Жанр: Мемуары
Про все
...чь ей разыскать отца-африканца.
Она не знала даже страны, из которой он приезжал в Советский Союз, и я
объяснила, что отыскать человека на целом континенте - задача невыполнимая.
Эта женщина, дочь малообразованной рабочей с фабрики, ненавидела свою жизнь
в России и представляла себе своего отца сказочным африканским принцем.
- Я хочу жить там, где люди не будут называть меня обезьяной, - писала
Лиза.
Я никогда не сталкивалась с подобными предрассудками в России. Моя мама
воспитала во мне гордость за мои африканские и американские корни, но Лизу
воспитывала мать, которая ничего не знала о черных. Она не училась в
английской спецшколе, не играла в теннис, не ходила по воскресеньям в
Консерваторию. В свои двадцать с небольшим лет Лиза не ждала ничего хорошего
от будущего, которое ей предстояло провести среди людей, зовущих ее
"обезьяной". Незащищенная образованием и социальным статусом, которыми
обладала я, она воспринимала свою черную кожу как проклятье. Узнав и другие,
не менее печальные истории черных, я поняла, что не могу говорить от лица
всех черных русских. Как и для черной Америки, жизнь черной России тоже была
многолика.
В это же время мама и я налаживали связи с черной половиной наших
американских родственников, оборвавшиеся в 1931 году. Мое интервью в
программе "20/20" вышло в эфир в октябре 1988 года, и моим чикагским кузинам
потребовалось лишь несколько дней, чтобы найти нас через "Эй-би-си". Мейми
Голден, племянница моего деда, и Делорес Харрис, его внучатая племянница,
позвонили первыми. Мама поняла, что это наши настоящие родственники (до того
было несколько звонков от каких-то психов), когда Делорес представилась
внучкой старшей сестры Оливера, Ребекки. Потому что, говорит мама, "я знала,
что первого ребенка в семье моего отца звали Ребекка". И после стольких лет
одиночества (в нашу семью мы включали только бабу Аню и дядю Олаву) вдруг
выяснилось, что мы - члены большой семьи.
После первого контакта последовал шквал писем и телефонных звонков. Мы
плакали, когда Мейми переслала нам письмо, отправленное бабушкой из Ташкента
в 1956 году. В тот год Берта получила письмо от Виолы, младшей сестры
Оливера (она есть на фотографии с "большим домом" Голденов в округе Язу).
Это была первая весточка от чикагских Голденов за двадцать лет (с 1931 по
1936 годы письма из Америки приходили регулярно. Потом как отрезало).
И когда письмо Виолы нашло адресата, Берте выпала печальная миссия
сообщить о том, что Оливера уже шестнадцать лет нет в живых.
"Он был лучшим мужем и отцом в мире, - писала бабушка. - В 1939-м он стал
жаловаться на самочувствие... Его болезнь и смерть стали громом среди ясного
неба. За двенадцать лет, которые мы прожили вместе, он ни разу не болел.
Большой, сильный, здоровый человек, и вдруг серьезная, неизлечимая болезнь.
Оливер думал, что почки ему отбили в Нью-Йорке во время демонстрации, когда
полисмен прошелся по нему дубинкой. Я помню, как он жаловался на боли в
боку. С его смерти прошло шестнадцать лет. Я отдаю всю любовь и жизнь Лии,
нашему единственному ребенку. Внеш-ностью и характером она пошла в отца".
Поскольку других писем бабушка от Виолы не получала, она решила, что
сестра Оливера умерла. Но кто знает, сколько писем бесследно испарилось во
времена "холодной войны"? Умерла Виола в начале шестидесятых, передав письмо
бабушки своей племяннице Мейми вместе с драгоценной фотографией моих
прабабушки, прадедушки и их дома.
В 1989 году моя мама наконец-то встретилась с Голденами, прибыв в США с
лекциями по линии Центра американо-советских инициатив. В 1990 году и я
встретилась с несколькими моими родственниками, потомками Гилларда Голдена,
которые приехали в Россию. Среди них была и Делорес Харрис (кузина, которая
первой позвонила нам в Москву).
Я выросла без семьи и не знала, как себя вести. Начала было пожимать руки
и очень удивилась, когда мои родственники ответили объятиями и поцелуями. Но
как я могла любить этих людей, пусть и родственников, если видела их
впервые?
