Жанр: Мемуары
Про все
...ия были от меня примерно
на равно далеком расстоянии.
Звонок:
- Здравствуйте, меня зовут Леонид Парфенов, я хотел бы пригласить вас
сниматься.
Признаюсь, слушала вполуха. Во-первых, не знала, кто такой Парфенов.
Во-вторых, предположить, что я куда-то поеду, после десяти лет отсутствия,
поеду в Россию сниматься на телевидении, - представлялось нереальным. В
общем, я подумала, что это шутка такая.
- У меня возникла идея, - говорил Парфенов.
Ну хорошо, идея. А мне завтра экзамен сдавать. Потом, я ведь здесь, в
России, никогда не работала на телевидении по-настоящему, в штате. Как я уже
писала, я была первой советской журналисткой, которая в 1986 году
стажировалась в Америке. Но одно дело рассказывать о своих впечатления
ведущему, который задает наводящие вопросы и помогает вам удачно выглядеть
перед зрителем. А другое дело самой вести передачу!
Но Парфенов оказался человеком настойчивым. Звонил, в какой-то момент
сообщил, что стал генеральным продюсером канала. И он был настолько
убедительным, что я подумала: а может быть, это не розыгрыш, а он и вправду
серьезный человек? Звоню в Москву Анне Владимировне Дмитриевой (мой тренер
по теннису), работающей как раз на НТВ. И она подтвердила: да, Парфенов -
генеральный продюсер.
- Не фантазер?
- Нет, серьезный человек.
- Что вы говорите! А вот он мне звонит.
- Да, я знаю, это я ему дала твой телефон.
Круг замкнулся. Луна оказалась ближе, чем я могла предположить.
Леонид Парфенов приехал в Америку перед Рождеством. Открываю дверь - там
стоит импозантный мужчина, с модной однодневной щетиной, костюм от Кензо.
Житель Луны.
- Давайте пойдем в ваш любимый ресторан.
Я засуетилась:
- Да-да, конечно. Есть один любимый, но он дорогой...
- Лена, не волнуйтесь. У меня просьба: давайте забудем о передаче, просто
пойдем поужинать.
Я повела его в Рокфеллеровский Центр, там есть чудный французский
ресторан. Настроение было праздничное во всем Нью-Йорке. Канун Рождества,
выпал снег, все катались на коньках, - просто сказка. Мы шли по праздничному
городу, я, наконец, расслабилась, а Леня пел старые песни о главном - он
тогда как раз снимал этот проект. Он рассказывал: а вот это будет так, а
Алла Борисовна будет делать то; у него горели глаза. Песни я, конечно,
помнила, но не совсем понимала, что он собирается делать - я настолько
отошла от России, ведь прошло столько лет. Все это было как вести из
параллельного мира.
Сели за столик. В ресторане мы, видимо, вызывали удивление - люди не
понимали, кто мы такие. Во-первых, достаточно молодые, а в этот ресторан
ходят люди в основном пожилые, лет примерно около шестидесяти. Ну и вообще -
странная парочка, непонятный язык. За соседним столиком сидел мужчина,
который не выдержал мучительной неизвестности. Повернулся и спросил:
- Знаете, я не понимаю, что вас, собственно, связывает? Вы кто?
Только американцы могут так бесцеремонно влезть в разговор и спросить: а
вы, собственно, кто? Но, видимо, им с женой уже порядком надоело общаться
друг с другом, потому он и вклинился в наш разговор.
Я ответила:
- Это мой работодатель.
Мужчина с соседнего столика страшно оживился:
- О! Очень хорошо! Я буду вашим адвокатом. Сейчас я проведу переговоры.
Он оказался мультимиллионером, одним из крупнейших поставщиков вешалок
для химчисток. А его жена - совладелицей "Мэйсиса", одного из крупнейших
магазинов Америки. И вот эти "акулы" стали торговаться от моего имени. Леня
стал с ними препираться. Шутили, дурачились. Все же канун Рождества.
