Жанр: Мемуары
Джон леннон
...бо по-другому ей не удавалось заполучить свою дочь,
Джон не только одобрил план операции, но и принял в ней непосредственное
участие. Позднее Йоко заявила, что поступила так по совету своего адвоката,
который якобы сказал, что, имея Киоко, ей легче будет убедить суд в том, что
ребенок должен жить именно с матерью.
К марту 1971 года Леннонам удалось выяснить местонахождение Тони благодаря
информации, предоставленной Доном Хэмриком, который жил теперь в Дордони. Хэмрик
сообщил, что Тони проехал через всю Испанию и в настоящее время находился вместе
с махариши Махеш Йоги на Майорке.
Джон, Иоко и Рихтер полетели в Пальма-де-Майорка. Переговорив с британским
консулом и местным адвокатом, которые, по всей видимости, ничего не поняли, они
отправились на поиски Тони. Очень скоро они выяснили, что Тони обосновался
вместе с махариши и его учениками в недостроенном мотеле на другой стороне
острова Манакора. Йоко позвонила Тони, и он согласился ее принять - при условии,
что она приедет одна.
На следующее утро Джон и Дэн доставили Йоко к махариши и сделали вид, что
удаляются, а сами спрятали автомобиль с другой стороны мотеля и незаметно
проскользнули внутрь. Они укрылись в номере, отведенном Йоко, где провели целый
день. Иоко сообщила им, что Киоко находится в расположенном неподалеку лагере
для детей.
В пятницу, 23 апреля, в три часа они застали Киоко играющей под присмотром
воспитательницы-испанки. Похитители сделали попытку увезти девочку, но
воспитательница тут же стала звать на помощь. "Я сообразил, что нас сейчас
арестуют", - признался позднее Рихтер.
Теперь им ничего не оставалось, как только постараться побыстрее добраться до
Пальмы и убраться из страны. Джон и Йоко так перепугались, что улеглись вместе с
Киоко на пол автомобиля. Когда девочка поняла, что ее хотят отобрать у отца, она
запаниковала. Рихтер, понимая, чем все это может обернуться, позвонил
британскому вице-консулу, который согласился встретиться с Леннонами у них в
гостинице.
Пытаясь обеспечить себе алиби, Джон и Иоко послали за доктором, заявив, что у
Киоко болит горло. Тем временем Дэн отправился на улицу купить для девочки пару
туфель. Когда он вернулся, холл отеля кишел полицейскими. Тони обратился в
народную гвардию, заявив, что его дочь стала жертвой похищения со стороны мафии.
Джона и Йоко забрали в участок для дачи показаний. Покуда Дэн сидел в приемной
начальника полиции, он неожиданно увидел Тони. "На этот раз я держу его за
яйца! - воскликнул Кокс. - Это дорого будет ему стоить!"
К вечеру известие об аресте просочилось в прессу, и английские журналисты
бросились в Пальма-де-Майорка. А Лес Перрин, пресс-атташе "Эппл", позвонил
Аллену Кляйну в Нью-Йорк и сообщил, что Ленноны в тюрьме. Кляйн вызвал Питера
Ховарда, одного из адвокатов "Эппл", который говорил по-испански, и велел ему
срочно отправляться в Пальма в сопровождении группы представителей "Эппл" и "ИЭм-Ай".
В II часов вечера, после четырех часов, проведенных в полицейском участке,
Ленноны предстали перед судьей. В ходе допроса Джон опрометчиво признался в
попытке похищения Киоко. Это признание было запротоколировано для дальнейшего
использования в суде, а Джон и Иоко были помещены под арест и лишены паспортов.
Следом за этим перед судьей встал вопрос, кому доверить ребенка. Он отвел Киоко
в отдельную комнату и спросил семилетнюю девочку, чего она хочет. "Я хочу видеть
папу", - без колебаний ответила Киоко. В три часа утра судья объявил
предварительное слушание по делу закрытым.
