Жанр: Мемуары
Аплодисменты
... хотелось сказать в фильме. И это родное. А разве с каждым
днем не сужается круг, разве не приходят на смену новые молодые, дерзкие и
умные?
Ах, девочка, лишь ты сказала мне,
Что нет великой Марти на земле.
Что ж, мой завет:
Как я когда-то, мучайся, твори,
Да укрепятся верой дни твои.
Живи же триста лет.
Ну, а пока, моя дорогая, я отлично чувствую свое преимущество, ибо на
сегодняшний день:
Ты выглядишь всего лишь мило,
Котенок с бантиком в хвосте,
Не плакала, не хоронила,
Откуда ж взяться красоте?..
Когда людская красота
Скорее знание, чем сила.
Беда, конечно, поправима...
Мы замечательно работали с Юрием Ряшенцевым. Сначала встречались, потом
- прямо по телефону. Один из моих крупных недостатков - категоричность и
максимализм. Сколько раз я ни пробовала идти усредненным путем, никакие
попытки не увенчались успехом. Я теряла свою индивидуальность и
превращалась в среднее арифметическое. У меня две скоропалительные
характеристики: или гений, или не гений. В тот момент, когда до меня
доходит очередь давать оценку тому или другому событию, я, несмотря ни на
что, выкрикиваю одно из двух: или - или... Когда Юрий Ряшенцев мне читал по
телефону в стихах именно то, что я просила его уложить, ну, именно ту
мысль, какую я хотела провести, я кричала ему в трубку: "Юра - вы гений!" -
"Я не гений. Я профессионал".
Профессионал. В этой картине меня окружали профессионалы высокого
уровня.
Звучит мой голос... Звучит, как мне кажется, необычно. В маленькой
мосфильмовской кабине, в наушниках, отгороженная от всего мира, я прекрасно
жила. Я и музыка. Какая огромная дорога от "Карнавальной ночи", когда
Виктор Зорин впервые мудрил, чтобы записать мена отдельно от оркестра.
Тогда это было чудо. Теперь - повседневность.
За пультом сидит огромный человек с типично русским открытым лицом. Это
звукорежиссер Владимир Виноградов. Когда я впервые увидела его в телестудии
на записи, я даже как-то расстроилась. Звукорежиссеры, как правило, на вид
хрупкие, болезненные. А этот... Голос у него громкий, резкий - "аграмадина"
голос, и сам такой же. Ну прямо махина - добрый молодец, эдакий Микула
Селянинович. Да еще и говорит мне: "Мы с вашим творчеством знакомы-с. Мы
вас в институте проходили-с". Как вам это нравится? Они "меня-с проходили-с
в институте-с". Сколько ж ему лет? А, ну да, лет на пять моложе. А на
первой же записи, еще в 1974 году, - "Старые слова", музыка Оскара
Фельцмана, стихи Роберта Рождественского - все стало ясно про этого
богатыря. Ухо, вкус, чувство меры, ум и безмерная музыкальность - все при
нем. А потом открылось и еще многое - остроумный рассказчик и самый
жизнерадостный человек в группе. Да, в этой группе работали высокие
профессионалы.
Сейчас, в разгар съемок, я льну и льну к старичкам. Моя роль незримыми
вкраплениями обогащается от общения с ними.
Объявили перерыв. Все бросились в буфет. Раньше я тоже любила
пробежаться по коридорам студии - в гриме, в красивом костюме, покрутиться
в буфете, познакомиться и произвести впечатление. Теперь уже никуда не
бегаю. У меня всегда с собой завтрак и термос с чаем.