А когда вышли из ресторана, Леня сказал:
- Поехали!
- Не знаю, боязно.
Мне надо было принять решение: бросить университет. Конечно, меня
травмировало и то, что я уже заплатила за обучение. Недоучившись, я теряла и
тот год, что уже проучилась, и весь следующий. В общем, я не решалась лететь
тотчас же.
Леня повел себя очень хитро. Он сказал:
- Вот билет туда и обратно, летите на один день. Да - да. Нет - нет. Вас
же никто не принуждает лететь на месяц. Не понравится - улетите в тот же
день.
И я прилетела.
Тогда, в ресторане, Парфенов вот еще чем меня подкупил. Он спросил:
- В каком году вы уехали из России?
- В восемьдесят девятом.
- Тогда мы сейчас восстановим историческую справедливость, - и официанту:
- Можно принести красное вино 89 года?
Налил вино и говорит:
- Возьмите пробку и сохраните ее. Через год я приведу вас в этот
ресторан. Я гарантирую, что сделаю из вас звезду. Запомните этот момент. Вы
мне верите?
Может быть, все звучало и не столь романтично, но за смысл - ручаюсь. В
ресторан этот мы через год не пошли. Пробку я храню до сих пор.
ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Вот что меня удивило - стремительность. В принятии решений, в
осуществлении проектов. Россия очень изменилась за то время, что меня не
было здесь. Все стало проще, это было незнакомо, но не пугало.
В день приезда Парфенов сразу же отвел меня к Добродееву, который меня
совершенно очаровал. Потом - к Малашенко, который оказался столь же
обаятельным. Чем он меня потряс? Ну, я же думала - мы идем к большим
начальникам. Я примерно представляла себе советских начальников - за
неприступным столом, с солидными манерами чрезвычайно занятого человека,
отрывающего себя для беседы с кем-либо от столь важных государственных дел,
что собеседнику просто должно быть стыдно за собственное появление в высоком
кабинете. В общем, нечто среднее между Огурцовым из "Карнавальной ночи" и
господом Богом в разгар Творения.
А тут - молодой, разговорчивый человек, диссертацию чуть ли не по
"Фаусту" защищал. Притом, разговаривая со мной, он играл в напольный гольф.
В момент нашего разговора позвонил Гусинский:
- Что делаете?
- Мы тут с Хангой разговариваем.
- А ну, идите все сюда.
Я даже испугаться не успела - пошли к Гусинскому. Тот сказал:
- Лена, ну что вы торгуетесь?
- Понимаете, я хочу жить в Нью-Йорке.
- Ну что делать, раз хотите - будете жить в Нью-Йорке, летать в Москву на
съемки.
В общем, в один день все было улажено: обговорено, решено и подписано. И
вот тогда, когда практически дело было сделано, пришло время для главного: я
была убеждена, что в России делать передачу о сексе - невозможно. Просто
нереально говорить об этом.
Почему? Пожалуйста, объясню.
Во-первых, я слишком хорошо помнила наши первые телемосты, и тот
знаменитый, где женщина сказала, что в СССР секса нет.
Во-вторых, я ориентировалась на всех подруг своего возраста. Я понимала,
что я не то что в экран телевизора про это не скажу - я маме своей не
расскажу. С подругами я могла быть достаточно близка, но когда дело доходило
до самого интимного, я никогда бы не спросила: как у тебя прошла ночь? Я
спросила бы: все ли хорошо? То есть задала бы по сути тот же вопрос, но
оставила бы подруге возможность перевести разговор в иные сферы.
Кстати, я и сейчас не стану делиться интимными подробностями или
выспрашивать о них собеседника. Но теперь я понимаю, как подчас это нужно
некоторым людям. Многим людям. Для которых узнать что-либо об интимном или
рассказать о своих проблемах - вопрос жизни и смерти.
В-третьих, я пропустила семь лет России, пока была в Америке. Я не знала,
как изменилась страна, а она очень изменилась. Это был 96 год. Это просто
была другая страна.