Постепенно я поняла, что значит принадлежать к большой афроамериканской
семье, гордящейся своей историей. Мы были одной крови, нас объединяло
прошлое, пусть время и разлучило нас. И мои родственники прилетели в Москву
не потому, что их очень интересовал Советский Союз. Нет, они хотели повидать
нас и понять нашу жизнь.
Мама организовала для них поездку в Ташкент, чтобы они могли посетить
вновь найденную могилу отца. "Я преклонила колени, чтобы положить цветы на
могилу, - вспоминает мама, - и испытала какое-то особое чувство, вызванное
присутствием американских родственников папы. Словно восстановилась давно
оборванная связь. Ничего подобного со мной прежде не случалось".
Годом позже, в Миссисипи, когда старые документы вывели меня к участку
земли, принадлежавшему моему прадедушке, я испытывала те же чувства.
Моя дружба с Ли Янгом, начало которой положил его звонок в редакцию
"Крисчен сайенс монитор" в 1988 году, укреплялась, несмотря на десять тысяч
миль, разделявшие Москву и Лос-Анджелес. Летом 1990 года Ли и Морин
прилетели в Москву, чтобы повидаться со мной и мамой. Я хотела, чтобы они
увидели не только московскую жизнь, и повезла их на Кавказ.
Везде, от Тбилиси до маленькой горной деревушки, нас встречали с
исключительным радушием. Один пир следовал за другим. Ли и я очень живо
вспоминаем банкет, на котором Ли неожиданно расплакался. Он сказал мне, что
вдруг вспомнил 1966 год, когда молодым инженером работал над проектом ракеты
с разделяющейся боеголовкой. Среди возможных целей на карте значилась и
Грузия, и он вдруг представил себе новых друзей, стоявших на этой самой
карте. Он понял, что оружие, которое он помогал разрабатывать, могло бы
уничтожить всех, кто сидел сейчас за столом.
По моему разумению, в те годы происходила наиболее важная перемена в
сознании как русских, так и американцев: они начали видеть друг в друге
конкретных живых людей.
А вот на личном уровне мои отношения с Ли, дочери которого были моими
ровесницами, заполняли в моем сознании вакуум отцовской ниши. Муж моей
матери, Борис Яковлев, известный московский писатель, автор книг о Ленине и
революции, стал мне любящим и заботливым отчимом, но они поженились, когда
мне исполнилось шестна-дцать. В том переломном возрасте, выросшая без отца,
я была слишком молода, чтобы признать, даже для себя, необходимость
отцовской фигуры в моей жизни.
Но к тому времени, как я встретила Ли, я достаточно повзрослела и поняла,
как мне трудно без отцовской любви и участия.
- Ты не будешь возражать, если я буду иногда называть тебя "папой"? -
чуть дрожащим от волнения голосом спросила я Ли, когда он и Морин уже
собирались пройти через таможню аэропорта.
Обычно я стараюсь не выдавать свои истинные чувства, так что такие
вопросы для меня - большая редкость.
- Для меня это честь, - без запинки ответил Ли. - Я буду счастлив.
В Москве 1990 года мы с мамой с трудом вспоминали тот страх, который так
долго не позволял нам связаться с нашими американскими родственниками. Гости
из-за границы появлялись едва ли не каждый день. Я никогда не знала, кто
будет сидеть на кухне, когда я вернусь с работы. У моей мамы после поездки в
Америку появилось много друзей. Они частенько оставались на ночь.
"Московские новости" превратились в форпост гласности, американские
репортеры и телеоператоры приходили к нам постоянно, чтобы обсудить
последние события. Русские и американ-ские журналисты постоянно общались, и
однажды моя коллега из информационного агентства "Новости" высказала
любопытную идею. Предложила обратиться к помощи иностранных журналисток,
чтобы те привлекли внимание общественности к тому факту, что советским
женщинам не дозволено освещать политические или зарубежные события.
Иностранные журналистки, работавшие в Москве, незамедлительно согласились
помочь, и мы назвали наш комитет "33 плюс 1". Одним был мужчина.
Мы посылали письма высоким государственным чиновникам, и многие
соглашались встретиться с нами. На этих встречах мы пытались донести до
чиновников главную мысль: российские женщины-журналистки, как их западные
коллеги, могут писать о традиционно "мужских" темах, таких, как оборона и
внешняя политика, а не только о бытовых проблемах (если бы просьба о встрече
исходила исключительно от российских журналисток, официальные лица нас бы
просто проигнорировали).
