Жанр: Мемуары
Аплодисменты
... наверняка была отвратительна!
По всем законам и существу папиного взрывного и стихийного характера я
сейчас буду сильно бита. Все вокруг: и мама, и мебель - полетят во все
стороны. Что ж, я готова! Мне не страшно ничего! Я удовлетворена, что,
наконец-то, в полную силу сказала громко то, что думаю. В школе и вокруг
тогда была мода, течение - говорить правду в глаза. Все, без утайки. Вот я
и не отстала от "течения". Но с папой никогда ничего не предугадаешь. Он
стоял с беспомощной улыбкой, глядя в пол. Потом улыбка исчезла, и он стал
смотреть мне в глаза. Долго-долго. Ни одна жилка на лице не дрогнула. Он
меня не рассматривал, будто видит в первый раз. Нет. Он смотрел на меня
спокойно. Но какая же борьба, какая силища, какие жернова ворочались
внутри...
- Ето ты на роднога отца? Спасибо, спасибо, дочурка. Уважила. Ну, бог с
тобой...
Голос у него совсем пропал, чужой, незнакомый. Медленными, шаркающими
шагами он пошел через комнату, коридор, кухню... Засуетились кот Мурат и
собака Тобик, обрадовались, что любимый хозяин выведет их гулять. Открылась
массивная дверная щеколда, и папа вышел во двор.
Этот взгляд меня преследует всю жизнь. Мне никогда еще, ни в одной роли
не удавалось достичь того состояния душевной борьбы, когда лицо внешне
спокойно, а взгляд может перевернуть, сломать, уничтожить.
Я встретила этот взгляд. Через много лет. В фильме, довольно среднем, -
"Отверженные". Жан Габен смотрит таким взглядом на ... куклу, единственное,
что осталось от его Козетты. Прошла жизнь, осталось одиночество, старость и
неживая игрушка...
- Люся... Это... это... с папой так нельзя... это самый запрещенный...
самый болевой, нет, ты сделала... он не переживет. Папа беззащитный
человек. Когда я была молодая - у меня было так. А потом я увидела - э,
нет, так нельзя. Он бывает грубым... он не как другие - вежливо и красиво,
а за спиной ... нет, он весь на ладони, он чистый человек. Ты еще потом
поймешь... преданность... понимаешь? Он предан по-настоящему.
- А Фекла? А Володька? А?
- Ты знаешь, что это для него, может быть, самая большая трагедия? Я
даже боюсь лишний раз произнести слово "деревня"... а! Ты ведь этого не
можешь еще...
- А то, что он настраивал меня против тебя? А? Для всех мать - это все!
А что он делал? Как ты тут скажешь, интересно?
- Знаешь, это шутки, и вообще это наше личное... Я на это не обращала
внимания. Ведь ты же все поняла. А ему так хотелось. Ты же знаешь, что он
на меня и "былван" и "ворона" и "атбайла"... Это все только языком,
ля-ля-ля... А как чуть-чуть что-нибудь - он защитник. Я знаю, где он не
справится... Папины недостатки нельзя подчеркивать. Двадцать лет разницы. У
нас никогда ничего не было злобного. Ни у меня к нему, ни у него...
"Леличка, ты же хозяйка, ты же мать, на тибе же усе держиться... ты же
усему галава. Мы ж без тебя сироты", - и начинает плакать. Ты же знаешь
папу. Люди талантливые - слабые, они не могут существовать без помощи, без
разумного совета, без... ну, базиса, что ли... Да если бы папе дать все то,
что он делает для тебя. Он бы, может, горы свернул. Если бы направить его
талант... в свое время. Ах... Даже в работе у нас. Все считают себя умнее,
талантливее, а приглашают на массовку папу! Ты же замечала? А? Нет в них...
ну... в нем есть жизнь! Радость отдать себя целиком! В нем есть движение
жизни... Наверное, это и есть любовь, я не знаю, какая-то психическая
любовь к людям, к ребенку. Ты жила свободно, всегда с нами наравне,
воспринимала все движения жизни - те же, что и мы. Пусть это, может, и
неправильно... - такое взрослое, что ли детство, но у нас уж так... Он
сказал - умру, но у Люси будет "какое ни на есть само высшее
образувание..." Иди извинись перед папой.