Дело было передано для рассмотрения в судебные органы Манакора. До начала
процесса обвиняемым было предписано являться в суд первого и пятнадцатого числа
каждого месяца. Первыми из зала суда вышли улыбающиеся Мелинде и Тони с Киоко на
плечах. Друзья встретили их аплодисментами. Затем появились мрачные Джон и Йоко,
которые тут же сели в машину и уехали в отель.
Несколько дней спустя в Пальма прибыл Аллен Кляйн, полный решимости уладить
ситуацию. В течение двенадцати дней Кляйн трудился не покладая рук. Он попытался
договориться с Тони, но переговоры зашли в тупик, к тому же Тони и Мелинде
втихаря уехали из Майорки, прихватив с собой Киоко. Таким образом, Джону и Йоко
оставалось лишь ждать суда. Но с судейскими Кляйну повезло. Он умудрился
подкупить одного из служащих, который изменил письменные показания Джона
Леннона. И это решило все дело.
Когда Джон и Йоко вернулись в Титтенхерст, они погрузились в сказочную утопию
"Imagine"[168 - "Представь себе" (англ.).]. Этот альбом был с восторгом принят
критиками и принес Джону Леннону наибольший коммерческий успех за весь
постбитловский период творчества, что свидетельствовало о не слишком
притязательных вкусах публики и музыкальных критиков. Сам Леннон заметил, что
альбом был "покрыт шоколадом, чтобы его легче было проглотить". Знаменитая
заглавная композиция - мечта любого хиппи о лучшем мире - была несказанно далека
от полных отчаяния грез альбома "Primal Scream". Единственная вещь, "How Do You
Sleep?"[169 - "Как тебе спится?" (англ.)], которая во всем, за исключением,
может быть, только богатой мелодии, превосходила "Imagine", действительно была
достойной Леннона в его лучшие времена.
Композиция "Imagine" сильно проигрывала от монотонного фортепианного
аккомпанемента, похожего на упражнения студента в музыкальном классе, а голосу
Леннона явно не хватало силы, и его пение здорово смахивало на квакерские
речитативы. Ответ на легкую критику со стороны Маккартни в адрес Джона в песне
"Too Many People"[170 - "Слишком много людей" (англ.).] содержал в своей основе
мощный рифф, по стилю напоминавший "Томми", и вызывал ровно нарастающее
напряжение, которое достигало своего пика в тот момент, когда Фил Спектор
взмахивал дирижерской палочкой. Поддерживаемый ровным размеренным буханьем,
точно вырвавшись из тисков гнева, Леннон запевал совершенно беспечным тоном,
какой может быть у какого-нибудь парня, сидящего в баре со стаканом и
подначивающего разошедшихся драчунов. К сожалению, это великолепное крещендо не
достигло кульминации, поскольку уже в который раз Джон позволил убедить себя
записать эту песню не так, как было им изначально задумано.
В данном случае, после серии издевательских стишков, адресованных Полу, Джон
предполагал нанести ему сокрушительный нокаутирующий удар в самое чувствительное
место. Признав в первой строчке куплета, что самым выдающимся достижением Пола
была песня "Yesterday", Джон планировал сразу же вслед за этим закричать: "You
probably pinched that bitch anyway!"[171 - "Ты все равно наверняка где-то ее
стащил" (англ.).] Аллен Кляйн, стоявший за пультом рядом с Филом Спектором,
пришел в ужас, предвидя возможные последствия, и попросил Джона не доводить до
греха и заменить эту строчку на другую - которую сам же Кляйн, не сходя с места,
и придумал и которая свела на нет всю остроту песни.
Леннон так и не сумел избавиться от наваждения "Yesterday". Эта песня неизменно
доставляла ему неприятности, так как была признана величайшим хитом "Битлз", а
сам Леннон отчаялся когда-либо написать песню, которая могла бы сравниться с ней
по популярности. Его тоска усугублялась еще и тем, что все вокруг считали, что
именно он написал эту песню, ведь под ней было написано "Джон Леннон и Пол
Маккартни".