Но Леня сказал совершенно гениальные слова. Он сказал:
- Лена! Вчера было рано, а завтра будет поздно. Если делать такую
передачу, ее надо делать именно сейчас.
Опять возникает вопрос: почему? Потому что, как объяснил мне Парфенов,
рынок на тот момент был полностью завален эротикой и порнографией - всем и
везде, начиная от кассет и книг и заканчивая рекламой. Абсолютно везде. Этим
сейчас никого не удивить, это уже, пожалуй, поднадоело. А поговорить? А
извечное российское поговорить? В этом "поговорить" хранился залог успеха.
Конечно, грань между эротикой и порнографией очень тонка. В передаче "Про
это" юрист специально следит, что можно показывать, а что нельзя. Мы как на
минном поле - все время надо отслеживать, чтобы нас не подловили, не могли
обвинить в пропаганде порнографии.
У меня свои представления, что можно показывать, а что - нельзя. Я
считаю, что эротика это то, что красиво. Мои впечатления, конечно,
субъективны, поэтому я часто спорила с шеф-редактором А.Лошаком. Они мне
говорят: законом это разрешается. Но ведь внутренне разрешено не все то, что
разрешено законом. Для меня то, что красиво, эстетично - это можно
показывать. Ну почему белая обнаженная женщина - это порнография, а черная -
это экзотика, эротика? Никогда не пойму.
Но вернемся к нашему разговору с Леонидом Парфеновым. Леня стал меня
убеждать, что про секс нужно говорить, что люди хотят говорить про это.
Самое сложное - найти язык. Говорить про секс нормально. Потому как у нас, в
России, про плотскую любовь говорили или языком улицы, что омерзительно,
или, напротив, строфой Пушкина, что не совсем, точнее, совсем не современно.
Существует еще и медицинская терминология. Но это вообще непонятно, о чем
речь, какие-то пестики-тычинки, все так засушено, что даже целоваться не
захочется. А вот так нормально, как мы говорим об этом на кухне, с
друзьями...
- Лена, ну вы же говорите об этом с подругами? - спросил Леня.
- Нет.
- Но как же?
Я глупо улыбалась, пожимала плечами, хихикала.
- Вот домашнее задание: как вы назовете этот процесс? Только не
"трахаться", - предупредил он, увидев, что я раскрыла рот, собираясь назвать
именно этот всенародный термин. - Придумайте синонимы. Вы же образованная
женщина, университет заканчивали.
- Даже не знаю, я буду краснеть, стесняться.
Он поставил камеру:
- Давайте говорить на эту тему. Ну что вы покраснели? Если уж вы
стесняетесь, то зрители сразу решат, что речь идет о чем-то неприличном. Но
если это нормальное на ваш взгляд явление - что ж здесь неприличного? Надо
только выражаться, так сказать, культурно.
Вот так он меня тренировал. Мне многое пришлось в себе ломать, потому как
я никак не могла поверить, что такое может быть, что такое можно говорить.
Признаюсь, было страшно.
Мне повезло, что меня познакомили с Таней Фониной, одной из родоначальниц
советских ток-шоу, она начинала их делать вместе с Листьевым. Такая
талантливая, сильная женщина, она требовала, чтобы я была более агрессивной.
Она меня все время толкала, провоцировала. Таня говорила:
- Лена, если это естественно, об этом можно и нужно говорить. А вот из-за
таких, как ты, которые всего боятся и стесняются, у нас извращенцы и
появляются. Мол, это нельзя, то нельзя, а сами все подсматривают и все
делают! А это должно быть прозрачно!
Так вот они вдвоем меня и ломали, обрабатывали. Таня - вообще действовала
как "внутренний голос". У меня ведь на передаче закреплен наушник так, что
редактор мне на ухо рекомендует, что и как говорить. Были вещи, которые я
даже вымолвить не могла, а наушник мне:
- Скажи это! Вот сейчас, скажи!