Около павильона, в уголке, расположилась небольшая группа -
актеры-старички в белых смокингах и манишках. У каждого шея обернута куском
марли, чтобы гримом не запачкать белоснежный воротничок. На пыльном
подоконнике постелена чистая газета, и черные цилиндры выстроены в ряд. Это
- старые профессионалы. Они знают, что такое беречь костюм. Они - радость
для костюмеров. Снимать их сегодня уже точно не будут. Изменились планы. И
эпизод снимается в другом порядке. Но отпустить их никто не решается. А
вдруг? Что "вдруг"? Вдруг понадобятся. Кинематографическое "а вдруг", оно
уже давно прописалось на студии и никого не возмущало. Старички отыграли
уже в морской бой. Сейчас решали кроссворд: "Ядовитая змея из пяти букв?"
Во время съемок массовых сцен, после долгого вынужденного
кинематографического ожидания между людьми образуются коллективчики и
компании со своим микроклиматом и со своим лидером - душой общества.
Душой общества старичков был актер, которого я часто видела на экране в
детстве. Когда-то рыжий, а теперь лысенький, когда-то глаза голубые, теперь
водянистые, густые рыжие брови и крупный, с горбинкой, нос в веснушках.
Постарел, но остался узнаваем. Он играл небольшие отрицательные роли. Играл
ярко, но с ходу назвать фильм с его участием было трудно... У него
накопился запас анекдотов на все случаи жизни. Рядом с ним - еще один
старый актер, сохранивший следы былого обаяния. Сколько раз я видела, как
он заходил к гримерам-друзьям "подкрепиться". А сейчас совсем худ и жилист,
и голос сипит от "подкреплений". Все стареет и меняется. До неузнаваемости.
Рыжий, лысенький развлекал свой коллектив "киношными" историями и
воспоминаниями о женщинах...
- Эх, Лидка! В сорок третьем мы снимали в Ташкенте... Сошел с ума!!!
Ноги - во! Шея - во! Глаза - незабудки... Ц!!! Умерла. Но какая фигура!
Куда всем этим... - он кивал, кривя рот, в сторону девушек из массовки,
суетящихся перед молодыми людьми. Когда он говорил про ноги, ладонь его
касалась подбородка. А расстояние в тридцать сантиметров между двумя
пальцами обеих рук означало длину шеи.
- Как ты думаешь, чем они занимаются там, на своих вечеринках? Как тебе
кажется, они уже...
- М-м-м, судя по некоторым фразам, думаю, да.
- Ну и время! Как вспомнишь... Приходишь домой под утро, лезешь через
окно... Тихо, крадучись, не дай бог разбудить родителей.
- Ну что ты сравниваешь, они и мы? Какой разговор? Разве они знают, что
такое ухаживать за дамой?! Стихи, духи, цветы, сюрпризы. Ах, сюрприз для
любимой девушки...
- Да-а, красивая женщина - это все равно что бомба замедленного действия
- рано или поздно взорвется.
- Ты про кого?
- Да так, вспомнил...
- Интересно, а Зойка жива?
- Зойка? Да мы с ней вместе на пенсию уходили. Она - прелесть, в
прекрасной форме. А ведь ей уже семьдесят с гаком. С большим гаком. Ну, я
же ее помню в тридцатые, ноги - во! Шея - во! Глаза - незабудки!
Мимо пробегали милые красивые девушки с длинными ногами и красивыми
шеями, но чего-то им действительно недоставало.
Полушепотом прозвучал очередной анекдот, раздался взрыв смеха, закурили,
покашляли:
Без женщины мужчина
Как без паров машина,
Как без прицела пистолет
И как без клапана кларнет.
Сейчас крутится машина - идет съемочный период - так будь добра,
вертись, успевай, будь здоровой, бодрой и красивой. Вот что от тебя
требуется. Как ты достигаешь этого - твое дело. Работай! Когда в детстве
смотришь на экран, то менее всего к лучезарному видению применимо такое
прозаическое слово "ра-бо-та". А этот труд - самая настоящая черная работа.