Вслед за альбомом "Imagine" вышел фильм с таким же названием, который стал
первым полнометражным рок-видеофильмом. Поскольку большинство песен Леннона
рассказывают о его собственной жизни, было принято логичное решение
проиллюстрировать их сценами из жизни Джона; Джон и Йоко взяли за основу фильм,
который снимала о них одна британская телекомпания, и переделали его по образу
сюрреалистических видео, снятых на песни "Penny Lane" и "Strawberry Fields",
разбавив шутовским юмором, позаимствованным из "Magical Mystery Tour". Однако
очень скоро выяснилось, что Джону и Иоко не удалось из частей видеофильма
создать произведение искусства. Если допустить, что вся их жизнь заключалась в
искусстве, как было передать ее стиль? Ошарашенный переходом от кадров
кинохроники к рекламе дорогих духов, зритель никак не может сориентироваться. За
что они боролись? - спрашивает он себя, видя Джона и Иоко на улице в толпе
демонстрантов, выступающих в защиту журнала "Оз" (арестованного за
непристойности) или против войны во Вьетнаме. Были ли они поп-декадентами, как в
тех странных ритуальных сценах, когда они катаются на черной похоронной повозке
или едят белые шахматные фигуры, разодетые, словно герои из "Эль Топо"[172 - "Еl
Торо" - знаменитый мексиканский фильм 1971 г. (режиссеры А. Йодоровски и Р.
Коркиди). Культовое произведение искусства для знатоков "негативного абсурда".
Любопытная, мощная, извращенная сюрреалистическая аллегория на тему жизни Иисуса
Христа и человеческой судьбы. Апология предельно антипатичных форм насилия.
(Halliwell's Film & Video Guide, Harper Peereimial Publishers, GB, 1998.)]?
Чаще всего они похожи в фильме на развлекающихся богатых детишек. Теперь, когда
метадон и первобытный крик помогли преодолеть кризис и погасили страсти, они
обречены на бесцельные блуждания в преддверии ада. Точно так же, как в детстве
Джон играл возле стен приюта для девочек, они с Йоко забавлялись у себя дома с
дорогими игрушками и нарядами, изображая прославленных взрослых любовников,
голливудских поп-звезд, которые между тем постоянно демонстрируют неловкость и
неуместность взаимных заигрываний и объятий, выдавая при этом явную
неспособность изобразить настоящую любовь и страсть.
Единственной удачей часового фильма можно считать отрывок, иллюстрирующий
заглавную песню. Джон и Йоко, одетые в черные плащи, медленно идут, пробиваясь
сквозь густой туман, по дороге, обсаженной деревьями. Они входят в Титтерхерст с
первыми вступительными нотами песни. Затем мы видим Джона в белом свитере с
короткой стрижкой и гладко выбритого, который поет, сидя за белым роялем, в то
время как Йоко, одетая, точно Клеопатра, в длинное белое платье с золотым поясом
и повязкой на голове, открывает одни за другими ставни на окнах в огромном
салоне, устланном белым ковром. Когда Джон, сидя в своем роскошном доме, поет о
том, как чудесно ничего не иметь, комната наполняется светом, и грусть уступает
место более радужному будущему. Этот клип стал наиболее часто используемым
рекламным роликом Леннонов, которые предстали в нем идеалистами, пытающимися
сопротивляться гнетущей атмосфере семидесятых годов благодаря своей вере в то,
что мир обязательно станет лучше.
Глава 43
Сорвать "Большое Яблоко"
Ни одно из событий, произошедших с Джоном Ленноном после его женитьбы на Йоко
Оно, не внесло в его жизнь столь радикальных перемен, как переезд в Нью-Йорк. "Я
должен был родиться в Нью-Йорке, в Гринвич-вилледже", - заявил Джон после того,
как поселился здесь. Несмотря на сомнительный комплимент, который отпустил
Леннон в адрес "Большого яблока", назвав его "Римом наших дней", город явно
смущал его. И в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что даже в
Лондоне "Битлз" ощущали себя наивными провинциалами. Ни одному человеку в мире
не дано завоевать столицу современного мира так, как "великолепная четверка"
покорила в свое время столицу Британии. В Нью-Йорке и без того жили столько
звезд, что это заставило бы смутиться и более уверенного в себе человека, нежели
раздираемый сомнениями Леннон. Если бы дело было только за ним, он никогда не
переселился бы в Великий город, довольствуясь тем, что время от времени
любовался бы на него через затемненное заднее стекло своего лимузина. Решением,
перевернувшим его жизнь, Джон был обязан Иоко.
