Жанр: Мемуары
Проигранные сражения
...й "Север" необходимо, оставив достаточно сильные
арьергардные группы, способные вести сдерживающие бои, отвести армии в
следующих направлениях:
- армейскую группу "Нарва" - в направлении Таллина, откуда в
зависимости от развития обстановки эвакуировать ее морским путем в Ригу,
Лиепаю или Клайпеду;
- 16-ю и 18-ю армии - на линию Каунас - Рига.
Учитывая обстановку южнее Западной Двины, нельзя с уверенностью
сказать, возможен ли еще отвод войск группы армий на новые рубежи. Но
это необходимо попытаться сделать, потому что в противном случае группа
армий "Север" будет окружена, а частично и уничтожена.
Как командующий группой армий "Север", я считаю себя обязанным
довести до Вас, мой фюрер, всю правду о сложившейся обстановке, как бы
неприятна она ни была. Это не только мои личные выводы, но и мнение
всех моих подчиненных, реально оценивающих положение группы армий Я
прошел вместе с ними длинный боевой путь и пользуюсь их полным
доверием. Я не могу идти наперекор своей совести, я обязан предпринять
все возможное, чтобы спасти эти верные делу войска от полной катастрофы.
Я считаю необходимым в последнюю минуту отвести войска, чтобы их
можно было использовать должным образом для эффективной обороны
восточных границ нашего отечества.
Если Вы, мой фюрер, не будете склонны одобрить мою точку зрения и
предоставить мне необходимую свободу действий для проведения
предложенных мероприятий, то я вынужден буду просить Вас освободить
меня от выполнения возложенного на меня задания.
Фриснер". [31]
Содержавшееся в этом меморандуме предложение казалось мне единственной
возможностью предотвратить в последний.момент нависшую над группой армий "Север"
катастрофу. Само собой разумеется, я полностью отдавал себе отчет в том, что
осуществление его будет иметь внешнеполитические последствия.
Финляндия, которая и так уже давно склонялась к выходу из войны, немедленно
разорвала бы союз с нами. В результате мы лишились бы столь важных для нас поставок
хрома. Швеция, вероятно, прекратила бы поставки железной руды. Бесспорно, это явилось
бы серьезным ослаблением нашего военного потенциала. Кроме того, возврат
прибалтийских территорий значительно усиливал противника.
Однако я не видел иного пути, и моя совесть противилась тому, чтобы вынуждать
вверенные мне войска вести бесперспективную борьбу, которая наверняка должна была
завершиться изоляцией группы армий. Этот труднейший, роковой вопрос ждал своего
решения. Не прошло и суток, как я получил новый приказ Гитлера. Мне предписывалось
срочно явиться к нему для личного доклада. Я, признаться, ждал этого. 14 июля я вылетел
в штаб-квартиру Гитлера в Восточной Пруссии, отчетливо сознавая, что результатом этой
беседы будет мое смещение, если не худшее.
Сразу же после моего прибытия генерал Шмундт дал мне понять, что моим догадкам, повидимому,
суждено сбыться. Фюрер, по его словам, был крайне раздражен моим письмом.
Я сказал Шмундту, что готов ко всему, но попросил как можно быстрее позволить мне
лично доложить Гитлеру о действительном положении вещей на фронте группы армий и,
по возможности, поговорить с ним с глазу на глаз. Вначале Шмундт отказался, так как с
минуты на минуту должен был начаться разбор обстановки для большой аудитории. Лишь
после того как я заявил, что в случае отказа на него частично ляжет ответственность за
жизнь 700 тысяч солдат, он доложил Гитлеру о моей просьбе. Гитлер согласился меня
принять.
Через несколько минут между мной и Гитлером состоялся драматический разговор без
свидетелей. Гитлер начал в весьма серьезном тоне, заявив мне примерно следующее: [32]
"Генерал Фриснер, вы прислали мне письмо с угрозами. Я считаю, что, если командир
роты, после того как получит от командира батальона приказ, с которым он не согласен,
потребует заменить его или подаст рапорт о болезни, это будет выглядеть как самый
невоенный из всех невоенных поступков. Что было бы с нами, если бы каждый вспоминал
о своей болезни, как только дела начали идти не так, как ему нравится?"
