Жанр: Мемуары
Аплодисменты
...идно, человек в синей куртке здесь главный, вот он махнул
женщине - мол, хватит... Она обхватила лицо руками... "Мотор!" И вдруг! Таз
летит на землю, туфли разбросаны по земле, а женщина босиком быстро-быстро
бежит, пересекая отгороженную площадку, перепрыгивая через веревку, - и
вскакивает в автобус.
Вы знаете, это была я. Стыдно, наверное, было глядеть со стороны на
женщину в золотистом костюме, но это была я. И хоть жгите, режьте,
уничтожьте... но жить мне в тот момент не хотелось. Сухие рыдания без слез
сотрясали меня, как самая жгучая тропическая лихорадка. Ну зачем я так
глубоко влезаю в роль! Да черт с ней, в конце концов, с этой сжатой спиной!
Да живи и работай полегче! Приехала, погуляла по красивому городу, походила
по компанейкам, послушала комплиментики, попела песенки под гитару,
рассказала свеженькие анекдотики и историйки, прошлась себе в "легком
кадрике" с тазиком, спиной от камеры - и "всем по привету", поехала домой.
Так нет же, не сплю, лезу во все возможные и невозможные лазейки роли,
раздражаю режиссера, переворачиваю характер героини... Зачем, зачем на меня
это свалилось? Что это? Ответственность, зрелость, характер, опыт - "сын
ошибок трудных"? Ну ответьте мне, помогите, невозможно же так!
...В автобус вскочил режиссер. У него такая же трудная жизнь и
несовместимость со мной. Каждый прав по-своему. У нас происходит
пронзительный диалог, где мы извергаем все, что бурлит внутри каждого из
нас в течение всей экспедиции. Только звон стоял в пустом холодном автобусе
от наших возбужденных голосов.
...Двое людей кричат, размахивают руками у самого лица друг друга. Потом
женщина замолчала. Говорит только он. И его жесты становятся все менее
резкими. Потом она опускает голову, о чем-то думает. А он совсем перестал
жестикулировать. Потом пауза, оба молчат. Потом опять оба говорят, но уже
как-то вяло. Она разводит руками. Но вот его рука берет ее руку, вот они
пожимают руки друг другу... И вдруг они уже... обнимаются... И тут же от
неловкости отворачиваются друг от друга. Но на лицах у обоих неуверенная
улыбка. Вот они выходят вместе из автобуса, он помогает ей сойти с высокой
ступеньки автобуса (первый раз за время съемок). Женщина в ватнике помогает
надеть актрисе золотые туфельки, а мужчина-реквизитор засовывает ей под
мышку все тот же эмалированный таз. Человек в синей куртке, сразу
помолодев, сверкнул глазами и сказал негромко: "Мо-тор".
И я шла от камеры спиной, и было так уютно. И моя спина сжалась в
горький комок. Но я не забывала, что героиня - женщина не жалкая. И фалды
моего платья при горькой спине кокетливо ходили из стороны в сторону. А
вечером того же дня мы с актером Толей Васильевым были приглашены к
режиссеру на "рюмку чая". Во всем ощущалась тихая радость примирения. Я же
была первый раз за всю экспедицию спокойна и счастлива. Хозяин был
обаятелен, играл на гитаре, нас угощал.
В Москве - режиссер опять не видел меня в упор. Произошло что-то похожее
на то, о чем я уже говорила, когда после совместной работы идешь с улыбкой
навстречу "новооткрытому" человеку, а натыкаешься на того, прежнего,
которого ты сторонился ранее. Вот и все. Жаль. Очень жаль. Очевидно, не
простил себе той минутной искренности в автобусе. А для меня он тогда так
вырос. За ту одну минуту он стал для меня таким большим и сильным, и я с
облегчением взвалила на себя всю тяжесть нашего непонимания. На премьере
режиссер говорил обо мне хорошо. Очевидно, у него не было причин говорить
во всеуслышание иначе. Я жила только картиной, и это - мой единственный
настоящий грех. На премьере я не была.