Но папа со мной был вежлив и холоден очень долго. Это было мучительное
время для нас обоих. А потом любовь, проверенная временем, конфликтами и
жестокой правдой, вспыхнула с новой силой и - на всю жизнь. Теперь я
завидую маме. Она мне кажется самым счастливым человеком - она так
интересно прожила свою жизнь рядом с таким самобытным и неповторимым
человеком. Больше я никогда такого не встречала.
Вместо репродуктора из черного картона, который хрипел, папа купил
новый. Я слушала радио целыми днями. Делаю уроки, работает радио... и
вдруг! Как током ударило... да нет, не может быть. По нашему, советскому
радио звучит музыка из американского фильма - "Спринг Тайм". Это был период
полной изоляции от мира капитализма, период жестокой "холодной" войны и
вдруг - музыка из американского фильма! Включаю радио на полную громкость:
по квартире полилась музыка дуэта из оперы "Царица", но вот послышалась и
незнакомая мелодия. Может, я ошиблась? Ага, вот опять знакомый кусок, как
раз финал дуэта. Все до единой ноты, точно, я знаю. Ну, ну, ну, говорите,
что сейчас исполняли, ну...
- Мы передавали в исполнении симфонического оркестра Пятую симфонию
Петра Ильича Чайковского. Дирижировал Мелик-Пашаев.
Мир перевернулся, когда мне купили проигрыватель "Урал", я бегала по
городу в поисках "Вальса-фантазии" и Пятой симфонии Чайковского. Продавали
много пластинок с ариями из оперетт, с лирическими песнями, с комическими
эстрадными сценками, с художественным свистом. Но этих пластинок еще в
продаже не было. А когда они у меня наконец-то появились, я досконально
изучила Пятую симфонию и поняла, что любовный дуэт собран из второй части и
финала симфонии. Вот тебе и опера "Царица"! После этого открытия на душе
было неприятно... Как-то стыдно за Жанетт Мак-Доналд... за себя... стыдно
было перед папочкой. Ведь он точно слышал эту симфонию, когда учился в
муздраминституте. Только это было так давно. Но слышал он ее точно.
Конечно, он мог забыть, как называется музыка, откуда она. А я ему не
поверила.
Но тот семейный поход на "Спринг Тайм" уничтожил мой эгоистический,
примитивный максимализм, все поставил на свои места.
Когда я училась в институте кинематографии, я узнала, что Жанетт
Мак-Доналд - опереточная актриса, успешно снимавшаяся в тридцатые годы,
очень хорошая, но не выдающаяся и не глубокая. Ну что ж, времена, взгляды,
вкусы меняются. Ни к одной из этих картин не написано музыки специально,
кроме оперетты "Роз-Мари". Потом, в разное время, я слышала эти знакомые
мелодии. Все они были из разных эпох, разных стилей - окрошка. Но это все
потом.
А нашим советским любимым композитором был всегда Исаак Дунаевский! Что
ни песня, что ни мелодия - все поют! А какая музыка в фильмах! Я особенно
любила "Веселые ребята" и "Цирк". Именно в конце сороковых годов опять на
экраны вышли фильмы с участием Любови Орловой и музыкой Дунаевского. Эти
картины мы не пропускали. Сколько же у меня было фотографий Орловой! А
сколько вообще было фотографий... Мы тратили деньги вместо завтраков "на
артистов", бежали после школы на базар и покупали еще и еще, обменивались:
"За Дину Дурбин даю четырех Нельсонов, а ты мне обещала Серову".
Позже, в Москве, папа жаловался моей московской подруге Наде: "Надь, ты
тока подумай, у школи, вокурат после войны, есть нима чего, а она етих
актеров накупить... Усе стены позаклеить ими, и усе новые и новые, новые и
новые... Усех и не запомнишь у лицо, а она и усе фильмы знаить, и биографию
каждого знаить, и усю музыку з фильмов етих поеть... - во, брат, з детства
так було..."