Идешь по улице (во время съемки) в атласном желтом пальто, в черной шляпе с
перьями, обернутая трехметровой лисой, а в гостинице чистишься и
отмываешься от пыли, грима и грязи, как заправский кочегар. Так это же еще
самая "чистая" роль. А бывает... Сейчас зрители стали понимать, что такое
актерский труд. Реже слышишь: "...Ну-ка, что-нибудь веселенькое из вашей
жизни", или "Пару свеженьких анекдотиков". Зрителей интересует многое из
того, что составляет предмет сложной внутренней жизни актера. Это очень
дорого. Но встречается и обидное отсутствие такта, непонимание актерского
труда, какое-то праздное любопытство. Около съемочной площадки народу
видимо-невидимо. Никто никуда не спешит, стоят часами, как будто в городе
вечный праздник. У меня даже в простых, казалось бы, проходах своя особая
сложность: пройтись по улице в прошлом времени. Как бы это точнее?.. Это
ведь самое начало картины, и я должна быть вся в том мире, где живет моя
загадочная трехсотлетняя героиня. Это никак не играется внешне, это все
внутри. Потому сегодняшние "Жигули", девочки в джинсах с мальчишескими
стрижками, мальчики с длинными волосами и с бусами на шее, а главное,
болельщики-энтузиасты - это все выбивает из внутреннего мира.
- Подойдите к нам поближе, мы на вас посмотрим!..
- Скажите нам, что вы едите?
- Ой, а сколько вам уже лет?
- Боже ж мой, какая вы худая!
- Люда-ачка, прывет от наших!
А у меня внутри борьба: не выбиться "оттуда", не отойти "от той", не
дать себя увлечь в сегодня. А в гостинице свалишься на кровать и думаешь:
ну что сегодня было такого уж сложного, отчего же ты такая дохлая? От
внутренней работы, борьбы. Чтобы потом, в монтаже роли, ни один кадрик не
выдал и не выкрикнул на экран: "Э! А это уже не Эмилия Марти!" Но... нашего
труда на экране не должно быть видно. Труд должен быть за кадром, а зритель
должен смотреть на экран как в детстве.
Вот кончится жестокий съемочный период, будет озвучание, и по теории
должно прийти облегчение. Но легче будет только от того, что теперь
забудешь о своем лице. В озвучании принимают участие память,
сообразительность, гибкость интонации, музыкальная синхронность. И я буду
искать новые; странные обертона в голосе героини, ведь ей триста лет. И она
- это не я и ничуть не один из тех персонажей, что стоят за моей спиной. А
потом первые просмотры и "шу, шу, шу"... Сначала по студии, потом по
Москве, а потом появятся первые статьи, и о картине сложится определенное
представление. Я уже заранее чувствую, как фильм беззащитного музыкального
жанра попадет под обстрел журналистов, а мне летит первое письмо:
"Уважаемая товарищ артистка! Вы меня просто разочаровали. Зачем вам надо
было после столь уважаемых ролей опять петь, крутиться, плясать и
кривляться? Как-то все до этого было у вас прилично... Если хотите,
послушайте моего совета..." Будут советы, будут свои мнения... В общем,
начнется новая жизнь, и все то, чем ты жила в роли, останется лишь с тобой.
Кончаются мои прыжки в высоту с приземленнями в других широтах. Туманы и
миражи "утра" рассеялись. Я вижу ясное небо, солнце и траву. По-прежнему
ошибаюсь в людях, ибо не могу жить без любви. Я их люблю. Это условие жизни
моей и жизни моей профессии. В работе мне на помощь приходят мои ошибки
"утра". Они врастают в ткань роли, делают ее узнаваемой для зрителя. А мои
личные сегодняшние "сумерки" подытоживают как бы со стороны жизнь персонажа
и делают его объемным. Не все, не все уходит с молодостью, но сколько бы
прекрасного ни пряталось в "утре", оно там и должно остаться. Если душу
"гнетет боль воспоминаний", нельзя двигаться. Нельзя "иттить уперед,
дальший". Сейчас мои сумерки. Самое сиреневое время. Самое интересное!