После картины было много неприятных разговоров о моем зазнайстве,
невыносимом характере, влезании в дела режиссера. "Хорошо бы ее поставить
на место". "Что-то ты слишком режиссеров критикуешь. Смотри, а то они
вообще перестанут тебя снимать". Это сказали мне там, куда приходит только
готовая продукция. Значит, и туда донеслось. Что такое "перестанут снимать"
- это я хорошо знаю.
Но я сделала еще один для себя вывод. Если впереди монороль - у кого бы
ты ни снималась - обязательно перед работой каким-нибудь образом ближе
познакомься с режиссером, пойми, какие "остановки" в его жизненном маршруте
главные, что для него дружба, любовь, коллеги, талант, актер, любит ли
съемочный процесс? Что не приемлет, и многое, многое другое... Главное же,
хоть ненадолго, но растревожить друг друга. И если не сойдешься, то лучше
играть небольшую роль, видеть свой заливчик, чтобы он, по возможности,
украшал фильм. Так я и сделала. В 1981 году отошла от главных ролей и
снялась в двух небольших ролях-красках, ролях, оттеняющих главных героев.
Ада Петровна - скромная роль переводчицы в фильме "Отпуск за свой счет" у
режиссера Виктора Титова. И небольшая роль в фильме "Полеты во сне и наяву"
Романа Балояна. Роман Балоян рожден кинорежиссером. Он все видит через
конкретный кадр. Всего несколько раз я была в Киеве на съемках, уж очень
короткая роль. Но ее мне достаточно. Недостаточно было общения с Романом
Балояном. На съемках все делал шутя, играючи, а какая получилась глубокая
картина. А какой там Олег Янковский!
Воспоминания об одесской экспедиции были свежи и отзывались болью даже
через два года, когда я получила сценарий от Эльдара Рязанова "Вокзал для
двоих". Я перескочила через события, рассказав о "Вокзале" ранее. А пришла
я в этот фильм. очень настороженной, не забывая, чем кончаются
самостоятельные поиски. Только теперь, перелистав время, можно отстраниться
от робости, от боязни опять ощутить несовместимость.
Я пришла к Рязанову с твердым решением делать все, как он скажет. Первое
время на репетициях, в разговорах, на пробе слушала, сплетала и
приспосабливала "свое" к "его". С большим вниманием осваивала его правила
игры: "Ребята, вы не молчите. Что мешает, сейчас перестроим, перепишем".
Вдруг услышав ту пронзительную, драгоценную ноту в общем гуле, которая и
есть интонация "сегодня" - самое трудное и ценное на экране - Рязанов
весело, легко, на ходу менял свой сценарий.
Рязанов заставил меня вновь поверить в то, что риск - как говорил мой
папа - "благороднае дело". Ведь в роль по крупицам вносишь живое,
узнаваемое, то, что находишь и обживаешь заново. Разве это не риск? Как же
я боялась и чуть было не уверовала в то, что и в самом деле несносна. Ну
что ж, буду и впредь "дуть свое"!
СИРЕНЕВЫЕ СУМЕРКИ
И опять я "дую свое". И опять себя ругаю. И опять не сплю. И опять себя
ненавижу.
Годы-то летят. "Пять вечеров" и "Старые стены" можно осилить, скажем,
лет еще и через пять-семь. А вот музыкальные роли, для которых я и пришла в
кино, безвозвратно и навсегда уходят. Даже страшно, если вдуматься -
"навсегда".
Хороший режиссер музыкального жанра - дефицит. В кино я так и не
встретилась в настоящим музыкальным режиссером. Кто-то начинал в
музыкальном, но, встретившись с трудностями жанра, потихоньку уходил в
"обычное кино"... Наверное, из-за отсутствия музыкальной режиссуры я
постоянно подавляла в себе музыкальные мечты, не позволяла себе
фантазировать.
И вот, впервые в жизни, решила за себя похлопотать и обратилась с
просьбой-письмом к нашему кинематографическому начальству.
