Жанр: Мемуары
Аплодисменты
...здарностью.
...Выходят из кинотеатра счастливые люди, щелкают семечки, которые здесь
же продает безногий Миша (один из любимых персонажей Германа) - точно, как
в войну у нас в Харькове на Благовещенском базаре. У кинотеатра, в темном
закоулке, голодные, счастливые девочки в довоенном тряпье с упоением
танцуют под шипящую пластинку. Наверняка там была бы и я. Ведь я так и
росла. Именно в те сороковые. Ах, Алеша, ну откуда ты знаешь, что мы росли
так? Ведь ты тогда еще только-только родился. Талант? Талант! Разве можно
дать единственную точную формулировку этому понятию? Когда я слышу:
"Алексей Герман", я вижу сквозь замерзшее окно моего купе, как
далеко-далеко от нашего военного поезда по снежному полю ходит человек в
тулупе. Рядом с ним собака Боря - черный лохматый терьер. Человек ходит
долго-долго, вот уже и темнеет... Он весь в картине, весь в своем
материале. Он сейчас в сорок втором году. Просвисти рядом снаряд - режиссер
даже бровью не поведет. Кого в войну можно было удивить воем снаряда? Это
было как "доброе утро". Это ходит большой художник. Говорится иногда: "У
нас незаменимых нет". Есть. Алексей Герман.
Фильм "Двадцать дней без войны" - это моя любовь и нежность к Ю. В. Ни
за что бы не выдержать моих этих "молчать", "не раскрывать объятий" - не
такой уж я сильный человек, - если бы не Ю. В., милый Юрий Владимирович
Никулин. Нас намеренно поместили рядом, купе к купе, чтобы мы привыкали
друг к другу. Ведь мы же играем любовь, да еще какую! Ни в одной своей роли
Ю. В. на экране любовь не изображал, и Это ему предстояло впервые. Ровно
через неделю нашего купейного соседства я уже знала все повадки и привычки
своего необычного партнера. Утро начиналось с громкого затяжного кашля.
Если судить по тому, что он любит есть, то он очень дешевый артист. Самое
любимое блюдо - макароны по-флотски. Еще котлеты и растворимый кофе. За
стенкой я слушала его любимые песни с патриотической тематикой или песни,
которые под гитару исполняют барды:
Помнишь этот город, вписанный квадратик в небо,
Как белый островок на синем,
И странные углы косые,
Ах, как жаль, что я там был, как будто не был.
Это песня о Пскове Евгения Клячкина. Когда Ю. В. притихал, значит,
отходил ко сну. А когда появлялся легкий мелодичный присвист, значит,
наступал сон. Когда-то Герман, то ли в шутку, то ли всерьез, объявил, что
любовную сцену артисты будут играть в полураздетом виде, мол, сейчас во
всем мире так, а нам чего стесняться. На следующее же утро в купе
постучался Ю. В., и я увидела при тусклом свете лампочки меж обледенелых
окон узкого коридора, как он стоит в трусах и майке с полотенцем через
плечо: "Здравствуйте! Чтобы не было неожиданностей, начнем приучать друг
друга к нашему телу. Я первый". Как нам удалась любовь на экране - судить
зрителям и критикам. Но в жизни дружба у нас получилась пресердечная. С
того первого съемочного дня и моего неудавшегося "уродливого рыдания"
жилось мне одиноко. А тут рядом в купе человек, которого вроде можно было
не бояться. Даже наоборот, которому можно было довериться. С утра до вечера
к нему стучали люди: помогите, посоветуйте, одолжите, выступите,
распишитесь, повеселите... И... спасибо, спасибо... спасибо... Какое-то
время я все выжидала, присматривалась, прислушивалась, а потом чувствую -
можно! Попробую постучать и я. А через время... не знаю, как бы это
высказать... Ну-у, в общем, после смерти моего папы так хотелось
произносить это слово... Ну, не могла жить без того, чтобы не говорить
"папа, папа, папочка"... Долго я готовилась и однажды попросила разрешения
у Ю. В. называть его "папой". Вечером, когда не было съемки, мы с Ю. В.