Больше всего запомнилась мне встреча с Владимиром Крючковым,
возглавлявшим КГБ.
Эта встреча началась с неудачной шутки. Наш "радушный" хозяин сказал, что
войти в его кабинет легче, чем выйти из него. Чтобы мы сразу поняли, куда
попали. Он угощал нас шампанским и шоколадными конфетами, всем подарил
цветы, демонстрируя уважение, с которым КГБ относится к "нашим героическим
советским женщинам". Конфеты, хрустальные бокалы, ковер на полу, парчовые
портьеры, плотно закрывающие окна... Одна из американских корреспонденток
спросила Крючкова, сколько женщин занимают в КГБ высокие посты, и он
упомянул несколько фамилий. Кто знает, может, в ближайшее время на книжных
полках появится книга "Женщины - у руля КГБ".
С одной стороны, это время рождало надежду, с другой - отличалось
усилением национальной розни, ростом уличной преступности, нехваткой товаров
первой необходимости. Из-за этого все демократически настроенные советские
граждане боялись переворота. Как журналистку происходящее раздражало меня.
Да, я получила свободу писать обо всем, но мои статьи ничего не могли
изменить. Я могла писать о противозачаточных средствах и произносить перед
камерой слово "презерватив", но моими стараниями этих противозачаточных
средств в московских аптеках больше не становилось.
В это время я и получила фантастическое известие о том, что Фонд
Рокфеллера выделил мне грант, стипендию Уоррена Уивера на 1990-1991 годы для
изучения истории моей семьи.
Заявки на получение этой стипендии в Фонд поступают со всего мира. Я
заполнила необходимый бланк зимой 1990 года в редакции "Московских
новостей", но не ожидала получить ответ (какое дело капиталистам до никому
не известной русской). Поэтому я была страшно удивлена, когда в апреле
раздался телефонный звонок и голос на другом конце провода пригласил меня
прибыть в Нью-Йорк на личное собеседование. Этот великий город, город моих
бабушки и дедушки, более чем на год стал моим домом.
Я поняла, что стипендия открывает передо мной совершенно новые
возможности. Я знала, что, в отличие от моей первой поездки в Америку, на
этот раз буду представлять только себя, женщину, ищущую свои семейные корни.
Я переставала быть "Еленой, этой интересной черной русской", как
характеризовали меня многие американцы. Я превращалась еще в одну чернокожую
женщину с легким иностранным акцентом. И действительно, в Нью-Йорке меня
часто принимали за уроженку Карибских островов.
Когда я прилетела в Америку в сентябре 1990 года, в аэропорту меня
встречали друзья. На этот раз я уже не так судорожно сжимала в руке
советский паспорт.
О, МОЯ АМЕРИКА
То был первый весенний день, первый день, когда погода действительно
позволяла оставить пальто дома. Как обычно, на работу в Рокфеллеровский
центр я шла пешком. Весна в Нью-Йорке - лучшее время года. Воздух кажется
чистым, несмотря на забитые машинами улицы. Я вдыхаю ароматы дорогих духов
женщин и мужских лосьонов после бритья. Для меня эти ароматы - символ особой
энергии, которой заряжен Нью-Йорк. В такой прекрасный день я не желаю
замечать другого, привычного для Нью-Йорка запаха - мочи, которым пропитаны
входы в подземку и подъезды в районе Центрального вокзала, где ютятся
бездомные.
За квартал от моего офиса передо мной материализуется знакомая фигура.
Мужчина пытается всучить мне рекламное объявление школы машинописи.
- Вам нужна работа? - любопытствует он.
Мои американские друзья пытались убедить меня, что в Нью-Йорке нужно
ходить, глядя прямо перед собой, избегая контакта с незнакомцами. Это
трудно. Мне по-прежнему интересно все то, что происходит вокруг меня. Когда
мне суют в руку листок бумаги, я чувствую, что должна ответить: "Спасибо, не
надо", хотя прожила в городе шесть месяцев и знаю, что в результате могу
стать жертвой мошенничества или нападения.