"...Все музыкальные работы последних лет я сыграла на телевидении у
талантливого режиссера Евгения Александровича Гинзбурга. Этот режиссер
обладает мобильной работоспособностью, умеет заразить весь коллектив:
актеров, балет, оркестр, композитора, балетмейстера и даже директора
картины - своей идеей, а главное - верен музыкальному жанру. От всей души
прошу Вашего содействия помочь снять на студии "Мосфильм" музыкальную
картину, где бы я сыграла роль, а режиссер Е. Гинзбург был бы на время
съемок фильма освобожден от работы в музыкальной редакции телевидения... С
уважением, Ваша актриса такая-то"...
"Рецепт ее молодости" - мюзикл по пьесе Карела Чапека "Средство
Макропулоса".
Литературный сценарий написан Александром Адабашьяном. Мы были в кадре
актерами в "Пяти вечерах" и в "Полетах во сне и наяву". А быть в кадре -
самая верная проверка-знакомство. И, наверное, потому в его литературном
сценарии я просто увидела себя! Говорит героиня вроде словами Чапека, а я
слышу себя.
Этот сценарий дал последнюю в жизни возможность быть на экране молодой,
не стесняясь своего настоящего возраста. Ей тридцать - говорят о ней в
фильме, а может, и меньше - сомневаются другие. И я бесстрашно пошла на
одоление этой почти двадцатилетней разницы. Таково условие игры. Ведь к
концу картины героиня скажет: "Мне триста тридцать восемь!"
...Сейчас происходит замечательная процедура. И я внутри уже заранее
примолкла - ни смешков, ни выкриков, ни-ни. Сейчас я сижу в кресле
художника-гримера Тамары Сергеевны Гайдуковой. Мои руки, привыкшие
вспрыгивать к лицу и прическе, тихо лежат на коленях. Можно закрыть глаза и
ничего не проверять. И так полтора часа. Характер этой женщины я изучила
еще на картине "Сибириада". Потому до конца расслабляться не следует.
Настроение может измениться в одно мгновение. Сейчас главное - не помешать
ее работе ни внешним поведением, ни, что самое непростое, внутренним
волнением, которое моментально передается и ей. Она редкий человек, который
говорит в глаза все, что ты заслуживаешь, как бы это и ни было порой
неприятно. Зато все о себе знаешь.
"Искать образ" - это выражение бытовало на студии, когда я только делала
первые шаги. Сейчас его произнесла Тамара Сергеевна. Оно мне даже
показалось старомодным. Да, да, ведь раньше-то сколько было поисков грима,
черточек, теней, бровей. "Первая фотопроба", "фотопроба N З" - написано на
обратной стороне фотографии. Значит, была еще и вторая. Теперь зачастую
грим не грим - просто тончик, реснички, причесочка.
Деревни я досконально не знаю, какой должна была быть Тая Соломина в
"Сибириаде" - не представляла. "Сделайте химию, - категоричным тоном
распорядилась Тамара Сергеевна, - здесь нужна ваша голова с химией". Что
делать, думаю, неприятно ходить бараном и всем объяснять, что, мол, это для
съемок. Ну уж ладно, подчинюсь. Вон как режиссер ее почтительно выслушивает
и ценит! Скрепя сердце сделала химию. А эта прическа возьми да и войди в
моду. И я тут же запела другую песню: "Дурацкая мода. Но что поделаешь - от
жизни, друзья, отставать никак нельзя". Пришла я "бараном" на грим. Гример
берет пористую губку, ту самую, что продают в аптеках, и без всякого тона,
макнув ее в дорожную пыль, наносит на мое "благароднае лицо ету грязь", да
еще и улыбается. Да так, что просто залюбуешься ее мгновенно озарившимся
лицом: "Карандашиком - веснушки, а теперь глаза свои мазюкайте, как вы в
жизни делаете. Для этой роли подойдет. На грим будете приходить за двадцать
минут до съемки". В зеркале на меня смотрела женщина с нахальноватыми
глазами, пожившая на этой земле несладко, с опаленным, обветренным лицом.