начинали вспоминать военные песни, но такие, которые были неизвестны
широкому кругу людей. Все-таки точная, воссозданная режиссером атмосфера
делала свое. Наши разговоры все чаще и чаще клонились к военному времени,
времени моего детства и боевой молодости Ю. В. Однажды мы обрадовались, что
оба - только мы, и больше никто - знаем редкую военную песню. Мне ее
прислал папа в письме с фронта, а Ю. В. как раз там, на фронте, ее пел:
Спит деревушка, только старушка
Ждет не дождется сынка.
Старой не спится, тонкие спицы
Тихо дрожат в руках.
Глянешь на сына разок, другой -
Летная курточка и бровь дугой,
Ты улыбнешься, к сыну прижмешься -
Не пропадет, мол, такой.
В 1980 году я ее спела в музыкальном телефильме "Песни войны".
А сколько я услышала веселых историй и остроумных анекдотов! Эх, Ю. В.,
Ю. В... Как точно он выбрал свою профессию циркового клоуна. Все явления
жизни он умеет процедить через сито своего жизнестойкого здорового юмора.
Ни разу я его не видела в плохом настроении. Он, пожалуй, самый большой
оптимист, которого я встречала в жизни. Даже на репетиции любовной сцены
(будь она неладна), когда я ему шепчу: "обними меня, у тебя такие крепкие
руки..." - Ю. В., метнув хитрый глаз в сторону "созревающего" режиссера,
прошептал мне в гиперболизированно-трепетной неге: "О, а если бы ты знала,
какие у меня ноги!" Конечно, я тут же выпала у него из рук. Мы оба хохотали
как безумные. А Герман на нас внимательно смотрел - с чего это мы? Что
смешного в этой сцене? Потом уже смеялся и он, и вся группа. И самое
ужасное, как дойдем до реплики "обними меня..." так и не выдерживаем...
Потом уже говорила эти слова в сторону, лишь бы только не глядеть на Ю. В.
За стеной моего купе Юрий Владимирович Никулин писал свою книгу "Почти
серьезно". Это очень "его" название. Умный, тонкий человек никогда не
выставлял напоказ своего ума, мудрости. С ним его острый юмор, и поэтому он
всегда имеет при себе это уникальное "почти".
В этой картине я испытала рядом с Ю. В. много минут добра. Теперь
работа, поездки, гастроли. Видимся реже. И вдруг праздник, как недавно, и
звонит телефон: "А это папа! Я никуда не делся!" И так хорошо сделается на
душе, так хорошо...
1980 год. "Любимая женщина механика Гаврилова". От 1975 года прошли
самые интересные пять лет жизни. За это время - 15 картин. Девять главных
ролей, музыкальные работы на телевидении. Можно считать, что на
утрамбованном базисе я надстраивала, экспериментировала, пробовала,
рисковала. Но за это время случилось самое противное - начал портиться у
меня характер, вот какое дело. К своему несчастью, стала кое-что понимать.
Понимать больше, чем требуется в моей зависимой профессии.
Раньше в фильме видела только свою роль. Она мне казалась небольшим
заливом, который врезается в сушу со стороны океана. И я думала, что мой
залив живет сам по себе. И вот с какой-то поры я ощутила, что моя роль -
это часть огромного бассейна. И самое главное - она подвержена законам и
капризам жизни океана - то есть фильма в целом. Это ощущение появляется,
когда играешь большие роли. Играешь "не выходя из кадра". Когда шаг за
шагом чувствуешь, что движение роли - это движение фильма. И теперь от
этого ощущения мучаюсь. Мучаюсь, когда нет должного взаимопонимания с
постановщиком. Странно, но сейчас мне не жаль расставаться с дорогими
сценами, если это на благо картины. Не то что раньше.