НА РАБОТУ!
Утром встаю и еду на "Мосфильм". Сегодня у меня "проба" - точнее,
репетиция - режиссер взял на роль без проб. Внутри идет срочная перестройка
из трехсотлетней актрисы в нашу сегодняшнюю дамочку-разлучницу в фильме
"Любовь и голуби". Опять ролишка заковыристая - "Что подумают о вас люди?"
- летит первое письмо от постоянной корреспондентки. Но роль мне нравится.
И режиссер Владимир Меньшов пока недоверчиво относится ко мне. Уже
интересно! Опять все заново. Опять доказывать! Опять искать, копать,
проваливаться и делать шаг вперед! В общем, жизнь продолжается!
Вчера, перед сном, я уцепилась за какое-то интересное открытие. Не
забыть, не забыть! А оно выскользнуло: "Отпусти меня, я еще не та золотая
рыбка. Но и я тебе пригожусь". Значит это еще - не главная правда. Это
только ее частица. И еще частица, и еще частица... Кажется, для постижения
всей правды не хватит и жизни.
Я искала свою правду в военном детстве и военных песнях, в своих
скоропалительных решениях, ошибках, заблуждениях и начинаниях с нуля...
Свою правду я ищу в своих героинях. Через их судьбы. Ирония судьбы, но
почти все мои героини одиночки. Даже нежная коза в жизнерадостном детском
мюзикле "Мама". В их мире нет хозяина. Одиночка. Это слово появилось после
войны. Раньше, по книгам и кино, как-то больше солдатка. А теперь -
одинокая, одиночка...
Сколько случаев одиночества мне выпало на долю в ролях. Мои героини ищут
счастья. Почти все достигают его, а если и теряют, то становятся сильными,
как героиня в фильме Евгения Матвеева "Особо важное задание". Удивительно,
но сильными делает их одиночество. Не на кого опереться, невозможно
расслабиться. Какая нелегкая судьба. Хотела бы я постичь психологию
благополучной женщины, опиравшейся на сильную руку? Нет. Может, это
знамение времени? Но ведь я живу в этом времени? Может, ему, этому времени,
должна соответствовать именно такая героиня? Не знаю. Но мои роли не
истощают меня. Они меня питают, обновляют. И я иду навстречу новой роли
опять сильная, свежая, как птица феникс, возрождающаяся из пепла. И
коварная мысль о поворотах, страхи "новых типажей" не приходят мне в
голову. Я кручусь в сценарии, задыхаюсь в роли до тех пор, пока не зашипит
кислород правды и не забьется спокойно сердце.
...Войдя на "Мосфильм", я сразу поверну налево, в обход. "Не появляйся
от нечего делать на студии. Болей, терпи, жди. Знай, если ты понадобишься
студии, - тебя найдут на краю земли. И самолет приземлится в твоем дворе".
Лишний раз я и сейчас на студии не появляюсь.
"Мосфильм", "Мосфильм"... люблю я тебя и боюсь. Ощущаю тебя как нечто
живое, обладающее желанной славой, как кипящей лавой, и бросающее в ледяную
воду. Остывает лава быстро, но годами не можешь сковырнуть с себя "славное"
прошлое. "Мосфильм", "Мосфильм", открыватель моего славного начала! Теперь
уже мало осталось тех, кто трудился в те годы. Одни постарели, другие ушли
на отдых. Многие ушли навсегда. Я люблю своих сверстников, мое поколение.
Мы начинали вместе. И, хотя теперь это уже не Инна Хлопьева - администратор
на площадке "Карнавальной ночи", а начальник планового отдела киностудии
"Мосфильм" Инна Михайловна Хлопьева, но когда я прохожу мимо ее кабинета,
моя рука сама тянется открыть эту дверь: я хочу ее увидеть - умную
голубоглазую женщину. Все ту же Инну Хлопьеву. И у нас всегда есть о чем
поговорить и, конечно же, есть что вспомнить. И как бы ни трясла свое
объединение темпераментная Нина Урвачева, она для меня не только директор
Второго объединения студии - она начало моей жизни. А я - ее. Наши судьбы в
студийной жизни нерасторжимы.