"От Салехарда до Сочи... это совсем в другую сторону..." - пролетело в
голове из роли Таи. По морям, по волнам, по ветрам, по степям... аж до
Салехарда помотало. Это не городская кралечка. "Искать образ"... Моя
фигура, мой голос, походка - все стало стремительно подстраиваться под мое
новое лицо. Из гримировального автобуса я пошла на первую съемку Таей
Соломиной. Теперь Тамара Сергеевна смеется, когда я делаю дружеский шарж на
тему: "Поиски образа героини из народа в фильме "Сибириада". Я беру со
стола что попадает под руку, тщательно собираю с пола гримерной грязь и в
упоении делаю вид, что наношу все "это" на свое "благароднае" лицо. "Не
так, ну все не так..." - слабо сопротивляется Тамара Сергеевна. Но такой
она бывает нечасто. И всегда перед тем, как открыть дверь гримерной, я
напускаю на себя самое сосредоточенное выражение. В "Рецепте ее молодости"
она нашла совсем другой "образ". Мне в этой роли хотелось каким-то способом
уйти от подвижности лица, усмирить мимику. Хотелось странного неподвижного
взгляда, за сотни лет отвыкшего уже чему-нибудь удивляться.
- Мы уничтожим ваши брови.
- Как уничтожите?
- Как класс.
- Вообще ходить без бровей?
- Это во-первых. Во-вторых, на грим будете приходить только с утренним
лицом.
Это значит, что до грима лицо нельзя тронуть ни кисточкой, ни щеточкой,
ни пудрой, ни карандашиком. Боже мой, когда я предстала перед моим гримером
без бровей, да с утренним личиком! Какое было удовольствие, какая радость!
Какой она может быть красивой и нежной. А голос... от суровых, мрачных,
резких и категоричных интонаций вдруг, после точного мазка в поиске
"образа" - к нежным, переливистым, необыкновенно женственным ноткам... "Ах,
какое личико чистое, на нем писать и писать..." Да скорей, думаю, напишите
на нем что-нибудь, а то бежишь по коридору, глаза в пол, чтобы не узнали...
Как вчера. Зашел в гримерную режиссер Самсон Самсонов - у него пробы в
картине "Одиноким предоставляется общежитие". А это, спрашивает, кто? "Кто?
Это? Да не может быть". Подошел ко мне близко, посмотрел, поздоровался и
даже улыбнулся. Но, как ни старался, улыбка получилась вымученной. Зато
после грима я прошла мимо него бодреньким шагом, улыбнулась и поздоровалась
еще раз, а за спиной слышу: "Это кто? Кто? Это? Да не может быть". Может,
может быть. Ведь мы же нашли "образ". И каждый день бегу как на праздник! К
концу "Рецепта..." грим - мои самые счастливые минуты. Так сложилось...
И вот именно в этой картине меня впервые заинтересовала проблема
возраста. Что такое - возраст? Что уходит от человека с годами навсегда и
что приходит на смену? Меня интересовали странности, парадоксы этого
явления.
- ...Девочки, где мне сесть? Спасибо. У меня большая просьба: сделайте
меня лет на шестьдесят, но не больше, умоляю вас, а то моей подружке
семьдесят.
- А вам сколько?
- Восемьдесят четыре.
Гримерная замерла в гробовом молчании. Старушка? Нет. Пожилая женщина?
Поздновато... Пожилая леди - вот самое правильное. Эта
восьмидесятичетырехлетняя женщина целый съемочный день проходила в корсете,
поглядывая на себя в увеличительное зеркальце. Ни разу не пожаловалась на
жару и дым в павильоне. На то, что нельзя присесть до самого перерыва. На
то, что в буфете есть чай, но нет крепкого черного кофе. Все мое свободное
время я с нее не спускала глаз. О, пожилая леди мне очень нужна.