Что такое "сценарий написан на актера"? Это значит, что он написан на
актера "А", а не актера "Б". В этом сценарии учтены все возможности актера
"А". Это я к тому, что сценарий "Любимая женщина механика Гаврилова"
считался написанным на меня. Сценариста Сергея Бодрова я не видела до
своего первого съемочного дня. Режиссер фильма Петр Ефимович Тодоровский
держал со мной редкую связь только по телефону. Накануне съемок короткий
разговор-знакомство на студии, скомканная быстрая кинопроба, когда в
нервной, неопределенной сумятице ничего не разберешь. Когда" думаешь, что
потом все уладится. Но на тот раз закралось легкое чувство беспокойства. И
завыло тревожной сиреной сразу же, как только начался съемочный период.
Сколько мы ни говорили "про нашу Риту", я еще и еще раз понимала, что
режиссер сделал большую ошибку, пригласив на эту роль меня. Ему виделась
другая женщина, "красивая и независимая, которая постоянно фонтанирует",
чуть растрепанная и вибрирующая. По его рассказам мне представлялась
женщина типа фильмов неореализма, что ли. Это монороль, и полтора часа на
экране в одиночку "фонтанировать" - ой, как точно надо "распределить"
струю. А ведь режиссер знал про героиню все. Он сам ее придумал, полюбил, и
сыграй эту роль актриса, которая бы пошла по его видению, картина,
получилась бы оригинальнее, теплее, темпераментнее. Но на роль он пригласил
меня. Это была его ошибка и наше обоюдное несчастье. Если когда-то я
мучилась от отсутствия текста в роли, то теперь наоборот... Мне нравилась
эта роль тем, что давала возможность играть не словами, а проживать все то
же самое внутри. Можно было говорить глазами, фигурой, поворотом головы -
то есть кинематографично.
...Уже не первый съемочный день, но снимается одна из первых сцен
фильма. Мы еще ничего о героине не знаем, кроме того, что она в красивом
платье со своими близкими подъезжает к ЗАГСу, но жених запаздывает. Еще нет
на горизонте никаких туч. И вот первая встреча ее с мужчиной, которого
зрители по правилам игры должны принять за того самого. Но только до тех
пор, пока не начинается их диалог. И вот на этой сцене наши разногласия
стали явными. Что конкретно я просила и чего конкретно добивалась? Лучше
фактом. Сцена-диалог из режиссерского сценария:
"...Это был хорошо одетый мужчина. Даже чересчур. Когда мужчина слишком
много внимания уделяет своей внешности, есть в этом что-то смешное.
- Рита, я идиот, - улыбается во весь рот ее знакомый, - не поверишь -
еду сегодня и думаю: ну, почему я тебя так долго не видел? А ты помолодела
лет на десять... Будь что будет... я сегодня опоздаю на работу,
уважительная причина. Мы немедленно садимся в машину.
- Зачем?
- И едем прямо к тебе. Танька в школе?
- А ты не поумнел за это время, Слава, - сказала Рита.
- Слушай... - сообразил наконец Слава, оглядывая ее, - ты здесь...
неужели?..
- Да!
- Вот она, ваша любовь. Стоит два-три месяца не зайти и... Кто же он?
- Гаврилов.
- Просто Гаврилов?
- Нет, не просто. Гаврилов Лев.
- О-оо! Я вижу - ты влюблена?
- Я не влюблена. Я люблю... - серьезно и с достоинством сказала Рита.
- Больше, чем меня? - пошутил Слава.
- Ну ладно, отойди, а то могут подумать, что я с тобой знакома, - все
еще в хорошем настроении сказала Рита и прошла мимо него. Слава пошел за
ней.
- Да потому, что я с тобой всегда чувствовала себя девкой, - не
выдержала Рита. - Каждый раз клялась, что не пущу тебя на порог...
- И поэтому звонила и упрашивала приехать.