У молодой женщины было много причин желать вернуться в город, который она
считала своим домом. В отличие от Джона, который ненавидел англичан, но любил
Англию, Йоко нечего было делать в стране, где она постоянно подвергалась
нападкам со стороны прессы и была объектом презрения публики. Даже если бы дела
обстояли иначе, она все равно не смогла бы довольствоваться жизнью среди еще
одной небольшой островной нации, такой же, как в Японии. Йоко мечтала быть в
центре больших событий, она была из тех, кто считал, что за пределами Манхэттена
жизнь прекращается.
Кроме того, у нее, вероятно, были серьезные причины для того, чтобы оторвать
Леннона от родины: покуда Джон продолжал жить в Англии, окруженный теми, кто был
с ним на протяжении всей жизни, Йоко не могла быть уверенной в том, что сумеет и
дальше сохранять над ним свою власть, тогда как эта опасность значительно
уменьшалась, стоило ей перетащить его в Нью-Йорк.
Впервые Йоко подала Джону мысль о переезде в Великий город еще в декабре 1970
года, когда они жили в имении у Ронни Хокинса.
Журналист Говард Смит очень удивился, когда Йоко, с которой они были едва
знакомы, позвонила ему и повела себя так, будто они давние приятели: "О Говард,
сколько же нам пришлось вместе пережить!" А дело было всего лишь в том, что Смит
как-то написал несколько добрых слов об искусстве Йоко. "Йоко была убеждена, что
если критик похвалил произведение, то лишь потому, что ему понравился автор", -
вспоминал журналист. "Она хотела убедить Джона переехать в Нью-Йорк, если
удастся получить визу, - продолжал он. - Йоко хотела, чтобы Джон полюбил этот
город и у него появилось желание поселиться здесь. Джон боялся оказаться
маленькой рыбкой в огромном пруду, а Йоко хотела жить в Штатах и быть в самой
гуще событий. Она не прекращала названивать мне и все повторяла: "Я столько
рассказывала Джону о тебе" или "Джон от тебя просто в восторге". В конце концов
она пригласила меня приехать на ферму к Ронни Хокинсу, и я согласился при
условии, что смогу взять у Джона интервью для моего радио-шоу.
"Мы беседовали с Джоном два с половиной часа, и я все записал на пленку, -
рассказывал Смит дальше. - Он заявил, что люди не должны курить наркотики, а сам
не выпускал из рук косяк. Позже он признался, что делал так затем, чтобы
получить визу. Его откровенность изумила меня, но потом я понял, что это было
вообще присуще Джону. Он очень легко открывал свою душу перед другими, а Йоко -
никогда. Чем дольше продолжалось ваше с ней знакомство, тем подозрительнее она к
вам относилась. А Джон в любую секунду был готов рассказать, что у него на уме".
В следующий раз Говард услышал голос Йоко в ноябре 1970-го, когда она позвонила,
чтобы сообщить о том, что вопрос о переселении окончательно решен.
Как только Джон и Йоко поселились в гостинице "Ридженси", Говард Смит стал их
чичероне. Он возил их по магазинам, рекомендовал им лучшие рестораны, знакомил с
самыми модными ночными заведениями. Как-то он заказал для Леннонов отдельную
кабину в одном из самых модных заведений - "Канзас-Сити у Макса". Их посадили
так, что, оставаясь невидимыми снаружи, они могли наблюдать за тем, как
развлекается высшее общество Нью-Йорка. "Джону очень понравилось, - вспоминал
Говард. - Он обожал такие сборища. А Йоко сразу заподозрила что-то неладное и
отгородилась ото всех стеной, стараясь защитить себя и свое эстетическое
чувство".