Обязательно надо будет использовать это зеркальце. В фильме "Рецепт..."
героиня встречает своего бывшего возлюбленного - когда-то молодого
красавца. Но с тех пор прошло пятьдесят лет, и он уже стар. А она, из-за
своего чудодейственного средства - эликсира молодости, все та же. "Не ты ли
огнем опалила мои молодые годы?" Но он ее не узнал. Похожа, но не она! И
вот, в музыкальном номере "Память" я, в окружении старушек, которые прошли
со мной по пути многовековой пестрой жизни актрисы (тут я могу ошибаться в
определении этого особого мира, его в литературном сценарии не было. Это
фантазия режиссера), внимательно рассматриваем себя в маленькие зеркальца,
как та необычная пожилая леди. И героиня фильма Эмилия Марти поет:
...Вы поняли, меня не узнают!
Я та же и не та, где ж волшебство?
Что странного - но я его узнала,
А он со мной был там и встретил тут -
И не узнал... есть в этом грусть финала.
Так роль Эмилии Марти "пошла по ниточкам" плестись с той самой
восьмидесятичетырехлетней женщиной, пожелавшей стать шестидесятилетней!
Сейчас картина в съемочном периоде. Я смотрю вокруг и вижу только
пожилых и старых людей. И опять фигура моего папы, чем дальше летит время,
тем вырастает все крупнее и весомее. Как же он трагически расставался со
своей бурной силой. Сначала ее безжалостно разбрасывал. А потом дрожал над
остатками, терпел и не расходовал себя. И... опять буйствовал - не мог
представить, что это происходит с ним, именно с ним. В шестьдесят пять лет
полез в дружескую схватку с сыном своего друга - двадцатилетним парнем. Ни
я, ни мама не могли его остановить. Он задыхался и пыхтел, ругался и
призывал всех богов. И уложил все-таки растерявшегося парнишку "на лупаты",
но сказал маме: "Ето, Лель, усе. Мне вже блин. Старысть, дочурка, ето когда
человек аккынчательно выдохсь... и вже никакими средствами. Старысть - ето
усталысть". И опять сидел перед зеркалом, изучал себя, водрузив на нос
очки, и свои и мамины.
- А Лели - ей хоп хрен по диревни, рази ж я у пятьдесят лет во так во
себя довев?! У ней же самой, щитай, почти што чистых сто кило, мамыньки
радныи.
Действительно, мама - ни в одно зеркало, никаких возрастных переживаний,
причитаний. Ее "это" словно и не коснулось. Папа же так искал свой эликсир,
желанный рецепт молодости, что моя роль трехсотлетней героини опять с
невероятной силой вернула меня к папе. Когда мама читала сценарий, она
говорила: "Вот бы нашему папе такой рецептик... Да он бы за такое дело уж
точно с церкви спрыгнул".
Сейчас меня интересует время от послеполудня до вечера. Сумерки.
Замечательно красивое слово су-мерки. Си-рень. Мамина любимая сирень.
Сиреневый бульвар, сиреневые сумерки. И быть в сумеречном возрасте совсем
не обидно. Это время, к которому я приближаюсь... Да нет, я уже в нем.
Рассвет и закат. Дети и старики. Старики! Как я люблю вас! Раньше я об этом
не задумывалась, это было так естественно - старый человек. Это
несправедливо! Это больно и обидно! Как прийти к согласию с внутренним
протестом? Ведь так я не сыграю роли. Надо смириться с неизбежностью. А как
с этим смириться, когда такой разгул природы, как мой отец, пришел к
закату. Я прослеживаю в памяти, как он перестраивался к "вечеру", я
вспоминаю его пестрые сумерки и вижу, что в конце жизни он стал мудрым,
выдержанным, терпеливым. Все эти качества абсолютно отсутствовали в его
"утре" и "слепом жарком дне". Значит в "вечере" есть прелесть. И он
неизбежен. А значит, в конце картины это надо донести до зрителя:
Да, старость неизбежна, ну и что ж?