Рита обернулась, расшаркалась перед ним.
- За каждый звонок, за каждое слово стыдно!.. - Рита снова развернулась
и уже быстро направилась в сторону ЗАГСа.
- Ну хоть в этом отношении я тебя устраивал? - невозмутимо улыбнулся
Слава, следуя сзади Риты. - По-моему, ты не жаловалась.
Рита вздохнула, взяла себя в руки и с чувством собственного достоинства
сказала:
- Благодари бога, что мой Гаврилов опаздывает".
Режиссерский сценарий я получила перед выездом в экспедицию. Диалог в
литературном сценарии выглядел по-другому. Иначе бы я обратила внимание на
"...чувствовала себя девкой", "...я тебя устраивал..." и т. п. Что-то меня
оттолкнуло от героини. И я начала ее защищать. А раз защищать, значит жизнь
в картине будет не гладкой.
Слава богу, что к тому, восьмидесятому, году я уже не боялась рисковать,
идти против течения. Удары, сплетни подтачивают, конечно, ранят. Но когда
ясно видишь свою линию роли, ничего... Актер Анатолий Васильев лишился
большого диалога, но выиграл. Недосказанность дает волю зрительскому
воображению, рождает перспективу, держит интерес, напряжение. Ну, а что
хорошего, если о герое узнаешь все сразу с первого кадра. В результате
диалог на экране выглядит так:
- Рита, я идиот, еду сегодня и думаю: ну почему я тебя так долго не
видел? О? А ты помолодела лет на десять... (Это важно). Ну, я сегодня
опоздаю на работу... Танька в школе? (Ясно, что он не случайный гость в ее
доме). Слушай, ты здесь... (подразумевается, около ЗАГСа) неужели?.. Кто же
он?
- Гаврилов (это первая ее реплика).
- Просто Гаврилов?
- Лев.
- О-оо! Я вижу, ты влюблена...
- Я люблю.
- М-м, больше, чем меня?
Долгие взгляды героини и героя, в которых все подробности того, что
написано в большом диалоге режиссерского сценария. Позже зритель поймет,
что Слава - человек несвободный. Он - ее горькое прошлое.
Ну что мне было делать, если я видела и чувствовала эту женщину
сегодняшнего дня по-другому. Я ее должна была - очень хотела - перебросить
даже в завтра. Мне было важно, как она одета, как она в этот свой звездный
день преображается, как меняется ее походка, лицо, взгляды, вкусы. Все-все
меняет в ее жизни этот день, за который она пережила столько жизней! Это
такой день, когда к черту все бытовые подробности. "Может ли она на свою
зарплату купить модное платье?" Это чисто мужской вопрос. Надо знать
женщину в счастье или в крайней степени отчаяния. Она тогда может все, все!
Потом она будет тихо плакать и называть себя дурой. Это потом она будет
выплачивать долги и сидеть на сухомятке. Но в тот день! И я "дула свое".
Мои костюмы вызывали раздражение режиссера: "Это не моя Рита. Это "Графиня
из Гонконга". Действительно, где у нас среди бела дня увидишь женщину в
золотых туфлях, в замысловатом платье с высокими плечами, женщину из
журнала мод? Да вы что? Согласна. Но тут и был риск. Гипербола. Именно
сценарий меня на это и натолкнул. Когда героиня отдает беременной девочке
свое свадебное платье - все равно Гаврилов не явился, пусть хоть юное
создание с матросиком будут счастливы - Рита остается в смешном полудетском
платье и бредет в парикмахерскую к своей подруге. Приятельницы решают
начать новую жизнь - вспомнить прогулки в молодости, когда все мужчины
"штабелями падали".
"...Прямые, с гордо поднятыми головами, они шагают под звуки военных
труб, и осенние листья кружатся у них под ногами. Глаза шальные, в груди
клокочут страсти. Рита была уже в третьем за сегодняшний день наряде. В
простом, но элегантном. Соблазнительная женщина!" - так написано в
режиссерском сценарии.