Я так любила дома оставаться одна. Накину на себя, как Любовь Орлова в
"Веселых ребятах", кружевное покрывало с кровати - подарок тети Вали -
подойду к нашему волнистому зеркалу... ну так, чтобы глаза были большими, а
носик маленьким... И пою!
А на кухне варится борщ на керосинке. Мама просила последить за ним. Но
о каком борще можно сейчас помнить?
По кухне летают лопухи копоти, меня ждет скандал с мамой, но я ведь
этого еще не знаю. Я пою на всю квартиру, намазав губы маминой бордовой
помадой:
Я вся горю, не пойму отчего,
Сердце, ну как же мне быть?
А с другой стороны нашего много видевшего шкафа с овальной рамочкой мне
как будто аккомпанирует мой папа в черном фраке на своем сверкающем
"Фрателли Грозио".
Он мне улыбается своей доброй, родной и подбадривающей улыбкой.
УЧИТЕЛЬНИЦА
Школу я начала ощущать только с пятого класса. 1 сентября 1947 года
директор школы привела к нам молоденькую учительницу и сказала: "Диты! З
цього року класным кэривныком у вас будэ наша нова вчытелька Клара
Абрамивна Аронова. И цэ вже назавжды".
Все учителя у нас были в возрасте - и вдруг такая молодая! Как же она
будет с нами справляться? В нашем классе, самом трудном, который гремел на
всю школу, ни один классный руководитель не задерживался. Мы не успевали
даже к нему привыкнуть и уже наперед относились к новым с иронией и
усмешками.
Когда директриса вышла и Клара Абрамовна осталась одна, она внимательно
на всех посмотрела. Мы тоже нахально и бесцеремонно ее разглядывали.
Ей было 23 года. Небольшого роста, с темно-рыжими волосами. Прическа еще
довоенная - впереди кок, сзади валик. В шерстяной кофте, в широкую красную
и синюю полоску, в темной узкой юбке. В этом наряде она ходила постоянно.
Ее полосатую кофту мы прозвали "зеброй". Мы так привыкли к этой "зебре",
что, когда однажды, на праздник 8 Марта, она пришла в синем шерстяном
платье с двумя карманами - один на груди, другой с противоположной стороны
на бедре - урок был сорван. Она и сама себя чувствовала неловко, и на
следующий день снова была в "зебре". Все успокоились.
Учителя одевались очень скромно. Все их вещи мы знали наперечет. Они
ютились в маленьких комнатках нескончаемых коридоров коммунальных квартир.
Наша новенькая сняла угол у хозяйки дома, рядом со школой.
В ней многое располагало к нашим "шуточкам": и чуть кривоватые ноги, и
постоянный насморк. Она все время вынимала из кармана платок, отвернувшись
от класса, тихо сморкалась, и чуть гнусавым голосом продолжала вести урок.
И самое главное - она грассировала. "Р" получалось у нее раскатистым и
веселым. А нам больше ничего и не надо было.
- Здг-г-гавствуйте, ученицы!
- Здг-г-гавствуйте, - точно в ее интонации ответила я. В классе
"га-га-га!" - то, что надо! Герой дня!
- Как твоя фамилия?
- Гурчэнко.
- Гугчэнко, выйдите из класса.
Надо же - такая удача! И в моей фамилии есть буква "р". Класс наш,
послевоенный, разношерстный, многонациональный, распущенный класс - еще
громче: "Га-га-га!"
- Выйти из класса? С удовольствием! Спасибо, что отпустили. У меня
билеты в кино.
- У кого еще билеты в кино? Пожалуйста, вы свободны. - Несколько самых
смелых вышли вместе со мной. Но в кино идти что-то не хотелось. Разошлись
по домам.