Одним из завсегдатаев у Макса был Энди Уорхол, находившийся в то время в зените
славы, которой был обязан главным образом покушением на свою жизнь: в июне 1968
года Валери Соланас чуть не убила его и Марио Амайя. Леннон, будучи рок-звездой,
принадлежал к его пантеону, так как Уорхол благоговел перед жизненной силой
рока, который олицетворял для него сердцебиение поп-арта. К Йоко Уорхол
относился с явным презрением, считая ее чем-то вроде карикатуры на отчаянно
скучный, чрезмерно серьезный европейский авангард. Он даже наградил ее самым
убийственным из своих эпитетов, назвав "банальной". Тем не менее, что бы он о
ней ни думал, он не собирался упускать шанс заработать двадцать пять тысяч
долларов за один из своих знаменитых портретов. Поэтому он организовал прием в
честь новоявленных нью-йоркцев в надежде получить от них заказ. Однако это
оказалось не так-то просто. Когда Энди и Йоко стали торговаться по поводу
портрета (а также и по поводу некой сделки по недвижимости в Сохо), успеха не
добился ни тот, и ни другая. "А вы говорите о художниках-эксплуататорах! -
воскликнул один из близких друзей Уорхола. - С самого первого дня Энди пытался
навязать Джону и Йоко заказ на их портрет. Они считали себя настолько
знаменитыми, что полагали, что он должен написать его бесплатно. За то, что они
разрешат его размножить и заработать на этом много денег. Энди разозлился и стал
говорить о Йоко всякие гадости, а Йоко, в свою очередь, поделилась с прессой
своими соображениями по поводу окружавшей художника гомосексуальной мафии. Так
или иначе, Энди уделял больше внимания Мику Джаггеру, чем Леннону, поскольку
жена Джаггера Бианка принадлежала к высшему обществу, которое обожал Энди".
Таким образом, именно из-за Йоко человек, который принес поп-музыку в мир
авангарда, и человек, который превознес авангард до поп-арта, были разлучены
навсегда. И тем не менее Энди Уорхол вызывал у Джона интерес по той же причине,
по которой его привлекал Боб Дилан: обоим янки удалось выйти сухими из воды
после покушения на убийство. Уорхол был известнейшим художником, однако, по
мнению Леннона, то, что приносило ему славу, было не творчеством, а цветным фото
или наведением объектива кинокамеры на спящего человека. "У Энди это здорово
получается, - с завистью заметил как-то Джон. - Он ничего не делает - и только
ставит свою подпись". Леннон мечтал повторить тот же фокус.
Джону понадобилось три поездки по городу, прежде чем он набрался мужества и
выбрался из защитной скорлупы лимузина, чтобы сделать несколько неуверенных
шагов по нью-йоркским тротуарам. Это историческое событие произошло 3 июня 1971
года, когда его лимузин остановился на красный свет у перекрестка Шестой авеню и
8-й стрит в самом центре Гринвич-вилледж. Глядя на Леннона, который смотрел
через стекло автомобиля, словно узник сквозь решетки камеры, Смит воскликнул:
"Так можно с ума сойти! Давайте выйдем и пойдем пешком!" Йоко тут же
воспротивилась, но Говард наклонился через нее и закричал водителю: "Том, жди
нас через час возле арки!" Затем он открыл дверь и выпустил на волю Джона
Леннона, который через несколько минут уже разгуливал по Гринвич-вилледж,
вероятно, ощущая себя так, как если бы оказался голым на Пиккадилли-серкус.
Первым объектом, на который Джон обратил свой взор, оказалась витрина обувного
магазина, в которой были выставлены кроссовки со звездно-полосатым флагом и
такой же расцветки носки. "Боже мой! - Джон был в восторге. - Это надо купить
для наших друзей в Англии. Им понравится!" Вся компания ввалилась в магазин, в
котором по случаю уик-энда толпилось немало народу. Когда первый же из продавцов
взглянул на новых клиентов, он вначале оторопел, а потом заорал: "Это Джон
Леннон!" В тот же миг служащие магазина побросали свои коробки и, точно
сомнамбулы, потянулись к ним.