Осталась грусть, но страха больше нет.
Хоть спета наша песня, но зато
Чем тише, тем бесстрашнее куплет!
Смотри, смотри на этот мир, до опьяненья, до восторга!
Смотри, смотри на этот мир! Смотри, он твой, и он ничей!
Когда пора уйти, уходим, как ни горько,
но лишь запомнив все до мелочей!
Смотри, смотри на этот мир! До опьяненья, до восторга!
Одна редкая, очень мудрая и прекрасная женщина накануне своего
восьмидесятилетия сказала: "Знаете, я себя все время проверяю, что я еще
могу, а чего уже, увы, нет". Как суметь почувствовать точное мгновение,
когда мучительные "правды" необходимо облекать в простые трезвые слова. К
этому время подводит каждую женщину. Моей героине триста тридцать восемь
лет! За эти годы она переезжала из страны в страну, меняла имена и
национальности. Она родилась гречанкой Элиной Макропулос на острове Крит.
Шестнадцатилетней девушкой приняла эликсир своего отца, лейб-медика
Макропулоса - средство, чтобы прожить триста лет, не старея! За эти времена
она была и Эльзой Мюллер, и Екатериной Мышкиной, и Эллен Мак-Грегор, и
цыганкой Эугенией Монтес, и "еще черт знает кем... Ну согласитесь, нельзя
же под одним именем прожить триста лет!!!" - признается она.
Большая костюмерная телевидения. Я слышу, как между собой
переговариваются старушки. Я не дышу, так мне интересно.
- Взяла с собой бриллианты и жемчуг на съемку, так меня сделали
дворником. С моим-то лицом... Этот режиссер никогда ничего путного не
поставит... А на Свердловской студии я была фрейлиной. Режиссер сходил с
ума от моего профиля... А этот... да разве он видел настоящую
интеллигенцию? Да ему элементарно недостает культуры отношений... Меня
сделать дворником! Ах, если бы это мог слышать мой покойный Прокоп
Алдакимыч...
- Какие у вас хорошие ноги, совсем без мозолей!
- Да, ноги лучше, чем лицо...
- А у меня наоборот, вы не находите? Разве теперь врачи? Вот раньше были
врачи. У меня дочь и последний муж тоже были врачами, так что я кое-что
повидала...
- А я из-за зуба болела пятнадцать лет. Говорят, что после гриппа...
тройничный нерв, представьте себе...
- Нет, я к врачам не ходок!
- А вам сколько?
- А как вы думаете?
- Ну-у-у... лет... шестьдесят пять...
- Х-ха-ха-ха-ха-ха, - рассмеялась моя пожилая леди и громко крикнула: -
Мне восемьдесят четыре!!!
Точно так же я отвечу на этот вопрос в картине.
Эти женщины особой закалки. Они даже друг перед другом не смеют показать
своей усталости и возраста. Эти кокетливые старушки - профессиональные
артистки массовых сцен. Многих встречаешь из картины в картину, в
телевизионных фильмах. Они терпеливы и собраны. Поражаешься, откуда это у
семидесятивосьмидесятилетних людей? Любовь к жизни, к искусству, к кино?!
Я вижу, как с возрастом жизнь теряет свои первоначальные краски и
пестроту. Любишь только пастельные тона. А потом вдруг наваливается очень
бурная, пестрая осень. "Еще листва, но это осень, осень", - поет Эмилия
Марти. А потом вдруг все вокруг постепенно приобретает все более серые и
мрачные тона. Как же героиня переносит свое внутреннее увядание? Ведь от
своего долголетия Эмилия Марти получает удары-открытия. Молодая героиня
Кристина поражена феерической виртуозностью и мастерством Эмилии Марти. Но
она первая замечает, что актрисе на сцене "как-то... скучно... холодно". И
циник Прус, на близость с которым Эмилия Марти решилась ради того, чтобы
заполучить рецепт молодости, выносит ей приговор: "Я будто мертвую
обнимал... я вообще не уверен, женщина ли вы..."