Такая была наша первая встреча с новой учительницей. Учителя в школе в
войну и первые послевоенные годы были, за очень редким исключением,
безликие и равнодушные. Учебники распределялись один на пятерых, тетрадей,
перьев не хватало. Мужчины-учителя на фронте. В нашей школе преподавали
только женщины. Мужчина был один - истопник, старичок.
Историю вела приятная женщина лет тридцати пяти. Она ходила неизменно в
одном и том же эпонжевом костюме в большую зеленую с белым клетку. Когда
она "излагала" новый материал, весь класс следил пальцем по учебнику и
хором исправлял, если она ошибалась. Историчка закатывала глаза к небу.
"Боже мой! Кошмар! Это же ужас один!" - постоянное ее восклицание.
По-русски она говорила с сильным украинским акцентом, как тетя Валя. Если
кто-то на уроке неспокойно сидел, замечание делалось всегда одной и той же
фразой: "Ну што ты вертисся, как виртуоз?"
Муж у нее был военный. После уроков он приезжал за ней на мотоцикле.
Мотоцикл в то время - роскошь! Мы, высунувшись из окна, смотрели с
любопытством, как наша "историчка" аккуратно устраивалась позади мужа так,
чтобы не было видно ее сиреневого трико, когда она заносила на сиденье
ногу. Но это ей не удавалось. Мы сначала тихо хихикали, а когда мотоцикл
отъезжал - улюлюкали всласть во все горло.
Наш класс увлекался "Спартаком" Джованьоли. Книгу передавали друг другу,
она прошлась по всему классу. В "Спартаке" есть глава "Куртизанка
Эвтибида". Мы поняли, что куртизанка - это что-то нечистое, но толком
объяснить никто не мог. Предварительно посовещавшись, решили задать этот
вопрос историчке. Она ответила с ходу: "Шо? Куртызанка? Это партызанка". А
может, так и есть? Ведь Эвтибида действительно пробралась в лагерь к
Спартаку. Тогда почему бы Джованьоли не назвать главу: "Партизанка
Эвтибида?" Нет, тут что-то не то.
У нашей преподавательницы по физике за несколько лет на лабораторных
занятиях не получался ни один опыт. Вечно все взрывалось, загоралось. Вся
одежда была на ней в дырочках от кислоты. Мы старались во время опытов
отойти подальше от нее, от этих взрывчатых колбочек. Хорошо горел на ее
опытах только сухой спирт. И то его экономили. Он был, как и многое,
дефицитом. Что такое физика, мы начали понимать только в восьмом классе.
... Вопрос о куртизанке решили задать физичке. Все равно очередной опыт
не получился. Есть время. Почему бы не поговорить?
- Куртызанка? А чому мени цэ питання? Це ж нэ мае видношення до физыки.
А що видповила вам вчыттэлька з истории?
- Она сказала, что "куртизанка" - это партизанка...
- А у вас сумлиння? Вона - вчытэль! А вчытэль для вас повинэн бути
авторитэтною людыною... - хлопнула дверью и ушла.
Теперь очередь дошла до новой учительницы.
- Куртизанка? - Она игриво усмехнулась. - Это женщина легкого, если
хотите, непристойного поведения. А почему вас это интересует? А! В романе
"Спартак"? Прекрасно, что вы читаете. Всегда нужно понимать значение слова.
Не стесняйтесь, всегда спрашивайте.
Класс был удовлетворен.
Клара Абрамовна вела у нас русский и литературу. При ней мы начали
читать, ходить в театр, были в Харьковском музее изобразительных искусств,
где висела копия картины "Запорожцы пишут письмо турецкому султану". Она
приходила домой к ученикам, когда мы болели, если надо было помочь по
своему предмету. Это было ново и непривычно.
А когда мне исполнилось 13 лет, она была у меня на дне рождения. Папа
играл на баяне, мы пели. Я танцевала и исполняла "мелодекламацию". Наша
учительница была веселой и очаровательной. Правда, потом меня отчитала за
слишком "взрослый" танец из фильма "Индийская гробница".