Сколько же в кино профессий, с которыми знакомишься поздно. Так поздно,
что становится стыдно - ведь думала, что постигала главное и вглубь, а
оказывается, лишь плавала по поверхности. Это очень похоже на то, в каком
порядке начинаешь изучать в детстве титры картины. Вначале смотришь на
название фильма и ждешь титры с любимыми артистами. И если фильм
музыкальный, ну уж ладно, читаешь и фамилию композитора. Но вот смотрю
как-то, раз двадцатый или двадцать пятый, фильм "Подвиг разведчика": тогда
фильмов было мало, и этот мы смотрели до одури. Да сейчас задай человеку
моего поколения вопрос: "Скажите, у вас продается славянский шкаф?"
Немедленно последует ответ: "Шкаф продан, могу предложить никелированную
кровать". Вот, значит, смотрю, закрыв глаза, "Подвиг разведчика". Идут
титры. Это никому не интересно. Слушаю закадровую музыку. И так нехотя
вскидываю взгляд на экран: "О, шо такое, товарищи, Барнет же уже там, в
самом начале, был написан? Шо такое, чего это он уже два раза, а наш
любимый Кадочников один?" Так, совершенно случайно, поняла, что Барнет и
режиссер фильма, и сам в нем играет как актер. Стала запоминать фамилии
режиссеров. Мама проводила городские елки и получала деньги по ведомости
как режиссер-устроитель. Так, думаю, с этим делом все ясно. Это дело
авантюрное и ответственное. Когда начала учиться в институте, мое лицо
студенты-операторы "крутили" и так и сяк - в поисках подходящего света и
ракурса. Я стала зорко следить и запоминать - какой же свет был, когда
снималась именно эта фотография. Эх ты, папочка, лесовичок мой
"дорогенький", а ведь ты говорил: "Там тебя, дочурка, заграмирують, як
следуить быть, и ты в меня будишь у в кино самую красивую павую". Так
"пава" через свои собственные недостатки стала запоминать в титрах фамилии
операторов. Потом очередь дошла и до автора сценария. Но иногда вызывало
неприятное удивление то, что рядом с автором романа "примазывалась" фамилия
обработчика совершенного произведения, которое не нуждалось ни в какой
переработке. И только потом-потом, совсем потом, поняла, что огромную
информацию романа в емкую форму киносценария может уложить только
профессиональный киносценарист. По нескольким фильмам я поняла, что помимо
работы прекрасных режиссеров, актеров, операторов, композиторов есть еще
важный-преважный, необходимый компонент, благодаря которому смотрит глаз, а
душа поет - работа художника картины. Как поздно я созрела, как поздно... А
теперь меня интересует профессия с таким протокольно-канцелярским названием
- редактор картины. С этим словом у меня ассоциировался гоголевский
персонаж в засаленном сером мундире, в очках, с пером и саблей в руке. Что
не так - бац, отрубил! Что не по "его" - бзык, переделал!
С каких-то времен врезалась в память фраза, смысл которой дошел до меня
не так давно: "Редактор надувает чужие паруса". Красивая фраза. Но тогда
мне понравилось "надувает паруса". "Белеет парус одинокий"... А главное
слово - "чужие" - неромантичное, и пролетело мимо меня.
С этой женщиной, работающей на "Мосфильме" редактором, я познакомилась
несколько лет тому назад. Нас свела работа. Работа жаркая, неспокойная,
словом, работа. 1980 год. "Любимая женщина механика Гаврилова". Одесса.