Никто из покупателей и не думал возражать: все как завороженные уставились на
Битла, зашедшего за покупками. Джон и Йоко, привыкшие к такой реакции, небрежно
уселись и начали заказывать умопомрачительное количество товара. Они предложили
Говарду и его подружке Саре Керночан не стесняться, сказав, что заплатят за все.
Стоило компании оказаться на улице, как Йоко повернулась к Говарду и протянула
ему свой внушительных размеров пакет с покупками, а Джон протянул свою сумку
Саре. Говард вовсе не привык к тому, чтобы с ним обращались, как с прислугой.
"Ты чего это на хрен себе позволяешь?!" - повернулся он к Йоко.
"Мы не можем таскать такие тяжести", - жалобно пробормотала маленькая женщина.
"А я, значит, могу?!" - чуть не задохнулся от злости Смит. Затем он внезапно
успокоился и, точно добрая мамочка, предложил: "Если хотите, мы можем поделить
тяжесть поровну. Я возьму что-нибудь себе, Сара тоже, - твердо добавил он, - но
мы не потащим все, что вы здесь накупили!"
"Вот поэтому я и не хотела отпускать лимузин, - захныкала Йоко. - Видишь, как
тяжело, когда лимузина нет рядом!"
Говард вновь по-отечески взглянул на нее и наставительным тоном произнес: "Ну
посмотри на улицу, Йоко. Посмотри на всех этих людей, каждый из которых чтонибудь
несет. Как может такое быть, чтобы они могли нести свои сумки, а ты нет?"
Но Йоко все продолжала ныть, пока они наконец не уселись в свою машину на
Вашингтон-сквер.
Через несколько дней Говард Смит сообщил Джону, что собирается на интервью с
Фрэнком Заппой. "Вот это да! - воскликнул Леннон, к которому словно вернулся
мальчишеский задор. - Всегда мечтал с ним познакомиться. Я восхищаюсь этим
парнем".
"В каком смысле?" - озадаченно поинтересовался Смит. "Он, по крайней мере,
пытается придумать что-то новое в смысле формы, - объяснил Леннон. - Просто
невероятно, как ему удается так плотно держать группу, будто это настоящий
оркестр. Он привносит в рок дисциплину, на которую никто до него не был
способен". "Хочешь поехать со мной?" - предложил Смит. "Я бы очень хотел
познакомиться с ним", - повторил Леннон.
Смит тут же постарался вкратце обрисовать Леннонам, каким непростым человеком
был знаменитый Заппа.
"Он всегда пассивно-агрессивен, - объяснял он, - и при этом старается сделать
так, чтобы собеседник чувствовал себя в его присутствии крайне неловко".
И Джон, Йоко, Говард и его звукооператор направились на Пятую авеню, где
располагался полуотель-полуобщежитие для студентов, где на время гастролей
остановился тот, кого Смит называл "Бартоком рока".
Когда высокий и мрачный Заппа открыл дверь, Говард поприветствовал его, небрежно
сообщив: "Я тут привел кое-кого". Заппа взглянул на Джона и Йоко с деланной
невозмутимостью и как можно более небрежно бросил: "О, привет, рад
познакомиться". Однако остальные музыканты повели себя иначе. Они повскакали и
радостно бросились знакомиться со знаменитостью.
"Леннон отнесся к Фрэнку с огромным уважением, - рассказывал Смит. - Джон будто
говорил: "Пусть я и знаменит, зато именно он играет настоящую музыку". А Йоко
вела себя так, словно Фрэнк Заппа украл у нее не только все, что она делала, но
даже и то, о чем только мечтала. "Да. Да. Да. - говорила она. - Это я делала еще
в 1962 году". Заппа же игнорировал ее. Ему было плевать на то, что она несла".