Ну что ж, мне как говорится, и карты в руки. Но по сценарию я надеваю
платье своей подруги, которое у нее якобы случайно оказалось в
парикмахерской, в тесном шкафчике. Если вспомнить, что подруга с утра, на
свадьбу Риты, надела свое, наверное, лучшее платье, то откуда у нее здесь
оказалось еще одно "элегантное платье"? А если взглянуть на очаровательную
Наташу Назарову, которая играла мою подругу, ясно, что одолжить платье моей
героине она не могла: я почти на голову ниже. Подробно останавливаюсь на
мелких деталях, но именно из них складывается роль. Я рассуждала так: что
такое парикмахерская вообще, а в портовом городе, как Одесса, в частности?
Чтобы кто-то кому-то чего-то не предлагал купить, продать, достать? Чтобы в
парикмахерской не раздавались такие типичные женские реплики: "А вот на ней
было...", "А сейчас уже не модно...", "...А вы видели, какой каблук..."
Сцена в парикмахерской снималась в начале съемочного периода. И мы с
режиссером тогда еще были в нормальных отношениях. Я была рада, что он
принял мою версию: "Пусть какая-нибудь полная дама предложит моей подруге
заграничный костюм, который на нее "не лезет". Костюм красивый, фирменный,
ведь это Одесса, тут корабли..." Подруга, желая хоть как-нибудь облегчить
мое горе, посоветует взять этот костюм. Но я его не схвачу, а так...
равнодушно потрогаю, ведь мне сейчас явно не до этого. Зато в следующем
кадре - я совсем другая. Загнав свое горе глубоко-глубоко, я иду в
роскошном золотистом костюме, рядом со своей красивой подругой. Мы идем
начинать новую жизнь. Да, иду как "Графиня из Гонконга" (так называется
фильм Чарли Чаплина, где главную роль исполняла Софи Лорен). Вот именно
такого я и хотела! Я глубоко уверена, что любая женщина может быть такой,
окружи ее вниманием, лаской, любовью, одень ее в красивый, элегантный
наряд. Это и была моя цель. Цель! Потому что на следующий день после
предательства Гаврилова героиня увянет, превратится опять в ту серую
мышку-норушку, которой она была до тех пор, пока к ней не пришли
долгожданная любовь и вера в Гаврилова. Мне понадобилось много терпения,
чтобы не замечать выражения лица режиссера, с которым он смотрел на мой
костюм. Что поделаешь, мы не понимали друг друга. Но актеру - лицу
подневольному - очень трудно отвоевать право на свое видение. Режиссер -
главный, с ним группа... Ну что ж, я в одиночестве вела свою линию.
Режиссеру казалось, что я играю слишком драматично, все же это комедия. А
мне ничего смешного в том, что женщина оказывается обманутой, не виделось.
Вот когда ее боль перемежалась комедийными разрядками, жизнью, которая
бурлит вокруг, и она, как человек жизнестойкий, веселый, вливалась в эти
события - не задумываясь, даже забыв в это время о Гаврилове, - вот это мне
было понятно и интересно.
Всю картину Рита ждет Гаврилова. Она его "сыграла". И его появление в
финале очень опасно. Если зритель скажет: "И вот из-за него-то весь
сыр-бор? Тю-ю..." И как ни играй сама, картина - провал? Для актера,
появившегося в финале в роли Гаврилова, это должно быть попадание
обязательно в десятку, и не меньше.
"Рита видит... пустую площадь, оцепленную двумя рядами милиции. На
площади стоит санитарная машина. Санитары распахивают задние двери,
осторожно вытаскивают из глубины машины инвалидное кресло на колесиках,
ставят его на асфальт и осторожно катят к витрине фотоателье. Рита еще
ничего не понимает. Она беспомощно опускает руки в предчувствии еще
каких-то неприятностей... Наконец кресло останавливается напротив Риты. В
нем сидит Гаврилов. Правая рука перевязана, и из нес торчит букетик цветов.