Клара Абрамовна беззаветно любила свой предмет. Это мы видели,
чувствовали. Ее обижать было грешно. Мы полюбили русскую литературу через
ее любовь к книге, к языку. Она восхищалась русским языком. Ее любимыми
поэтами были Пушкин и Маяковский. Когда она наизусть читала "Медного
всадника" и поэму "Владимир Ильич Ленин" - она отворачивалась и
прикладывала платок к глазам. Я тоже плакала, глядя на учительницу. Я
чувствовала, как искренна ее любовь к своей профессии.
Впервые я тогда поняла, что в школу ходить интересно.
А когда после десятого класса расставались с этой маленькой талантливой
женщиной, мы еще не знали, как часто придется ее вспоминать - когда
говорим, пишем, читаем.
Мы были ее первыми выпускниками. Какую же целину подняла эта хрупкая
"молода вчытэлька"!
В институте кинематографии первым общеобразовательным предметом было
сочинение. Я нервничала в ожидании, когда дадут темы сочинений. Три темы
были написаны на доске, и я сразу успокоилась, почувствовала уверенность. Я
могла писать на любую из них.
Написала на экзаменационном листке:
В.В. Маяковский "Образ Ленина в поэме "Владимир Ильич Ленин".
В фильме "Дневник директора школы" я играю Инну Сергеевну, небольшую
роль учительницы, которая не любит детей. Вот тут-то и припомнились и
равнодушный взгляд, и "деловой вид", собранная походка, и безапелляционный
тон наших учительниц по истории, физике.
Одна все время ходила с большой хозяйственной сумкой, из которой
выглядывали макароны, сыпалась мука. Другая сидела все переменки не в
учительской, а в буфете, и перед началом урока вечно жевала.
В роли Инны Сергеевны я хожу с авоськами, в которых лежат апельсины.
Сижу в буфете, жалуюсь на учеников, я, - "на своем месте". Все новшества и
отсебятины нового директора мне не по душе. Я сижу крепко, и он мне не
страшен.
- Я здесь была и буду... и вас пересижу.
Я это сказала точно, с той же жесткой интонацией, как учитель, который
учит, но не любит детей.
ДОВЕРИЕ
Я все время повторяю слово "впервые". А чем его заменить, если в жизни
все когда-то происходит в первый раз? А потом начинается время ошибок,
повторов... Опыт и воля сами по себе не приходят.
К десятому классу, после первого равнодушия друг к другу, мы стали
самыми близкими людьми с моей одноклассницей Милой Гитштейн, как будто до
десятого класса мы и знакомы не были. Почему так случилось? Не было ни
толчка, ни случая к нашему сближению, да, наверное, просто время пришло.
Мы даже родились в один день - 12 ноября 1935 года. "Сестры одним
словум, ето неспроста и в один год и, вокурат, в один день... Не, Милашка,
якая-то сила есть", - говорил потом мой папа. У меня не было сестры, а мне
еще в детстве хотелось иметь сестру или брата. И она стала мне
действительно родной, "як сестра". Моя мама ее называла "Милкинс", а папа
"Милашкую". Когда он гладил ее по голове, то говорил: "Ого! Якой волос у
Милашки, як у ведмедя. А у Люськи, як у горобца".
В отношениях между нами было что-то особенное, точнее всего, пожалуй,
здесь слово "доверие". Что-то такое, когда на расстоянии чувствуешь, что
тебе не врут, и ты ничего не боишься, не сжимаешься в комок, не
оглядываешься назад и дышишь свободно. Тогда отношения ни от чего не
зависят, не колеблются, потому что они - главное, а все остальное -
второстепенное.
Школы до 1954 года были раздельными. На вечера к нам приглашали
мальчиков из 58-й школы, тоже украинской. Это было целым событием!
Папа категорически запрещал мне общаться с мальчиками, а тем более
дружить. В "ету дружбу" он не верил. Да и дружбы-то такой раньше не было.
Девочка рядом с мальчиком на улице - все оглядываются.