Я ответил вначале спокойно:
"Мой фюрер, никаких угроз в моем письме не было. Эго несовместимо ни с моим
воспитанием, ни с представлением о солдатском долге. Я отвечаю за жизнь около 700
тысяч солдат, полным доверием которых я, как мне кажется, пользуюсь. Эти люди знают,
что я могу потребовать от них самых больших жертв, если это будет продиктовано
обстановкой. Но они верят в то, что я не потребую от них ничего, что идет вразрез с моей
совестью. Сейчас наступил именно такой момент.
Я ясно вижу что группа армий "Север" будет в самое ближайшее время окружена и по
частям разгромлена противником, если мы немедленно не примем решительные меры.
Войскам приходится вести борьбу, превосходящую всякие человеческие силы. При этом
следует иметь в виду: дивизии теперь уже не те, что в начале войны. Они большей частью
состоят из переведенных из обоза солдат или из недостаточно подготовленных
контингентов. Если раньше дивизии действовали на фронте от 4 до 6 км, то сейчас им
приходится удерживать фронт шириной 20-25 км. О сплошном переднем крае обороны,
который я вижу здесь на вашей карте, уже нет и речи. Мы давно ограничиваемся
созданием временных оперативных групп на предполагаемых участках прорыва".
С помощью тут же сделанного наброска я объяснил ему тактику действий противника.
Одновременно я хотел доказать, что при соотношении сил 1 :8 вести оборонительные бои
в течение долгого времени нельзя. Если до сих пор это все же как-то удавалось, то
причину следует искать в высоком боевом духе немецких солдат, а также в опытности
руководства. [33]
"Но сейчас мы дошли до крайности, мой фюрер. Если не будут приняты немедленные и
решительные меры, противник в ближайшее время выйдет нам глубоко в тыл. И это
откроет перед ним все двери... Понимая все это, я решил довести до вашего сведения свою
оценку обстановки, чтобы создать у вас полную ясность о действительном положении. Я
хочу, чтобы вы поняли всю правду и поверили мне... Моя оценка обстановки явилась
результатом ежедневных поездок на наиболее ответственные участки фронта и
обстоятельных бесед с подчиненными мне командирами. Я считал своим долгом лично
указать вам, мой фюрер, на всю серьезность создавшегося положения...
...Мною руководит не упрямство и тем более не стремление уйти от ответственности, я не
намерен также притворяться больным. Я не брошу свои войска в этой роковой,
критической ситуации и буду, как прежде, выполнять свой долг, куда бы меня ни
направили. [34] Я не цепляюсь за свою должность. Вы можете сместить меня. Вы можете
даже расстрелять меня, если хотите. Однако вы не можете требовать от меня, чтобы я
сознательно, наперекор своей совести вел вверенные мне войска к неотвратимой гибели".
Все это я произнес, по-видимому, очень взволнованно. Гитлер взял меня за руку и сказал:
"Мой генерал! Я благодарю вас за искренний и ясный доклад, который позволил мне
увидеть обстановку на фронте вашей группы армий так ярко и выпукло, как никогда.
Обещаю вам помочь". Разговор был окончен.
Многие были удивлены, что этот разговор не окончился для меня наказанием и не вызвал
у Гитлера обычную в подобных случаям вспышку гнева. Я могу объяснить это
следующими причинами.
Гитлер был крайне недоверчив ко всем, и прежде у всего к генералам и офицерам
генерального штаба. В контактах с ними особенно ярко проявлялся характерный для него
комплекс неполноценности. В их кругу он, по-видимому, чувствовал себя чужаком, а
потому вел себя с ними совершенно не так, как в компании своих "партийных коллег".
Лапидарная деловитость военных Гитлеру явно не импонировала. Он не умел слушать
собеседников и всегда хотел быть в центре внимания, особенно если круг его слушателей
был большим. Когда же ему приходилось беседовать с кем-то наедине, он оказывался
весьма примитивным. Он не замечал, что нагоняет скуку своими стереотипными
фашистскими тирадами, и, по-видимому, понимал, что высшие военачальники намного
превосходят его в военных вопросах. Поэтому он противился их предложениям, как бы
хороши и блестяще - аргументированы они ни были, и, как правило, становился
угрюмым и замкнутым! К этому следует добавить, что он чувствовал себя "избранником
провидения". Это чувство укрепилось в нем после внезапных успехов в начале войны и
стало особенно острым после того, как одно за другим сорвались несколько покушений на
его особу. [35]
Не имело смысла игнорировать все эти вещи. И нам, солдатам, пришлось привыкать к
тому, чтобы видеть в Гитлере "вождя". Это помогало добиваться своих целей.