На первой передаче я так боялась, что мне все время на ухо говорили:
- У вас очень испуганный вид!
И я пыталась соответствовать. На передаче "Секс и перестройка" наша
героиня, новая русская, рассказала, что у нее нет времени на все эти
прелюдии, ухаживания, и она сама выбирает себе мужчин.
Я ее спрашиваю:
- А как вы это делаете, если вдруг мужчина не может? Вы же не изнасилуете
его?
Героиня ответила просто:
- Я предпочитаю позу наездницы.
Я стала мучительно соображать, что это за поза, а Таня мне в наушник:
- Лена! Закройте рот! Страна не должна знать, что вы не знаете
элементарную позу! Почему нельзя подготовиться и выучить хотя бы первых
пятнадцать поз!
Пришлось пройти "сексуальную" выучку. И что так можно, и что этак, и что
нормальные люди так тоже делают. Но все же окончательно я еще не
согласилась. Я еще сомневалась. Объясню, почему.
Конечно, сейчас это может показаться наивным, но тогда все было серьезно:
я боялась, что участие в такой передаче отразится на моей репутации. Еще
когда я работала в "Московских новостях", у меня было прозвище "Крупская". Я
не курила (и не курю), не ходила ни на какие пьянки и такая ходила вся
затянутая-перетянутая, в строгих серых костюмчиках. Мой любимый стиль был -
английский.
Анализируя свое прошлое, я поняла, что у меня был комплекс, который мне
внушила мама, - все мы переживаем комплексы своих родителей. Ведь я с
детства была такой экзотический цветочек, и мама предупреждала:
- Тобой будут интересоваться мужчины. Не потому, что ты красива или
некрасива, умна или глупа, а из-за любопытства: а как она ведет себя в
постели?
Когда тебе прямо говорят "я тебе запрещаю" - это одно, с этим легко
бороться. А когда из года в год идет постоянное внушение, то и возникает
стремление так одеться, чтобы не привлекать внимания. Вот я и ходила в
сером. Ну, или в коричневом.
И вдруг - ток-шоу про секс! Вся жизнь переворачивается! Я ведь привыкла
считать, что я, мол, не такая, что я на такие темы не говорю... Да ведь я в
жизни ни разу не осталась ночевать где-нибудь на даче. В одиннадцать часов
вещички собираю и уезжаю. А чтобы говорить о сексе, да ярко одеться - этого
и в помине не было.
Пошла я к Анне Владимировне - ее слово для меня закон еще с детства.
Пришла и говорю (слеза в голосе):
- Анна Владимировна! Вы меня знаете. Я - девушка из бедной, но
благородной семьи. Как же я буду такие вещи говорить! Это же просто
неприлично.
Анна Владимировна мне и ответила:
- Лена, все зависит от того, как ты скажешь. Можно опошлить самую
приличную тему, а можно и самую провокационную тему сделать интеллигентно и
просто. Не волнуйся, все у тебя получится.
А вот большинство моих друзей отнеслись к этому проекту, точнее, к моей
роли ведущей, отрицательно. Моя подруга Лена Веселая, тогда - заместитель
главного редактора в "Московских новостях", была категорически против:
- Лена, зачем тебе нужны эти стереотипы? Ты ж сама знаешь, что про черных
говорят, зачем это подтверждать? А потом, ты же провоцируешь публику.
Хорошо, если на улице люди будут тебя воспринимать адекватно. Ну а если
какой сума-сшедший попадется? Тебе ж проходу не дадут, с тобой будет
ассоциироваться вседозволенность.
И в таком же аспекте высказались и остальные друзья. Лишь одна подруга,
глубоко верующий человек, у которой пятеро детей, сказала:
- Лена, ты смотри в камеру и представляй, что разговариваешь со мной.