На самом деле мысли Заппы были заняты вечерним концертом, которому суждено было
отметить закрытие величайшего в мире рок-театра "Филлмор Ист". Билл Грэхем был
не в состоянии содержать свое заведение и получать прибыль в эпоху, когда
гонорары рок-звезд выросли до небес. Когда разговор зашел о предстоящем концерте
Говард как бы невзначай заметил, обращаясь к Джону и Йоко: "А почему бы вам не
выйти сегодня на сцену вместе с Фрэнком?" Музыканты восторженно зашумели. "Фрэнк
смерил меня убийственным взглядом, - признался Смит. - Он никак не мог
сообразить, хорошая это была мысль или не очень".
Ответ Джона был вполне прогнозируемым. "Я очень давно не играл, - сказал он. - Я
даже не знаю, где вступать! Нам надо порепетировать!"
"Но только не с группой Фрэнка! - резко возразил Говард. - Тебе вообще не надо
репетировать!"
Наконец до Фрэнка дошло, что это и в самом деле могло бы быть грандиозно, и он
сказал, обращаясь к Леннону: "Я думаю, мы знаем твой репертуар". А ребята из
группы закричали: "Ты шутишь! Мы знаем каждую ноту!" - "Я думаю, никаких проблем
не будет, - подытожил Фрэнк. - А ты знаешь какие-нибудь из наших вещей?" Затем
они с Джоном обсудили некоторые технические детали и окончательно договорились.
Говард чувствовал, что Джон и Йоко ни за что не поднимутся на сцену, если он
хотя бы на минуту выпустит их из узды до начала концерта. Заппа предложил им
выйти в конце второго отделения, примерно в два часа ночи. Замысел Говарда
заключался в том, чтобы привезти их в театр в самую последнюю минуту, чтобы не
держать за кулисами. Однако, несмотря на все предосторожности, он видел, что
Джон и Йоко стали нервничать уже в тот момент, как покинули студию. "Джон и Йоко
жутко переживали. Они напоминали пацанов, которые впервые отправлялись на дело с
большими ребятами. Джон был никакой! Ну просто никакой! Да и она была не лучше.
Она страшно боялась выйти на сцену с такой по-настоящему художественной группой,
как эта. В лимузине, по дороге в гостиницу они только и кричали: "Что же нам
надеть? Ты уверен, что у нас есть во что одеться?"
"Какая разница, - отвечал Говард. - Ребята Заппы одеваются во что попало".
Когда звезды подъехали к служебному входу, их провели в ложу, отведенную для
звукоинженеров, где они принялись переодеваться. Через какое-то время Джон
сказал: "Мы не сможем выйти на сцену, если ты не достанешь нам кокаина!" "И я
отправился на поиски торговца, - рассказывал Смит. - На деньги, полученные у
Леннона, я купил немного кокаина. Они засадили почти по грамму, и это сработало.
Теперь они были готовы к действию. Думаю, без кокаина у них бы вряд ли что-либо
получилось".
Случилось так, что местный фотограф из "Филлмор Ист", Эмали Ротшильд,
честолюбивая молодая женщина, взяла в тот день напрокат кинокамеру, чтобы во
время предстоящего уик-энда сделать фильм о легальных абортах. Когда она поняла,
что на сцену собираются выйти Джон и Йоко, то решила втихаря заснять все действо
на пленку. Она устроилась недалеко от сцены и, используя широкоугольные линзы,
сумела почти полностью запечатлеть на двух одиннадцатиминутных роликах все
выступление.
Заппа уже в третий раз выходил на бис под непрерывные крики стоящей на ногах
публики, когда неожиданно над сценой погас свет. Публика начала было неохотно
покидать места, когда свет так же внезапно зажегся, и в течение какого-то
времени никто просто не мог поверить собственным глазам. На сцене, как ни в чем
не бывало, стояли Джон и Йоко! На Джоне был светлый замшевый костюм и краснобело-синие
кроссовки, которые он купил два дня назад на 8-й стрит, на Йоко -
черная блузка, расстегнутая до середины груди, джинсы и широченный ремень. Как
только публика узнала Леннонов, зал будто сошел с ума. Зрите
...Закладка в соц.сетях