Придя в поисках рецепта в дом, где она, будучи Элен Мак-Грегор, лет
восемьдесят назад испытала самую большую любовь в жизни к некоему Пепе, от
которого у нее был сын - Грегор, она встречает в молодом человеке, Альберте
Мак-Грегоре (с которым тут же по привычке готова завести любовную
интрижку), своего правнука!
Она прабабушка! На сцене ей холодно и скучно! В любви она мертва! Вот
расплата за долголетие. Значит, кокетство, женственность, влюбленность,
чувственность - проявления актерские, чисто внешние, отработанные.
И здесь для меня как исполнительницы роли был тупик. Мюзикл без музыки,
без пластики, без зажигательного темперамента, без соединения всех
компонентов этого жанра - не мюзикл. Как при этом соблюдать внутренний
холод и мертвость? Поначалу просто сломала голову. А потом... ведь Карел
Чапек такой умный, загадочный и парадоксальный автор. Ведь не зря же в
пьесе он оставил за кадром выступления Эмилии Марти на сцене. Наверное, он
понимал, что сыграть гениальность, виртуозное мастерство, при этом внутри
быть холодной и мертвой - невозможно. Так же точно, за кадром, он оставил и
сцену любви с Прусом, начиная ее уже с результата - с открытия "мертвости"
героини. Пусть это и в роли будет за кадром. А в кадре буду живым
человеком, но с долей какого-то такого неуловимого отклонения, чтобы в
конце фильма зрители вообще-то были готовы к тому, что с этой женщиной
что-то "не так". Ах, вот оно что! Ей триста тридцать восемь лет. Интересно.
Такого не бывает, конечно, да и нужно ли? Вот главный вывод роли. Мне
хотелось с экрана сказать: "Не тлеть, а жить. Пусть коротко, но ярко, с
полной отдачей жизни людям, миру!"
Ах, как все хорошо и гладко в теории. Но ведь никогда так, как "мрияв",
не будет. (Украинское "мрияв" сильнее русского "мечтал". Нельзя
фантазировать в отрыве от реальности.
Меня отрезвляет мой голос:
Готовит смерть разбой, но если был собой,
То стоит ли жалеть, что все прошло... - а за голосом и мыслью всплывал
Гаранян, Георгий Арутюнович Гаранян, талантливый современный музыкант,
композитор и аранжировщик. Он великолепно умен, на лету "сечет" все, а
главное - мысль. Это ведь его саксофон сопровождает жизнь Эмилии Марти, и
я, играя эту "необыкновенную звезду всех времен и народов", - ну где еще
проживешь триста тридцать восемь лет? Только в кино! - вижу себя
шестнадцатилетней девушкой, с тоненькими косичками и большим лбом, и так
реально ощущаю боль от туфель, которые всегда жали, потому что не было в
магазинах моего размера - он шел нарасхват. И мы с подружкой, счастливые,
обнявшись, в упоении танцевали:
Расскажи, о чем тоскует саксофон,
Голосом своим терзает душу он.
Я верю, милый друг, тепло сплетенных рук
Мы пронесем сквозь тысячи разлук.
Ах как много в роли мне дает этот саксофон. Моя Эмилия Марти примет
опять эликсир молодости, и перед ней вновь "замелькают людские лица,
хороводы праздников, весен и бурь...". А у меня... Ведь тоже, по-своему,
были бури: и война, и бури личные, и жизнь без работы, и хороводы
праздников: премьер, влюбленностей, восхищенностей, преклонений. Многое для
меня в роли Эмилии родное, очень многое. Актерская жизнь - ведь это жизнь
сотен людей, через которые проходит актер и которые проходят через актера:
Что плакать о себе, когда в одной судьбе
Сто жизней умещается подчас.
И ты хоть малый срок, так вольно жил, что смог
Постичь и глупость слов, и мудрость глаз...
И об этом мне
...Поділитися у соцмережах
