меня самой
тяжелой работой, я наработалась, как ишак, зато больше такого со мной никогда не
случалось.
Итак, с макетом я оскандалилась, зато отыгралась на черчении. Чертить я умела, с
самого начала оно шло у меня отлично. Мало того что делала это быстро, но еще и
очень аккуратно - точно и чисто. В измерительных чертежах очень много было
штриховки, я штриховала с упоением, чертежи у меня выходили - просто загляденье,
а студенты, глядя на них, не верили своим глазам. Одни предполагали, что я
пользуюсь растром, другие, что за меня чертит мой муж. Растра я никогда в глаза
не видела, а что касается мужа, просто смех брал. Муж и карандаш-то держать не
умел, не то что чертить. Во всем, что касается черчения, он проявлял такие же
способности, как я в пении. На глупые инсинуации коллег я не обижалась, лишь
презрительно пожимала плечами и продолжала оттачивать свой талант, который мне
чрезвычайно пригодился впоследствии.
На втором курсе разгорелась кампания борьбы со стилягами. Те из моих читателей,
кто постарше, должны помнить этот идиотизм. Очень повезло руководительнице нашей
молодежной организации (ЗМП, о ней я уже писала, об организации, а не о
руководительнице). Повезло в том, что я забыла ее фамилию и имя, ладно, назову
ее Ган
...Поділитися у соцмережах