И после этого мне так спокойно стало, так легко. Вот смотрю в эту черную
дыру, и не миллионы зрителей говорят мне: "Фу, как не стыдно! Бесстыжие твои
глаза!", нет. Я беседую со Светой.
Мама моя - молодец, правильно отреагировала. Ведь я сначала скрывала от
нее, говорила - просто "развлекательная передача". Мама живет в Чикаго, она
- профессор университета. Она была на Гавайских островах и позвонила в день
съемки:
- Бэби! Как же так! Я только что узнала!
Я так испугалась:
- И что? - Почему-то я была уверена, что услышу: "Как ты можешь!" или
"Разве я тебя так воспитывала?", но она сказала:
- Ты бы мне сообщила раньше, что за передача, я бы тебе рассказала
что-нибудь про секс!
- Мама! А почему же ты мне не рассказала раньше, лет эдак пятнадцать
назад?
- Кто ж знал, что когда-нибудь тебе это пригодится?..
Сейчас, конечно, отношение моих друзей к передаче изменилось. В Америке
есть такой слоган "Успех прощает все". В России пословица - победителей не
судят. Наверное, это немного про меня и передачу "Про это". А мама просит
только об одном:
- Почаще улыбайся!
Ей кажется, что, когда я улыбаюсь, у меня сразу становится такой бывалый
и лихой вид, будто я прошла через все-все-все. И я улыбаюсь, улыбаюсь,
улыбаюсь. А наушник мне:
- Лена! Спокойно! Закрой рот! Почему испуганный вид?!
Принять решение - проще простого. Даже при учете всех вышеизложенных
метаний, терзаний, сомнений и угрызений. Проблемы начались позже.
Парфенов сказал:
- Вы походкой должны привлекать мужчин, а не отталкивать их!
Я обиженно поджала губки. И - стала учиться ходить.
Затем новая напасть, опять от Лени:
- У нас есть стилист, принесите завтра все свои туалеты.
Я приволокла чемодан самых разнообразных и на мой взгляд вполне даже
сексуальных туалетов.
Целая комиссия сидела и смотрела, как я переодеваюсь, вхожу, выхожу,
переодеваюсь.
- Нет, не то, - говорила комиссия.
- И это не то, - говорила комиссия.
- Совсем не подходит, - качала головами комиссия.
В общем, забраковали все мои двадцать лучших нарядов. Да еще сказали:
- А с такими волосами вообще нельзя ходить. Это же просто ужас, что за
волосы!
В общем, обласкали с головы до пят. И предложили:
- Мы на вас наденем парик. Будете блондинкой.
Я взвилась:
- Нет, ни за что!
- Почему?
- Потому что я очень долго прожила в Америке.
Дело в том, что в Америке, если черный человек надевает белый парик или
выкрашивает волосы - это социальное явление. Все равно что ты отказываешься
от своих корней. Я никогда в жизни не отказывалась от своих корней. И
согласна с лозунгом "Черных пантер" - "Черное - это красиво!". А тут мне
вдруг предлагают стать блондинкой, на глазах у всей страны.
Но меня уговорили попробовать:
- Разок наденешь - и все.
Шевчук, наш главный стилист, быстренько мне все закрутил, я надела парик,
посмотрела в зеркало. И - мне так понравилось! И все вокруг заволновались:
- Какая красота!
Я еще сомневалась, но уже не слишком. А тут новое требование:
- Обязательно - голубые глаза!
Сказано - сделано. На следующий же день поехали вставлять линзы. Но тут
произошла осечка. Во-первых, я стала теряться, что - далеко, а что - близко,
ведь я никогда даже в очках не ходила. А во-вторых, вид у меня получился
какой-то странный. Прямо - героиня триллеров. Мы попробовали разные линзы -
голубые, зеленые, даже красные. Ну очень странный вид.
В мастерской рассказали такую байку, что новые русские часто приходят
вставлять цветные линзы. Потому что такой странный, неестественный вид
приковывает внимание к глазам, а не к результатам переговоров. Отвлекающий
маневр.