Вот и этот мужчина, набирающий народ в школу машинописи, несколько раз
обращался ко мне. Сегодня я решила задать ему несколько вопросов. Что, по
его мнению, я делаю здесь каждый день, одетая в деловой костюм? Почему он
решил, что я безработная и мечтаю о том, чтобы стать машинисткой?
- Я из России, - говорю я, - поэтому, возможно, чего-то не понимаю.
Почему вы раз за разом пытаетесь всучить мне эти листочки?
Мужчина, белый, удивляется моим вопросам. Он останавливал меня, потому
что я хорошо одета, на полном серьезе объясняет он. Я выгляжу очень
аккуратно, поэтому он уверен, что я смогу научиться печатать. И он не
сомневался, что мне нужна работа.
- Но почему? - вновь спрашиваю я. - Как я могу позволить себе деловой
костюм, если у меня уже нет работы?
Мужчина пытается просветить меня.
Раз я из России, объясняет он, то, должно быть, не понимаю, сколько денег
черные американцы тратят на одежду. Да, это правда. Черный американец,
безработный или живущий на пособие, каждый лишний цент тратит на красивую
одежду. Так что мой деловой костюм ничего не говорит насчет моего рабочего
статуса.
Мужчина нисколько не стесняется все это мне объяснять. Наоборот, ему
приятно раскрыть глаза мне, иностранке, на некоторые привычки
афроамериканцев. Земля круглая. Кислород необходим для дыхания. Безработные
черные тратят все деньги на одежду.
У черного американца не возникло бы и мысли задавать вопросы и, уж
конечно, его не удивили бы ответы. Я сталкиваюсь с проявлением расовых
предрассудков, от которых мои бабушка и дедушка пытались уберечь своего
ребенка.
Если бы расизм оказался единственным наследством, обретенным мною в
Америке, я бы немедленно развернулась и проследовала путем, проложенным
бабушкой и дедушкой - через океан. Но нет, на земле моих предков я открыла
для себя много и белых, и черных миров. На этот раз я уже не была гостем,
которого хозяева заботливо оберегали от всех неприятных неожиданностей, как
случилось в мой первый приезд в Соединенные Штаты. Я еще не
натурализировалась, но уже почувствовала себя близкой родственницей
туземцев.
Мои мама и бабушка воспитывали меня так, чтобы я прежде всего полагала
себя человеческим существом. А черный цвет кожи считала одной из
особенностей моего организма. Но для русских, а может, и для большинства
американцев я прежде всего была черной.
Здесь я гораздо больше, чем в России, думаю о своей расе. И белые, и
черные в один голос уверяют меня, что я понимала бы гораздо больше, если бы
родилась в Америке. Разумеется, они правы. Я понимаю лишь то, что испытала
на себе. Однако, будучи черной русской, я могу видеть то, что не замечают
американцы. Иногда мне хочется начисто стереть из памяти эти воспоминания.
Сцена 1: коктейль-парти в Лос-Анджелесе. Меня представляют богатому
белому бизнесмену, который активно ведет дела с Советским Союзом.
- Вы ничего не знаете о черных американцах, - говорит он мне. - Вам
известно, что при поступлении в колледж черные имеют гораздо больше прав,
чем белые?
Я хочу сказать ему, что гораздо больше черных, лишенных возможности
учиться из-за цвета кожи, чем тех, кто получает "специальные привилегии". Я
хочу рассказать о моем прадеде, которому с огромным трудом удалось дать
образование своим детям добрых сто лет тому назад. О том, что ему пришлось
приложить гораздо больше усилий, чем любому белому, чтобы добиться того же
результата.
Но слова застревают у меня в горле. Я все еще стесняюсь, когда пытаюсь
спорить с американцами, независимо от цвета их кожи. (Кто я такая, чтобы
говорить им об их стране?)
Бизнесмен продолжает вещать о зле, которое являет собой черная Америка.
- Елена, - доверительно говорит он мне, положив руку на плечо, - ты всю
жизнь прожила в России. Получила образование. Ты - не такая, как большинство
здешних черных. Посмотри на американские тюрьмы. В большинстве там сидят
черные. Черные не учатся с таким усердием, как белые, поэтому им нужны
"привилегии" при поступлении в колледж. Откровенно говоря, твои братья по
крови ленивы. Они поднимают столько шума, потому что не хотят работать
столько же, сколько другие люди.