Выходной день. Конфликт с режиссером в разгаре. Звонок: "Здравствуйте, я
редактор картины, хотела бы с вами поговорить". А я знаю, что редактор
целую неделю живет в Одессе, со всеми актерами уже перезнакомилась. Со
всеми, кроме меня. Получается, будто я в этом фильме и не снимаюсь. Но
целую неделю я и виду не показывала, что знаю о приезде редактора в Одессу.
Во как все меня обходят стороной. Ну и штучка же я...
В Одессе было прохладно, но в гостинице еще не топили. И в выходной день
в теплой кофте и шерстяных носках залегла себе с книжкой под двумя
одеялами. Решила к приходу редактора не переодеваться: буду как есть. С
независимым видом открываю дверь... Ну, здравствуйте, вот мы с вами и
встретились. Теперь давайте обрабатывайте меня. Я буду помалкивать, но все
равно... буду "дуть свое".
Она сказала, что сама из Харькова. Вот этого она могла и не говорить.
Наш говорок - это наш говорок. Проскользнуло несколько родных словечек,
интонация пропела мелодию, уходящую в вопрос, и - все ясно - здравствуй,
Харьков! Мы говорили о военной поре, о разных, но и одинаковых - хоть был в
блокаде, хоть в оккупации, хоть в эвакуации - судьбах людей.
Она мне рассказывала о себе, связанное с войной. А на главную тему так и
не выходила. Сижу, слушаю, киваю, а мысли бегут одна за другой: ну как ей
объяснить, что я и так знаю: режиссер - человек талантливый, его профессия
- главная, моя - второстепенная. Но играть роль так, как видит ее режиссер,
- не могу. Мы оба страдаем от того, что такие разные, что ошиблись друг в
друге. "Вы знаете, в материале то, что вы делаете, в общем неплохо, но ведь
это что-то другое. Как вы видите эту женщину? В сценарии - это все точно
выписано. Как же вы собираетесь сводить концы с концами? Ведь они не
сходятся. Нужно многое менять..." Значит, мы думали об одном и том же. Я
стала что-то бормотать - очень вяло и не очень связно... Думаю, что с
самого начала редактора обезоружил мой вид. Так она мне потом и сказала:
ожидала увидеть меня какой угодно, но только не тем потерянным и измученным
человеком, который сидел перед нею - бледный, закутанный в одеяло, на узкой
койке в небольшом номерочке, с чайком - при помощи кипятильника. Зрелище,
мало соответствующее понятию "кинозвезда"... Очевидно, у меня самой
появилась потребность вслух провести, проиграть линию роли, заново
почувствовать верность изменения характера - не того, что в режиссерском
сценарии, а того, что проникал все глубже и приживался внутри. И
присутствие профессионала меня к этому подтолкнуло. А иначе - да ни за что
бы мне так не оживиться в тот холодный и серый день. Редактор меня слушала,
не перебивая, внимательно, включаясь в мои ответвления - примеры из
виденного, слышанного, прожитого. В общем, пришла ко мне редактор картины в
одиннадцать утра, а расстались мы в восемь вечера. Мне показалось, что она
меня поняла, хотя не сказала ни "да", ни "нет". С режиссером они были
давними друзьями, работали вместе и раньше, а момент нашего взаимопонимания
и общения требовал времени и еще чего-то из области такта... В процессе
оставшейся работы редактору все труднее и труднее было оставаться
нейтральной. Но одна из сложностей редакторской профессии и заключается в
этом тонком дипломатическом балансировании... Почувствовав правоту одного,
редактор незаметно убеждает другого создателя картины. И все - на благо
картины.
Редактор начинает картину с работы над сценарием. Живет в картине бурно
весь период ее создания - пробы актеров, просмотр материала, съемки и
пересъемки, заключения по каждому отснятому объекту. Редактор заканчивает
картину: озвучание, титры, сдача фильма - переделки, перетонировка. А чуть
что не так - "А где был редактор?" Я поняла, как в этой профессии много
сложностей. "Знаете, есть такая закономерность: чем талантливее режиссер,
чем больше он прислушивается к мнению редактора. Иногда предлагаешь ведь от
души, для картины, а воспринимается как личная обида. Порой бывает... ах,
да ладно".
