Жанр: Мемуары
Я был адъютантом гитлера
...ные среди специалистов. Поэтому оно вело
строительство по другим масштабам, не соответствовавшим требованиям Гитлера. Что
же касалось министра вооружения Шпеера, то он был заинтересован в таком проекте,
который позволял сэкономить время, и, ничего не подозревая, просил фюрера решить
этот вопрос. Тот возмутился устаревшими представлениями геринговского
министерства и обрушился на него с тяжкими упреками, однако тогда еще не на
самого Геринга. Объектом гнева фюрера стал начальник одного из управлений
министерства. Его фамилию и этот инцидент Гитлер не позабыл до конца войны и
часто вспоминал, когда набрасывался на люфтваффе.
Осенью 1938 г. Геринг и помыслить не мог, что когда-либо найдется воздушный
флот, превосходящий германский. Да и сама война лежала для него за пределами
вероятного. Хотя он и принял всерьез указание Гитлера увеличить люфтваффе в пять
раз и давал управлениям своего министерства и авиационной промышленности
соответствующие приказы, возможность осуществления данного указания вызывала
доминирующее сомнение.
Я спросил Ешоннека, за какой срок можно осуществить эту программу. Он, как и
прежде, рассчитывал примерно на два года. Обеспечение горючим и подготовка
летных кадров - вот что было двумя главными заботами генерального штаба
люфтваффе. Но Ешоннек поддерживал выпуск уже производимых типов
бомбардировщиков. Стандартом бомбардировщика должен был оставаться "Ю-88". По
данным же Удета, более многообещающим являлся "Хе-177". На основе требований
Гитлера Геринг хотел теперь дать заказ на выпуск большой серии "Ю-88" фирме
"Юнкерс". Ешоннек же, как и некоторые специалисты в Техническом управлении,
знал, что далеко не все "детские болезни" этого типа самолетов уже преодолены.
Однако генеральный директор фирмы "Юнкерс" Генрих Коппенберг не пожалел сил,
чтобы в целях производства крупной серии этих бомбардировщиков устранить все
претензии испытательных органов люфтваффе. Удет полностью доверял ему, а Геринг
и Ешоннек - Удету. Один только Мильх оставался недоверчив. Конструирование "Хе177"
было подобно уравнению с несколькими неизвестными, особенно из-за четырех
тандемно установленных по двое моторов. Первый образец должен был взлететь летом
1938 г., но на серийное производство можно было рассчитывать не ранее 1940 г.
У меня сложилось впечатление, что Ешоннек хочет своей информацией развеять мое
сомнение насчет осуществимости программы вооружения люфтваффе. Но мне было ясно:
выполнить программу выпуска истребителей можно, только производя уже
зарекомендовавший себя "Ме-110". Попытку осуществить программу за счет выпуска в
первую очередь "Ю-88" и "Хе-177" я считал трагической ошибкой и не скрывал от
Ешоннека своего намерения обрисовать фюреру ситуацию такой, какой она, по моему
мнению, являлась в действительности. Это, казалось мне, больше отвечало смыслу
указания Гитлера и интересам люфтваффе.
Генштабистские предварительные проработки и анализ на основе военной игры
показали неготовность люфтваффе в данный момент к воздушной войне против Англии.
В первую очередь, у нас не имелось бомбардировщиков с качествами, необходимыми
для дальнего подлета через море, с достаточной глубиной вторжения и соразмерным
бомбовым грузом. Геринг об этом и слышать не хотел, заставляя генеральный штаб
люфтваффе как можно быстрее осуществить приказанное Гитлером пятикратное ее
увеличение. Я уговаривал Ешоннека действовать на Геринга таким образом, чтобы он
не поддакивал фюреру, а представил ему реальные данные о мощности люфтваффе. При
этом я указывал на то, что Гитлер занимается также и вопросами ее вооружения. Он
неоднократно спрашивал меня о числе и силе летных соединений, а также о
боеспособности зенитной артиллерии. Мне приходилось постоянно иметь под рукой
данные о наличии бомб и боеприпасов, а также о количественных показателях
выпуска других видов авиационного вооружения. Я вносил самые последние сведения
в свой блокнот, и фюреру об этом было известно. Однажды он спросил меня: "А ваша
толковая записная книжечка при вас?". Он хотел получить какую-то справку, и я
смог ее дать. По опыту я знал, что вовсе не обязательно держать в голове все
цифры и данные, которые могли ему понадобиться. Ему было важно одно: чтобы они
были верными. Поэтому, как я убедился гораздо позже, уже во время войны, фюрер
доверял моим записям больше, чем тем данным, которые Геринг называл ему по
памяти.
3 ноября Гитлер ненадолго приехал в Берлин, а оттуда на следующий день дал старт
новой поездке, в которой я сопровождал его как дежурный адъютант. Первую
остановку сделали в "Каринхалле" по случаю крещения дочки Геринга Эдды,
родившейся 30 мая того года. Фюрер был крестным отцом, а Геринг с женой -
любезными хозяевами, но в этот день его присутствие вносило какую-то
нервозность. Поэтому он оставался здесь недолго.
9 ноября 1938 г.