"Ето усе, дочурка, пустое дело. Сперва нада вывчиться, получить
образувание - ув обязательном порядке, а там сама себе жениха выберешь. От
увидишь, женихов ще в тибя будить... До Киева... не переставишь... Я вот не
слухав своего батьку, гуляв з девками..."
После папиных образных выражений я представляла длинную вереницу
женихов. Но вереницы не было. Появился один. И то один на двоих. Толик.
После школьного вечера Толик провожал нас домой - он посередине, а мы с
Милочкой по сторонам.
Потом Толик провожал нас не только после школьных вечеров. Сначала -
меня, затем Милу. Ее родители за мальчиков не ругали. Когда мы втроем
спускались по Мордвиновскому на нашу Клочковскую и я видела издали
выглядывающих из-за угла папу или маму, я уже не хотела ни провожаний
Толика, ничего на свете. Я незаметно переходила поближе к Милочке и шла
рядом с ней.
О чем мы говорили с Толиком? Он, в основном, молчал. Единственное, что
мы о нем знали, - это что он занимался фехтованием. Тарахтели без умолку мы
с Милочкой... читали модные стишки дуэтом:
Она: Позвольте познакомиться, ведь я совсем один.
Я: Ну, что вы пристаете к гражданке, гражданин?
Она: Вы очень мне понравились...
Я: Отстаньте - я прошу!
Она: Скажите ваше имя... скажите!
Я: Не скажу... гм... Лена
Она: Я вас люблю, пойдемте в ЗАГС,
И мы распишемся сейчас.
Сцена 2.
Я: О, ты меня не любишь, ругаешь, обижаешь.
Она: Я вам теперь не муж.
Я: А я вам - ха! - не жена!
У всех троих бурный восторг. Толику было с нами весело. Он не пропускал
ни одной встречи. На свидания мы приходили всегда раньше, прятались за
деревом. Когда появлялся Толик, еще пережидали несколько минут, а потом уж
выходили, извинялись, что опоздали, и так каждый раз.
Сговорившись, мы с Милочкой начинали ему петь в оба уха:
Я: Сколько вам лет? Дайте ответ.
Она: Сорок.
Я: Ну что вы!
Она: Честное слово.
Я: Вам тридцати еще нет...
Эту песню исполняла Клавдия Шульженко. Мы называли это "песнями про
старичков". Подумать только, тридцать лет! Нет, нам никогда не будет
тридцать! С большим удовольствием Милочка с Толиком слушали мои пародии и
подражания Шульженко, Бернесу, Утесову и его дочери Эдит. Мы с Милой были
счастливы. Вот и мы уже взрослые.
Папа настоятельно просил прекратить "ету тройку", но встречи и
провожания продолжались. И однажды, когда мы возвращались с очередной
прогулки, папа вышел нам навстречу. Я знала, чем это пахнет.
Толик поспешно потряс нам по-товарищески руки и тут же нырнул в первый
попавшийся двор. Мы с Милой пошли. Она сразу защебетала, стала ласково
"заговаривать зубы", а папа сухо ответил: "Идите, идите уперед".
У ворот стояла мама в ватнике, накинутом на халат, испуганная и бледная.
- Марк!..
- Утикай, - прошипел папа и полез в карман пиджака. - Ну, девки, я вас
миром просил, по ласке, прекратить ету тройку... терпение лопнуло. Я за
себя вже не отвечаю. Ну!! - И, с театральным ужасом на лице, вынул из
кармана деревянную скалку, которой мама раскатывала тесто.
- Люся!! - закричала Милочка. Я ее быстро схватила за руку, и мы рванули
через наш двор, через полисадник тети Сони, через ветхую деревянную ограду
в соседний двор. Папа вслед за нами легко преодолел забор, а под мамой
забор рассыпался. "Так и нада - кушай меньший". Мы с Милой еще успели и
посмеяться...
И вдруг Мила исчезла. Только что мы были рядом, и вот не успела я
оглянуться на маму, а Милы уже нет! И папа остановился. Он даже забыл,
зачем за нами гнался, - сам вошел в игру.