Фельдмаршал Модель и я с успехом пользовались такими методами. Мы говорили с
Гитлером так, как не осмеливаются разговаривать с вышестоящим командиром. В
результате у Гитлера, по-видимому, исчезало ощущение, что его собеседник "проявляет
высокомерие".
Выигрыш был обеспечен, если представлялась возможность бить Гитлера его же
собственными аргументами, если собеседник напоминал ему о тех временах, когда он сам
был солдатом, и при этом умел убедить его в том, что необходимо предпринять
определенные действия, которые он сам, как "старый солдат", сможет оценить лучше
других. При личных встречах с Гитлером успех одерживал тот, кто умел "проникнуть в
его душу", а это удавалось не каждому.
Гитлер производил в то время впечатление человека утомленного и уставшего от всего.
До самой последней встречи с ним осенью 1944 года я не замечал той "ненормальности",
о которой говорят отдельные очевидцы. Наоборот, он был вполне ясен в выражениях и
категоричен в постановке задач. Его общие разборы обстановки на фронтах звучали
вполне убедительно, и у меня никогда не возникало сомнений в том, отвечают ли его
высказывания реальному положению вещей. Приводимые им данные о потенциале, в
частности об "особом оружии", работа над которым шла полным ходом, казались отнюдь
не утопичными, а вполне реальными и в конечном счете помогали сохранять бодрость
духа. При этом нельзя не упомянуть, что данные, которые приводились Гитлером, как
выяснилось позднее, очень часто брались из фальсифицированных источников,
подготовленных его аппаратом.
Нельзя согласиться также и с тем, что Гитлер был ничем не примечательной личностью.
Это был, несомненно, весьма незаурядный человек, хорошо знавший историю и
обладавший удивительной способностью разбираться в вопросах, касавшихся вооружения.
Его оперативные идеи были часто отнюдь не вздорными. Однако ему не хватало масштаба
и широты взглядов специалиста, необходимых для реализации этих идей. [36]
После моей беседы с Гитлером, состоявшейся без свидетелей, перед обычной аудиторией
начался очередной разбор общей обстановки на всех фронтах войны. В число слушателей
входили, как правило, представитель ставки фельдмаршал Кейтель, начальник штаба
оперативного руководства вермахта генерал-полковник Йодль, начальник генерального
штаба сухопутных войск Цейтцлер, имевший в то время чин генерал-полковника,
начальник оперативного отдела генерального штаба генерал Хойзингер, начальник
управления кадров сухопутных войск и одновременно главный адъютант фюрера генерал
Шмундт, а также представители ВВС и ВМС в ставке. Кроме того, обычно на разборах
присутствовали референты-специалисты, офицеры генерального штаба и офицеры для
особых поручений.
Совещания с разбором обстановки - для краткости их называли просто разборами -
обычно начинались в полдень или вечером. В этот раз мне предоставили возможность
обрисовать положение на моем фронте. Гитлер дал начальнику генерального штаба
указание немедленно передать моей группе армий несколько дивизионов самоходных
орудий, пока не будет возможности оказать помощь "свежими силами".
Конечно, эта помощь была явно недостаточной. Я прямо с совещания вылетел снова на
свой командный пункт в Резекне и тут же собрал командующих армиями. Положение, как
и следовало ожидать, еще больше обострилось. Противник все сильнее теснил 16-ю
армию, прижимая ее к обоим берегам Западной Двины. Фронт с каждым днем подходил
все ближе к Даугавпилсу. 18-я армия в связи с несостоятельностью литовскою корпуса
войск СС также попала в трудное положение. Предпринималось все, чтобы
воспрепятствовать прорыву противником фронта, ставшего теперь очень узким. Однако
это действительно было уже невозможно, и мне пришлось вновь поставить вопрос об
оттягивании линии фронта к Западной Двине.
18 июля меня вновь вызвали на совещание в главную штаб-квартиру Гитлера в Восточной
Пруссии. Кроме меня здесь присутствовали командующий группой армий "Центр"
фельдмаршал Модель, Геринг и гаулейтер Восточной Пруссии Кох.
Обстановка на фронте группы армий "Центр", как доложил фельдмаршал Модель, также
становилась все более критической. Модель набрался смелости предложить, чтобы моя
группа армий передала часть сил для стабилизации его фронта. К счастью, Гитлер не
согласился с этим предложением.