Это говорит не московский неонацист, а уважаемый американский бизнесмен,
который часто встречается с россиянами. Поскольку большинство россиян
никогда не имели дела с черными, этот человек создает у них образ
афроамериканца. И он считает комплиментом свои слова о том, что я не такая,
как другие черные. На этот раз я пытаюсь возразить:
- Нельзя говорить о всех черных в целом, точно так же, как о белых... -
Но он прерывает меня.
Когда я встречаюсь с белыми по делам, я обычно представляюсь, как черная
русская. По работе мне очень часто приходится иметь дело с белыми. И меня
удивило, что в свободное время число межрасовых контактов в Америке сведено
к минимуму. Я заметила, если белая говорит, что у нее есть черная подруга
(или наоборот), речь идет о коллеге по офису. Белые и черные уважают
профессиональные качества друг друга, жалуются на босса, ходят вместе на
ланч, но эта дружба обычно обрывается в пять часов вечера. После работы они
расходятся по разным мирам.
Большинство американцев воспринимают это разделение как само собой
разумеющееся. Я обратила на это внимание, потому что выросла совсем в другой
среде. Вопрос, так и остающийся без ответа: "Если бы я провела в Америке
долгие годы, начала бы я воспринимать социальную сегрегацию как естественную
и неотъемлемую часть американского образа жизни?" Скорее всего, приняла бы
разделение как форму самосохранения для черных: я знаю, если бы я жила в
мире черных, мне бы не пришлось видеть и слышать много того, что причиняет
мне боль.
Сцена 2: Скорее всего, поездка в Аризону. Мой хозяин представляет меня
своему другу, белому владельцу сети магазинов. "Магазинный король" играет в
теннис. Это единственное, что нас сближает, и я рассказываю о том, как долго
участвовала в России в различных соревнованиях.
- Вы должны прийти в мой клуб и сыграть со мной партию! - восклицает он.
Когда мы вышли на корт, игроки на других кортах перестали играть и
уставились на нас. Я мгновенно поняла, что это за клуб (я о таких читала:
черных в них не принимали). "Магазинный король" сказал:
- Дамы и господа, я хочу представить вам мою новую подругу. Это Елена...
- он замолчал на несколько секунд, показавшихся мне часом. - Она... русская
журналистка.
Белые мужчины и белые женщины, одетые в белое, дружно выдохнули. Внезапно
враждебность сменилась дружелюбным смехом. Ну конечно, она же черная
русская. Члены клуба окружили меня, выражая радость, которую вызвало у них
мое неожиданное появление.
- Мы любим Горбачева, он - душка, как здорово, что закончилась "холодная
война", не так ли, наши страны должны наладить экономическое сотрудничество,
не так ли?
Я отвечала:
- Да, да, да, международное взаимопонимание - это прекрасно.
На всю жизнь я запомнила эти несколько секунд паузы и "магазинного
короля". Хотел ли он сыграть со мной в теннис? Едва ли. Он использовал меня,
как цирковую мартышку, чтобы разыграть своих друзей.
Сцена 3: появление на ток-шоу. Меня пригласили на телевидение, чтобы
обсудить какое-то судьбоносное событие: какое точно, не помню, в России они
тогда следовали одно за другим. Ведущий слушает меня очень внимательно,
подбадривает меня:
- Пожалуйста, Елена, рассказывайте, рассказывайте. Вы так здорово все
формулируете.
Я польщена, я думаю, что он хвалит мой английский язык.
И после окончания шоу меня удивляет та злость, с которой Ли Янг
комментирует эту фразу ведущего. Оказывается, этой фразой он выражал
удивление тому, что человек с черной кожей мог так хорошо говорить
по-английски. Меня оскорбляли, а я этого даже не понимала. Я думаю о других
русских журналистах, которым приходилось участвовать в американских
телепередачах. Никто не хвалил Владимира Познера или Виталия Коротича за то,
что они четко формулировали свои мысли. Никто не удивлялся, что белый,
владеющий английским, русский журналист способен говорить на литературном
языке.
Я рассказала об этом белым коллегам. Одна сказала:
- Елена, не будь такой чувствительной. Ведущий, скорее всего, хотел тебя
похвалить. Не становись такой же, как американские черные, которые всему
придают расовый оттенок.
Ведущий, вероятно, действительно хотел меня похвалить. По при этом в его
словах сквозило и удивление, поскольку многие белые американцы полагают, что
черные могут говорить только на слэнге.