- Лель! А де она? Де Милашка? Люська война, а Милашка... Як сквозь
землю...
- Марк Гаврилович! Простите нас, мы больше не будем, - раздался жалкий,
тоненький голосок откуда-то действительно из-под земли.
- Милашка! А де ты?
- Я боюсь...
Она сидела в канализационном люке.
- Да што ты на самом деле, галава, давай вылазь.
- Я боюсь, Марк Гаврилович.
- Я ж пошутив, у меня и в руках ничегинька нима, - оправдывался папа. Он
сам был испуган.
Ох и получил папа от мамы! "Ну, Марк, тебе завтра влетит! Да Мила такого
в жизни не видела. Разве ее отец устроит такое? Миша ведь нормальный
человек. Ну, завтра держись, Марк, котик, хи-хи-хи-хи..."
Но дядя Миша ни о чем не узнал. Ведь это же была моя умная подруга
Милочка. И папа считал ее своей родной и наставлял так же, как и меня. Даже
когда мы стали совсем взрослыми, папа не разрешал ни ей, ни мне приходить
домой после одиннадцати вечера. У нас теперь у самих дочки, а папа... как
папа.
Как только папа перебрался ко мне в Москву, он в тот же вечер прорубил в
стенах дырки, вбил петли и стал закрывать двери моей квартиры на ночь
тяжелым железным ломом. Ключам он не доверял. У него и в Москве было, "як у
Харькиви". Я уехала в экспедицию, а в гости ко мне приехала Мила. Если она
возвращалась позже одиннадцати, ждала за дверью, пока папа долго, нарочно
медленно, открывал замки, и выслушивала: "Ну, аде можна так долга ходить?
Якеи такеи подруги? Якеи дела можна делать до двенадцати часов ночи? Ну,
посидела, ну, поточила лясы... - и домой. Я же жду ее, не сплю...
нервничаю".
- Марк Гаврилович, у меня же есть ключи. Не надо закрывать двери на
железку.
- Ить ты якая! Ето ж тибе не Харькув, ета, брат, столица. Сколька народу
разнага. Не, детка моя, добро надо беречь.
Я всегда отпугивала людей, когда повзрослела. Особенно раньше. Я не
понимала, в чем дело. Те, кто чаще со мной встречался и узнавал получше,
почти всегда в последствии становились моими друзьями, товарищами,
подругами. Ну а те, кто видел всего один раз, - отворачивались. И я терпела
в жизни неудачи. Но самые болезненные переживания были в работе.
Я поздно поняла, что папины наставления нужно было оставить в семнадцать
лет. Но так уж случилось, что они во мне всю жизнь - и я с первой минуты
нового знакомства начинала "выделяться". Если тебя приглашают на роль, то
первый этап - встреча с режиссером. У меня долгое время этот этап был
первым и последним. "Что это с ней? И в институте, говорят, играла неплохо,
да и в картине про ночь вроде нормальный человек", - читала я на
недоуменном лице режиссера. Он как-то извинительно, с потухшими глазами со
мной прощался - и больше мы не виделись.
Я ничего не понимала. Решила попробовать, как другие. Прихожу, держусь
изо всех сил, молчу, не "выделяюсь", смотрю на партнеров, беру с них
пример. А потом выйду с репетиции в коридор студии, да как побегу! Ни с
того ни с сего. И бегу, пока не устану. Тут-то уж режиссер меня не видит...
Кое-как начала дотягивать до проб.
А с одним очень известным режиссером я даже кинопробы прошла. Он мне
письмо прислал: "Надо будет поискать грим, и сделаем еще одну пробу". Но на
этой "еще одной" меня и понесло. Режиссер - интеллигентный, сдержанный
человек, один из самых интереснейших в стране режиссеров... а я как пошла!
И кручусь, и верчусь, и наигрываю, и анекдотик, и шаржи, и пою, и копирую,
и пару харьковских жаргонных словечек, и чечеточку. Опять тот же
недоуменный взгляд: "Что это с ней? Все вроде бы нормально..
...Закладка в соц.сетях