Когда я в свою очередь доложил о развитии обстановки на моем фронте и при этом
детально обосновал необходимость перенесения линии фронта к Западной Двине, меня
внезапно перебил Геринг. "Если бы концентрация сил русских перед южным крылом
группы армий "Север" фактически соответствовала характеристике, данной генералом
Фриснером, - заявил он, - мои воздушные разведчики, несомненно, уже давно бы
доложили об этом". Короче говоря, Геринг хотел преуменьшить опасность, как это он уже
неоднократно делал раньше. Я весьма энергично возражал против сомнений в
достоверности моего доклада. Ведь, в конце концов, мои сведения о группировке сил
противника в значительной части основывались на донесениях 1-го воздушного флота,
которым командовал опытный и энергичный генерал Пфлюгбейль, тесно сотрудничавший
со мной. Гитлер тоже вмешался и поддержал меня, принав мою правоту.
Малоутешительным итогом этой беседы было выделение для моей группы войск
"заградительного отряда", который должен был воспрепятствовать прорыву противника
на Ригу через "брешь в вермахте", как выразился Гитлер.
Во время разбора обстановки между гаулейтером Кохом и фельдмаршалом Моделей
произошел бурный словесный поединок. Кох доложил о строительстве укрепленных
оборонительных рубежей в Восточной Пруссии, которое он начал без участия военных
специалистов, по собственному почину. Фельдмаршал Модель подверг критике
совершенно ошибочное расположение укреплений. Этот спор в конце концов был улажен
Гитлером.
Возвратившись в тот же день на фронт, я увидел, что положение нисколько не
улучшилось. Противник вел по всему фронту непрерывные атаки далеко превосходящими
силами. [38] Главные силы 43-й советской армии подошли к редким позициям боевого
охранения нашего растянутого и фактически оголенного южного крыла. Широкая брешь
между 3-й танковой армией и войсками южного крыла группы армий "Север" попрежнему
оставалась открытой. Никакой помощи в течение нескольких последующих
дней нам оказано не было, и я снова (уже в который раз) решил доложить Гитлеру, что
никаких средств для предотвращения прорывов, не говоря уже о подавлении противника,
у меня нет. Окружение группы армий было, по всей видимости, вопросом нескольких
дней или недель. Я сослался на свой меморандум от 12 июля. [39]
23 июля во второй половине дня я получил из главной штаб-квартиры Гитлера телеграмму
следующего содержания:
"Командующим группами армий "Север" и "Южная Украина" следует
немедленно поменяться должностями. Сим присваиваю генералу от
инфантерии Фриснеру чин генерал-полковника.
Адольф Гитлер".
Так завершилась еще одна глава моей командной деятельности в этой войне. Я прощался с
подчиненными, испытывая чувство внутреннего облегчения и сознавая, что я ни в чем их
не обманул. Я даже склонен был думать, что мой преемник, генерал-полковник Шернер,
сумеет лучше меня решить трудные задачи.
К сожалению, события, происшедшие после моего ухода из группы армий "Север",
полностью подтвердили мои наихудшие прогнозы. Группа армий в конце концов была
окружена, в результате чего оказались потерянными ценные войска, прежде всего
танковые соединения, нехватка которых так остро ощущалась позднее во время боев в
Германии и, в частности, в Восточной Пруссии. Вскоре из остатков группы армий
"Север" была образована группа армий "Курляндия".
В довершение всех несчастий в самый разгар этого кризиса произошло покушение на
Гитлера. Я хочу заранее подчеркнуть, что до дня покушения я ничего не знал о
намерениях заговорщиков и не замечал каких-либо признаков готовящегося переворота.
20 июля в полдень в мой рабочий кабинет неожиданно зашел мой начальник штаба
генерал-лейтенант Кинцель. Он был бледен и взволнован. "Только что звонили из
Берлина, - доложил он. - У телефона был полковник граф Штауффенберг". "А кто
такой Штауффенберг? - спросил я. - Мне он незнаком". "Штауффенберг является
теперь начальником штаба у генерал-полковника Фромма", - ответил Кинцель. "Нет, вы
ошибаетесь, начальник штаба у Фромма - генерал Кюне". "Нет, это так, - настаивал
Кинцель. - Граф Штауффенберг сменил Кюне. [40] Он сообщил мне, что фюрер стал
сегодня жертвой покушения. Он убит. Отныне следует подчиняться только приказам
генерал-полковника Бека. Я должен оставаться у телефона, так приказал мне
Штауффенберг. Он сказал, что Бек сию минуту будет говорить сам. В этот момент связь
прервалась".