Вторая моя коллега согласилась со мной. Отметила, что многие спортивные
комментаторы всегда отмечают у американских атлетов их способность говорить
на хорошем английском. Та же способность белых остается без комментариев.
Неужели я слишком чувствительна? Едва ли. Но я автоматически беру сторону
афроамериканцев. Я вижу, например, что многие белые чувствуют угрозу в любом
приближающемся к ним черном. Будучи черной русской, я ни с чем подобным не
сталкивалась. В первый раз со мной такое случилось в маленьком городке Новой
Англии, где я остановила белую женщину, чтобы спросить, как пройти к местной
аптеке. Она отпрянула, и я тут же сказала:
- Извините, я не здешняя и не знаю, как пройти к аптеке. Простите, что
испугала вас.
В Нью-Йорке, где я иногда теряюсь, я предпочитаю задавать аналогичные
вопросы черным. Если другого выхода нет и приходится обращаться к белому, я
начинаю со слов:
- Извините меня...
Не могу я видеть страх на лицах белых. Кто-то сказал мне:
- В этом нет ничего личного.
Это как раз самое ужасное.
И я женщина. Понятно, как воспринимает белый приближение черного мужчины.
Приятель показал мне газетную статью. Черный дипломированный специалист,
представитель среднего класса, как-то вечером оказался в белом районе. По
пустынной улице ему навстречу шла белая женщина. Увидев его, она тут же
вышла на середину мостовой. Он ей сказал:
- Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я просто иду домой.
Я нахожу эту историю очень трагичной. Что-то ужасное происходит с душой
человека, когда постоянно приходится доказывать, что ты никому не угрожаешь.
Еще один неприятный вопрос: если бы я выросла в Америке, презирала бы я
всех белых за то, что из-за них я бы каждый день ощущала себя угрозой
обществу? Я слушала историю моей бабушки, но стала понимать их, лишь пожив в
Америке. Как удалось моим бабушке и дедушке столько лет тому назад заглянуть
друг другу под кожу? Никогда раньше я не гордилась ими так, как горжусь
сегодня. В сравнении с тем, что им пришлось испытать, я столкнулась с
проявлением расизма в самой легкой форме. Пусть и вызван он тем же вирусом.
Чем больше времени я проводила в Америке, тем больше мне становилось не
по себе из-за особого статуса черной русской, какой видели меня многие
белые. На одном официальном обеде, где я, как обычно, была единственной
черной, я заметила пожилую черную кухарку, которая сидела в нише в углу
комнаты. Для всех, кроме меня, она была невидимой. Люди отмечали качество
приготовленных блюд, но никому и в голову не пришло поблагодарить кухарку за
ее работу.
Надо отметить, что русские и американцы по-разному относятся к слугам. В
России к домработницам (их не так уж и много было в советское время)
относятся как к членам семьи. Ни одна из русских хозяек не присвоит себе
славу поварихи за блюдо, которое она не готовила. Все похвалы достанутся
тому, кто стоял у плиты. И никто из русских не назовет пожилую домработницу
"наша девушка", как в тот вечер называли ее мои хозяева. Разумеется, я
понимаю, что корни надо искать во временах рабства. Не понимаю я другого:
как кто-то может использовать это словосочетание в конце двадцатого века.
Когда я впервые приехала в Нью-Йорк, адвокат-американец сказал мне: "Если
ты - член национального меньшинства, в любой профессии тебе предстоит пройти
два этапа. На первом ты должен доказать свое право быть здесь, доказать, что
ты можешь работать ничуть не хуже коллег. А вот когда тебя приняли за
своего, ты уже можешь что-то сделать на благо фирмы. Если же ты белый, люди
сразу видят в тебе равного, так что первый этап становится для тебя лишним".
Тогда я не поняла, о чем он говорил, это трудно объяснять людям, которые
привыкли к тому, что их всегда принимают за равных. Но при здравом
размышлении пришла к выводу, что и мне это знакомо.
Когда американские журналисты говорили об американской политике, я всегда
исходила из того, что они знают предмет, их мнения подкреплены
соответствующими знаниями. Когда я обсуждала русскую политику с белыми
американцами, я часто чувствовала необходимость сначала показать, что я -
профессиональная журналистка, а уж потом высказать свое мнение. Я не
уверена, что они
...Закладка в соц.сетях