Левая нога в гипсе. Он смотрит на Риту. Плечи у него развернуты, сам
небольшой, но крепко сбитый. Ему идут усы - он похож на партизана Дениса
Давыдова. Но вид у него все же был виноватый... - понимал, что пришлось
пережить Рите вчера, на углу маленькой площади, - но в то же время
решительный и дерзкий. Ведь действительно только очень важная причина могла
ему помешать прийти на встречу с любимой женщиной. А сегодня он все-таки
сидит перед витриной, и будьте уверены - на него может положиться такая
женщина, как Рита. Рита смотрела на Гаврилова спокойно и чуть даже
разочарованно. Гаврилов смотрел на Риту серьезно, без каких-либо колебаний.
Рита повернулась и посмотрела на Пашу - это ее сослуживец, преданный и
беззаветно влюбленный в нее вот уже семь лет. Паша застыл, поставив ногу с
завернутой штаниной на табуретку. Паша был действительно хороший человек, и
уйти от него сейчас было несправедливо. Этот Гаврилов появился совсем
некстати. Рита снова обернулась к Гаврилову. Он смотрел на Риту, и была в
его глазах железная твердость, каменная надежность и неотразимая мужская
любовь. И с этим ничего нельзя было поделать. Кресло с Гавриловым медленно
катилось по площади. Рита шла рядом. Гаврилов что-то горячо рассказывал ей,
рассказывал, размахивая в воздухе здоровой рукой, и торчащий мальчишеский
хохолок дергался над спинкой кресла. Рита шла, слушала, смеялась, плакала.
Послышался перебор гитары, и приятный мужской голос запел: "Возвращаясь к
тебе, дорогая, к твоим милым и легким словам, на пороге меня обнимая...",
задрав голову он смотрит на нее. Одной рукой Рита толкает коляску, в другой
зажат букетик полевых цветов. Она смотрит в пространство, и ее удивлению
нет конца..."
Таков, по сценарию был конец фильма. И вначале, пока вплотную не вошла в
роль, такой финал у меня сопротивлений не вызывал. А потом, с каждым
съемочным днем, внутри все больше и больше накатывал протест. Ждешь-ждешь,
ищешь-ищешь какого-то необыкновенного, ни на кого не похожего, отвергаешь
троих вполне приличных "товарищей"... И вдруг появляется герой в инвалидной
коляске, весь перебитый и в гипсе. И мы ничего не видим, кроме "усов
партизана Дениса Давыдова". А что играть актеру в этом трехминутном
появлении? Да и что это за герой, которого "сломали" двое-трое людей опять
же "кавказского происхождения"? (С самого начала фильма к ЗАГСу подъезжают
несколько молодых людей "кавказского происхождения". День героини в
ожидании Гаврилова проходит на их глазах. К концу фильма они умыкают
невесту от жениха-растяпы). Приехал в Одессу актер Сергей Шакуров. Мне
нравится этот темпераментный острый артист. В нем течет татарская кровь -
он Сергей Каюмович. И в ярости, в заводе он красив? Ходил-ходил он дня два,
смотрел-смотрел на наши съемки - притирался.
Мы сидим в машине: сценарист Сергей Бодров, Шакуров, режиссер и я.
Режиссер говорит Шакурову, что наконец-то приехала "свежая струя". Ничего,
я переживу свою несвежесть, в данный момент не это главное. Атмосфера была
густая и напряженнейшая. Сейчас все решится - или я повезу инвалидную
коляску, которая стоит на углу. Или ко мне вырвется из милицейской машины
самый лучший на свете, тот единственный, который тоже прошел свой ад за эти
длинные сутки. Интересно, как созревает актер к действию. Заходили скулы,
побелело лицо, глаза стали прозрачными, нервно постукивают пальцы по стеклу
машины, бумажка, скомканная в тугой шарик, щелчком летит на другую сторону
тротуара - точный жест Гаврилова...