"Все это выглядит довольно странно, - рассуждал я - Генерал-полковник Бек давно в
отставке. - И обратился к Кинцелю:
- Немедленно выясните положение либо в ОКХ, непосредственно у начальника
генерального штаба, либо в ОКВ".
В эту минуту раздался телефонный звонок. Я услышал голос фельдмаршала Кейтеля:
"Фюрер жив! Он сам обратится по радио к немецкому народу".
Мы с тревогой ждали выступления Гитлера. Все были в подавленном настроении. Всех
мучила мысль: как это известие отразится на наших фронтовых делах?
Прослушав передачу, я направился в войска, чтобы посмотреть, какую сенсацию это
вызовет среди них. Повсюду, куда я приезжал, - в штабах, на передовой и в тылу -
мнение было одно: люди осуждали заговорщиков. До поздней ночи повсюду спорили о
покушении; говорили не столько о мотивах, сколько о самом происшествии и его
результатах. Рисовали возможные последствия, которые повлекло бы за собой удавшееся
покушение. Говорили о крушении фронтов, о прорыве Красной Армии, о хаосе, который
это вызвало бы в Германии. Кроме того, у каждого перед глазами стояло требование,
сформулированное нашими противниками на конференции в Касабланке в январе 1943
года, - требование безоговорочной капитуляции.
Покушение привело к весьма опасному явлению - недоверию, в особенности к высшим
военачальникам. Это недоверие усугублялось к тому же безответственным поведением
"политических офицеров" - представителей нацистской партии в войсках. Они не
нашли ничего лучшего, как заниматься разжиганием страстей и доносами. Это приняло
характер трагедии, особенно после того как началась инспирированная высшим
нацистским руководством волна арестов, жертвами которых стали, в частности, опытные
офицеры генерального штаба. Тем самым в это наиболее кризисное время всему
руководящему аппарату армии был нанесен непоправимый ущерб. Серьезно пострадал
авторитет немецкого командования и в глазах наших союзников. [41]
24 июля 1944 года я, выполняя приказ, вылетел тем же самолетом, которым прибыл мой
преемник, в главную штаб-квартиру Гитлера в Восточной Пруссии. Таким образом, я
имел возможность встретиться с Гитлером почти сразу после покушения. Он вошел в
конференц-зал в сопровождении оставшегося невредимым фельдмаршала Кейтеля,
генерал-полковника Йодля, у которого на голове была повязка, а также вновь
назначенною начальника генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника
Гудериана.
Гитлер выглядел мрачным. Повреждения, полученные при взрыве бомбы, были едва
заметны, однако правая рука висела на перевязи.
Когда я доложил ему, он приветствовал меня неожиданно любезно и благожелательно. Он
сказал, что я не должен рассматривать смену командования как проявление недоверия ко
мне. Напротив, он мне верит и, по сути дела, не возражает против моего оперативного
плана. Однако, учитывая внешнеполитические последствия этого плана - потеря
Финляндии, Прибалтики и Швеции, - он, по его словам, не мог решиться на его
осуществление. Гитлер сказал, что я должен понять, почему в этой критической
обстановке он пускает в ход свои последние козыри. Именно таким последним козырем
был генерал-полковник Шернер, который однажды уже помог ему в отчаянном
положении на юге.
Передавая командование группой армий "Южная Украина" в мои руки, Гитлер в порядке
инструктажа сназал - "Относительно политического положения в Румынии можете быть
совершенно спокойны. Маршал Антонеску искренне предан мне. И румынский парод, и
румынская армия идут за ним сплоченно, как один человек".
Главной моей задачей было укрепление правого крыла фронта группы армий "Южная
Украина" с тем, чтобы русские ни при каких обстоятельствах не могли прорваться вдоль
Дуная и изолировать мою группу армий от группы армий "Ф" фельдмаршала фон Вейхса,
действовавшей на Балканах. Гитлер считал, что в настоящее время русские не будут
наступать на фронте группы армий. Все свои силы они сосредоточили сейчас против
группы армий "Центр". [42]
Эти инструкции Гитлер давал мне по карте обстановки.
Посмотрев на нее повнимательнее, я заметил, что, вероятно, следует учесть возможность
удара противника в направлении с севера на юг по группе армий "Южная Украина", а не
на южном ее фланге в районе устья Дуная. Ведь в настоящий момент противник в
результате наступления против групп армий "Центр" и "Северная Украина" далеко
продвинулся на запад и угрожал открытому северному крылу группы армий "Южная
Украина".