Я смотрела в зеркало и видела, что вид не просто странный, а нездоровый.
Взгляд, прямо как у дьявола. Я знаю, что встречаются черные люди с голубыми
и даже с зелеными глазами. Наверное, когда такие глаза дала природа, это
очень красиво, а когда же вот так, искусственно... - бр-р-р, здравствуй,
ужас! И я сказала "нет". Категорически.
Были и еще другие вещи, тоже жутковатые. Мне сделали подставку под локоть
в виде фаллоса. Просто кошмар. И микрофон тоже был в виде фаллоса. Я в
принципе человек мирный и сговорчивый, но тут стала скандалить.
Отбилась-таки от всех сопутствующих товаров, кроме парика.
В день, когда должна была идти первая съемка, я еще не видела своего
костюма. Сижу, готовлюсь, никого не трогаю. Приносят мне красный костюм.
Просвечивает - прямо как на рентгене. Я в панике:
- Не могу это надеть!
- Лена, надо, надо, надо.
- Не могу!
- Ну почему?
- О сексе надо рассказывать в строгом костюме! Об Анне Карениной - можно
в прозрачном. А так зрители скажут: "и сама проститутка, и о сексе
рассказывает".
- Лена, не надо теоретизировать на телевидении!
Я поняла: еще минута - и меня заставят это платье надеть. Тогда я пустила
слезу. Мои слезы Парфенова тронули, и мы пошли на компромисс. Мне тут же
принесли какое-то закрытое платье. Нечто из гардеробчика Эллочки-людоедки,
этакое красно-желтое.
Но одеждой я была травмирована только в первый раз. Потому что потом на
сцене началось такое! Я несколько раз даже порывалась уйти, хотя уходить,
собственно, уже было поздно.
Дело в том, что я не знала, как контролировать ситуацию, не знала рамок
дозволенного. Когда я работала в "Московских новостях", было легко. Была
свобода, но в известных пределах. А здесь - дело новое. Парфенов мне
говорил, что цензуры нет. Но все же... Я тогда не умела сказать человеку
"замолчите!".
Вот, например, на одной из передач женщина стала имитировать собственно
процесс. То есть все по-настоящему: выскочила, залезла на героя передачи и
стала имитировать именно это. И так похоже, так натуралистично, что все
замерли. И, что самое страшное, что у человека, на которого она влезла,
организм сработал правильно. Я прямо замерла. И вдруг эта женщина говорит в
микрофон обиженно:
- Ну, что же вы! Я ведь просто показываю, а вы...
Мне в ухо:
- Лена, прекращай это безобразие! Отними у нее микрофон, скажи "большое
спасибо".
Конечно, передача идет в записи, потом все монтируется, отрезается,
перекраивается. Но сложность в том, что если в зале воцаряется пошлость,
люди замыкаются. Их потом говорить не заставишь, даже, бывает, встают и
уходят. Такое случалось, если, например, на передачу кто-то придет в
подпитии, без тормозов.
Ведь в принципе на передачу может прийти любой человек, если он позвонит
удачно и попадет не на автоответчик. Тогда ему объяснят, когда идет запись.
Но вообще мы билеты печатаем и стараемся распределять по организациям: в
университеты, на предприятия. Но есть одна сложность. Когда передача стала
популярной, а количество посадочных мест ограничено, билеты у нас стали
брать в качестве взяток. А такие "блатные" зрители ведь приходят просто
посмотреть, а не соучаствовать. Просто сидят и никак не высказываются. К ним
подойдешь, а в ответ:
- Ой-ой, отойдите, я ничего не хочу сказать!
Или:
- А чего я буду говорить?
Только поэтому и недолюбливаю "блатных". Для передачи гораздо лучше,
когда в зале сидят люди, которые хотят высказаться, поделиться.
Ведь именно для этого и создавалась передача. Ради поговорить.
Леонид Парфенов оказался прав: передача "Про это" появилась вовремя. На
первых порах это был, конечно, джинн. Но джинн, выпущенный из бутылки весьма
своевременно.