- Это значит, баба его ждет... можно сказать... мечется. Красивая
баба... Это... нет, ребята, что-то это... тут должен быть... да нет, она
ждет настоящего мужика, моряка, который сам черт, не дьявол... и что? Ей
вывозят на тачке какое-то фуфло, замотанное в какую-то хламиду? Нет,
ребята, не пойдет...
Мне кажется, Шакуров сыграл в трех минутах все! Он появился на экране
таким, каким ждали его зрители. Таким, какого ждала и любила Рита. Недавно
я прочла интервью Шакурова "Жить на всю катушку..."
Вопрос: Всякая ли драматургия терпит импровизацию?
Ответ: Если в драматургии есть внутренняя тема и четкое настроение, а не
только трескучие фразы и сюжет, расползающийся от любого вмешательства, то
она позволяет любые вариации, не боясь потерять главного. Так мы снимали
фильм "Любимая женщина механика Гаврилова". По сценарию мой герой должен
был появиться перед невестой в гипсе, в инвалидной коляске. Гипс не
нравился мне, это какие-то "итальянцы в России" получались. И я решил
сделать сцену на несколько градусов выше. И тут придумалась милицейская
машина, ребята, которые держат меня за руки, ну и сделал вот такого
горячего Гаврилова. Хотя сейчас кажется, что можно было пойти еще дальше,
благо предлагаемые обстоятельства позволяли. Надо было бы обязательно взять
Гурченко за руку, даже если для этого пришлось разбить витрину. Это было бы
очень точно по выражению накала чувств наших героев. Вот такое живое
отношение актера к материалу и есть, по-моему, настоящее кино".
Каждое утро я молча садилась в автобус, ехала на съемку, а вечером
крестиком отмечала - вот и еще один день позади. А как могло бы быть
хорошо... (Как вначале фантазируешь, мол, будем в содружестве сплетать,
придумывать, "лепить" новое! Но нет, нет...) Хотя... был у нас один
открытый диалог.
То была даже не сцена, а проход спиной от камеры. Но какой проход!..
Героиня, скрываясь от мужчины своего грустного прошлого (Славы), идет в дом
к своему товарищу по работе (Паше), который давно и безнадежно ее любит.
Она это знает...
- Скажите, она с Пашей могла быть в близких отношениях?
- Нет, ни в коем случае.
- Так... А в доме она у него бывала?
- Ну, может, как-нибудь на дне рождения...
- Ну, это трудно сыграть... Простите, я мучительно думаю, как это
передать... убегаю от одного, скрываюсь у ненужного второго, а жду и люблю
третьего... это же надо сыграть спиной...
- Не морочте голову. Это простой кадр, вы идете спиной от камеры. Будет
тут еще выяснять, а есть ли у нее ключи, еще доберемся до замочной
скважины. Идите себе спиной в парадное, и все. Простой кадр. Мотор!
На красивом Одесском бульваре золотая осень. Ноябрь, плюс семь градусов.
Веревками отгорожена часть бульвара. Здесь проходят съемки. Посередине
съемочной площадки двое людей возбужденно разговаривают. Видно, что между
ними нет симпатии. Зажигается "диг", к актрисе подбегает женщина в ватнике,
снимает с нее пальто, кофту. Актриса остается в легком золотистом костюме
не по погоде. С другой стороны к ней подбегает мужчина, засовывает актрисе
под мышку большой эмалированный таз. Это ее реквизит, (По ходу фильма
героиня, на нервной почве, покупает ненужную вещь). Актриса, продолжая
разговаривать, нагибается, чтобы надеть золотые туфельки. А диалог между
человеком в синей куртке и женщиной в золотистом костюме все напряженней и
острей - это уже видно и слышно. Вот у нее на плече заблестела золотая
сумочка... Очев
...Поділитися у соцмережах