- Если бы я был русским командующим, - сказал я Гитлеру, - я бы направил часть
своих сил во фланг группы армий "Южная Украина" и, используя рокадные дороги между
Прутом и Серетом, ударил бы по открытому северному флангу группы армий, блокировав
тем самым переправы через Прут. В результате и главные силы группы армий "Южная
Украина" оказались бы окруженными. Считаю, что уже сейчас необходимо принять на
этот случай соответствующие меры.
Мои возражения не были приняты Гитлером. Он не дал мне полномочий и на
своевременный отвод за Прут выступающего далеко в сторону наподобие дуги фронта
группы армий в случае реальной угрозы русского наступления с севера во фланг группы
армий. Он заявил, что, прежде чем ставить такие требования, я должен ознакомиться с
обстановкой на месте.
Перед докладом Гитлеру я имел продолжительную беседу со вновь назначенным
начальником генерального штаба генерал-полковником Гудерианом. Я рассказал ему о
серьезном положении группы армий "Север" и о последствиях событий 20 июля на
фронте. При этом я замолвил слово в защиту моего бывшего начальника штаба генераллейтенанта
Кинцеля, которого открыто подозревали в соучастии в заговоре. Я сказал, что,
будь это так, я обязательно заметил бы это. Гудериан почувствовал явное облегчение,
когда я заверил его в том, что Кинцель не участвовал в заговоре. Он попросил меня
сказать об этом лично Гитлеру после разбора обстановки. [44]
Глава вторая.
Румынский район театра военных действий
На новом месте. - Состав и структура командования группы армий. - Я вступаю в
должность. - Линия фронта и группировка сил. - Перевод дивизий на другие
фронты. - Первые поездки в войска. - Наблюдения и выводы.
Итак, меня посылали на фронт, на котором якобы "ничего не случилось" или, как пишет
Гудериан в своей книге, "царила абсолютная тишина".
Утром 25 июля я вылетел к новому месту назначения. Это был великолепный, хотя и
небезопасный, полет. Мы приземлились на небольшом аэродроме Тыргул-Окиа в
восточных отрогах Карпат. Для встречи явился первый заместитель начальника штаба
группы армий "Южная Украина" полковник генштаба фон Трота. Он временно исполнял
обязанности начальника штаба до приезда генерал-майора фон Грольмана, который
должен был вскоре прибыть в расположение группы армий. Прежний начальник штаба
генерал-майор Венк был отозван в распоряжение генерального штаба, где ему предстояло
занять должность начальника оперативного управления. Одновременную замену
командующего и начальника штаба группы армий отнюдь нельзя было назвать удачным
решением.
На автомашине мы добрались до штаба группы армий. Он находился в горном курорте
Слэник в Восточных Карпатах, расположенном в очень красивом месте. Я был поражен,
увидев мирный ландшафт, маленькие деревушки, по которым еще не прошлась война. [45]
Все выглядело удивительно мирно В парках курорта прогуливались румынские офицеры
со своими дамами. Это непривычное зрелище вызвало у меня горькое чувство
Мне была отведена небольшая дачка Здесь жил и мой предшественник генерал-полковник
Шернер. Рабочие помещения оперативной группы штаба располагались в большом
курортном отеле. Для работы это было чрезвычайно удобно, если бы не частые налеты
авиации противника. Другие отделы штаба группы армий были рассредоточены по
соседним зданиям и даже населенным пунктам.
В связи с тем что не только у гражданских лиц, но даже у военных нет достаточно ясного
представления о группе армий, я считаю целесообразным дать некоторые пояснения.
Группа армий имеет в своем составе несколько полевых и танковых армий. Полевая
армия состоит, как правило, из 2-4 армейских и танковых корпусов Корпус насчитывает
2-3 дивизии, в том числе 1-2 танковые.
От случая к случаю, по оперативно-тактическим соображениям или для облегчения
управления войсками, несколько крупных соединений в пределах одной группы армий
могут быть объединены в армейскую группу.
В момент принятия мною командования немецко-румынскими войсками в моем
распоряжении находились две немецкие и две румынские армии в составе 44 дивизий
общей численностью около 900 тысяч человек, включая и личный состав тыловых частей
Мозг группы армий - это ее командование, во главе которого стоит командующий в чине
генерал-полковника или фельдмаршала. Это высший воен
...Закладка в соц.сетях