Фильм выходит на экраны. Читаем титры: сценарист, режиссер, оператор,
актеры, художник, композитор... и только о работе редактора зритель имеет
весьма приблизительное представление. А ведь если редактор - мастер, его
работа настолько "растворяется" в фильме, насколько в лучших картинах
режиссер "растворяется" в актерах.
Не знаю, удастся ли мне дойти до сути, наложив сегодняшнее на прошедшее?
Только тогда я смогла бы ответить людям на вопросы: "Как вы смогли найти в
себе силы, чтобы выбраться из глубокого колодца?", "Чем вы жили те годы,
когда не снимались?", "Что вы делали все те годы? Откуда вы черпали силы?"
Это главные вопросы из многих, многих других. Мне дороги вопросы тех
зрителей, кто в паузах, в молчании, видит то, чего не заметишь, если
следишь только за взлетами и блеском. Зрителей интересует долгое сидение
перед прыжком: "Какими витаминами себя питать, чтобы вскарабкаться на
горку?"
Знаете, дорогие зрители, когда на моем пути встречались добро и
милосердие, у меня, как чудо, находился выход из безвыходного положения.
Наверное, из-за невзгод с какого-то времени я стала жить двойной жизнью.
Сознательно я это поняла лет в тридцать. Внутри меня постоянно сидел другой
человек - трезво и реально соображающий. Я не завидовала тем, у кого это
счастливо сплеталось. Во мне это держалось всегда раздельно. Но от этого
два человека - внешний и внутренний - только взаимно крепли. Я их и теперь
редко соединяю. Вот сейчас мне хорошо - одна, пишу себе, никого не
стесняюсь и никого не боюсь.
Потому, когда я встречаю человека и ощущаю, что это человек "мой" - о! -
это самый редкий в жизни праздник! "Мой" - это тот человек, который
почувствовал, раскусил и принял эту мою двойственность. По-настоящему это
всегда понимала только моя мама. Не до конца - несколько близких друзей.
Потому так непросто сходиться с людьми. В кино, пожалуй, тоньше всех меня
понял режиссер Никита Сергеевич Михалков. Он незаметно раздвинул пестрый
эклектичный внешний занавес и стал общаться с тем человеком, что сидел у
меня внутри. Тот человек обрадовался, что наконец-то им заинтересовались,
взял да и с удовольствием подчинился. И стало так спокойно - нигде ничто не
бунтовало. Удивительное добро я ощутила от всех членов семьи Михалковых.
Это происходило в самые неожиданные моменты и в ту пору, когда у меня уже
была работа, на том этапе, когда - если со стороны - все прекрасно, когда
не нуждалась в помощи. Но, как научила жизнь - не только тот друг, что
плачет с тобой рядом, если тебе плохо, а и тот, кто радуется и дает,
подсказывает то, чего не хватает для полноты ощущения праздника души,
профессии. А ведь, в сущности, эти люди мне не близкие, не родственники,
просто люди, каких, казалось бы, должно быть много. АН нет!
Что у меня было в запасе до того 1976 года, когда Михалков стал писать
для меня по Чехову генеральшу из "Неоконченной пьесы для механического
пианино"? Ну опять же "Карнавальная ночь", "Старые стены", "Двадцать дней
без войны", "Соломенная шляпка" - далековато от Чехова. Каким же чутьем он
тогда уловил, что я могу это играть? Ведь писать на актера - это значит на
роль его не пробовать... Чехов для меня внутри был закрыт всегда - так
сложилась моя жизнь в профессии. Как этот молодой человек понял, что Тамара
Васильевна из
...Поділитися у соцмережах