НА ГРАНИ ФОЛА
Я стала регулярно летать в Москву. Университет я не бросила, взяла
академический отпуск. Сказала в университете, что надо поехать на родину.
Моя хитрость, конечно, открылась. В "Нью-Йорк Таймс" появилась статья о
передаче. Затем "Эй-би-си" (аналог нашей программы "Время") показали сюжет
про "Про это". Маска была сорвана, декан меня пожурил, но грех отпустил:
- Ладно, Лена, возвращайтесь, мы вам зачтем это как академическую
практику.
В Москву я прилетала на несколько дней. Три дня - съемки, примерно
столько же - подготовка к ним.
Итак, мы снимаем три дня. Каждый день - по три передачи. Я вхожу в студию
в одиннадцать утра - ухожу в одиннадцать вечера. Конечно, я не жалуюсь -
смешно даже об этом говорить, но ритм съемок очень и очень напряженный.
Как правило, в три часа записи мы не укладываемся, - то есть сокращается
и так небольшой перерыв. Остается пять минут, чтобы выпустить людей и
запустить новых. А кофе попить - и разговора нет. С утра я обычно не ем, а
потом - некогда. Мне ведь еще платье надо поменять три раза. А когда ты в
гриме - это целая история. К тому же многие костюмы и зашивают, и
распарывают прямо на мне. Вот и остаюсь голодной. А вечером - до трех ночи
надо думать над следующим сценарием, дописывать иногда. Я заметила, что за
поездку в Москву теряю не менее пяти килограммов.
Запись каждой передачи идет три часа. Из этого получается тридцать минут
(с рекламой - сорок). Первый час общения - все в молоко. Это время для того,
чтобы люди привыкли к обстановке, перестали обращать внимание на окружающих.
Идет просто элементарный треп. На одной из съемок был такой момент. Один
мужчина встал и сказал:
- Вы знаете, мы здесь так долго сидим, что стали уже родственниками.
Вот это и есть самый лучший момент - тормоза отпускаются, люди начинают
разговаривать, делиться сокровенным. Хотя нет, все-таки самый замечательный
миг - когда режиссер говорит:
- Снято!
И тогда - уже все равно, что ноги болят - в студии ведь огромные
ступеньки, каблуки - очень высокие, плюс жара, парик, а я такая голодная,
что того и гляди упаду в обморок.
Конечно, в каждой работе есть неудобства, работа телеведущей - не
исключение. Ведь люди реагируют на тебя, ты - их зеркало, они заряжаются
твоей энергией. Если просто попросить рассказать "про то и это", они именно
так и расскажут. А если ты спросишь эмоционально, заинтересованно, человек
загорится от тебя и выдаст ответную энергию.
Но три часа подряд быть искренней и глубоко заинтересованной - нереально.
Особенно на третьей передаче. Так получилось, например, на передаче о
групповом сексе. Потом гости подошли ко мне и спрашивают:
- А почему вы так равнодушны? Ведь мы ТАКИЕ вещи рассказываем!
А дело-то в том, что я уже девятый час слушаю, и все про ТАКОЕ. Но даже и
на третьей передаче стараюсь "зажигать". Хотя, конечно, выматывает и беготня
- из одного конца студии в другой, да еще и сверху вниз, - и яркий свет. Но
удовольствие огромное, когда видишь, что вдруг весь зал сливается в единое
целое, чувствуешь - зал попал в резонанс. Говорят, если солдаты маршируют на
мосту и попадают в резонанс, они могут его сломать. Вот так и зрители.
Безусловно, очень многое зависит от искренности человека, который сидит
на сцене. От героя передачи иногда идет энергия совершенно бешеная. Есть,
кстати, люди, которых мы по два-три раза приглашаем, они - настоящие
артисты.
Бывают вроде бы и отрицательные герои, но зрителям и
...Закладка в соц.сетях