Ночью мы доехали поездом до Веймара, где Гитлер хотел 5 и 6 ноября
присутствовать на партсъезде НСДАП гау Тюрингия. Центральным событием этого
съезда явилась его речь. Как и двумя неделями ранее в Саарбрюккене, Гитлер
выступал в качестве фюрера партии, а не главы государства, хотя, оценивая ту или
иную его речь, никто этого различия усмотреть не мог. Говорил он исключительно о
своих внешнеполитических взглядах, а потому ее воспринимали с гораздо большим
вниманием, чем в предыдущие годы. У нас сложилось впечатление, что Гитлер снова
применил собственный старый метод "времен борьбы"{136}, а именно: убедить своих
внешнеполитических противников, которых теперь видел в лице Англии, в
существовании угрозы большевизма, как пытался это делать до 1933 г. для
запугивания противников внутриполитических. Точно так же, как он пришел к власти
без революции, он хотел достигнуть и своих внешнеполитических целей без
кровопролития. Эта идея настолько владела Гитлером, и он настолько верил в ее
правильность, что даже считал, будто она отвечает интересам Британской империи.
Но пропагандистская речь была средством, не пригодным для того, чтобы привлечь
на его сторону консервативные правительства и народы.
Во время этой поездки Гитлер находился почти исключительно в кругу своих "старых
борцов". К "старой гвардии" принадлежали и те деятели культуры, с которыми он
встречался. С этими людьми фюрер говорил откровенно и свободно, однако не
упоминая о своих внешнеполитических или военных планах и намерениях. В Веймаре
мы пробыли всего 48 часов. Каждая его речь длилась не больше двух часов. Все
остальное время он провел среди представителей культурной жизни и видных
партайгеноссен этой гау во главе с гауляйтером Фрицем Заукелем{137}. Гитлер
посетил несколько строительных площадок и архитектурных мастерских, ознакомился
с планами и макетами новостроек, дал задание профессору Герману Гизлеру по
реконструкции Веймара. Центром города должна была стать площадь АдольфГитлерплац,
на ее проекте он задержался дольше, обсудив многие детали. Особенно
благожелательное отношение фюрер проявил к веймарскому Национальному театру, где
прослушал оперу Верди "Аида".
Пребывание в Веймаре явно пришлось Гитлеру по душе. Ему был приятен круг местных
партайгеноссен, которые провели с ним в холле отеля "Элефант" два оживленных и
интересных вечера. Неудивительно, что эта аудитория принимала его с восхищением.
Из речи своего фюрера они узнали о его политических взглядах и твердо верили в
его стремление к миру. Насколько серьезно было это стремление, они судили по
разговорам с ним, в которых он рассказывал о своих строительных планах, а также
о культурной и социальной программах. Они даже и представить себе не могли,
чтобы человек, намеренный осуществить такие планы, думал о войне.
Из Веймара мы на следующий день приехали в Нюрнберг и, как обычно в дни
партсъездов, расположились в отеле "Дойчер хоф". Частые поездки Гитлера в
Нюрнберг в том году объяснялись строительством предназначенной для массовых
мероприятий "территории партсъездов", которое было поручено Альберту Шпееру.
В Нюрнберге до нас дошло известие о покушении на советника германского
посольства в Париже Эрнста Эдуарда фон Рата. Он был тяжело ранен револьверными
выстрелами, и жизнь его находилась в опасности. Покушение совершил молодой
польский еврей Гершель Гринзцпан. Гитлер немедленно послал в Париж на своем
личном самолете сопровождавшего его д-ра Брандта, чтобы сделать все возможное
для спасения дипломата, получившего ранение на службе Германии. О мотивах
покушения именно на этого никому не известного советника посольства пока
подробно не сообщалось.
8 ноября, в день памяти неудавшегося гитлеровского путча 1923 г., который
отмечался накануне очередной годовщины этого события торжественным партийным
собранием в пивном зале "Бюргербройкеллер", мы прибыли в Мюнхен. Из года в год
Гитлер произносил в одном и том же месте речь перед кавалерами "Ордена крови" -
участниками марша к "Галерее полководцев" 9 ноября 1923 г. В этот вечер фюрер
быстро установил контакт с аудиторией. Лица почти всех тесно окруживших его
людей были ему знакомы. Начав свою речь издалека, еще с Версаля и путча 1923 г.,
он перешел затем к событиям нынешнего года и заговорил почти только об
отношениях Германии с Англией. Слова его опять звучали весьма пропагандистски и
скорее предназначались как раз для партийного собрания, нежели для изложения
программных внешнеполитических проблем. Сама по себе речь его явилась всплеском
раздражения по поводу несбывшейся надежды на германо-английское сближение.
Кстати, в те дни прозвучало меткое выражение по этому поводу: "отвергнутый
любовник". О покушении в Париже Гитлер не обмолвился ни звуком. А затем фюрер
отправился в кафе "Хек", где подсел к своим "старым соратникам". Это застолье
тоже стало традицией вместе с воспоминаниями о годах, предшествовавших взятию
власти. Но дистанция между фюрером и ними все же становилась все больше, что
вызывало немало упреков с их стороны.
9 ноября, которое считалось высшим праздником партии, постоянно повторялся марш
к "Галерее полководцев", и Гитлер самолично возлагал венки на 16 саркофагов
"погибших за [нацистское] движение".
Вторую половину дня Гитлер провел в беседах на военные темы у себя на квартире.
Здесь он получил сообщение, что советник посольства фон Рат умер от полученных
ранений. Но я не услышал из его уст никаких заслуживающих внимания реплик, и у
меня сложилось впечатление, что покушение не имело политического мотива.
Вечером фюрер в сопровождении только личного адъютанта поехал на товарищескую
встречу высшего партийного руководства в большом зале Старой ратуши. Я же
остался дома, так как он собирался скоро вернуться. На полночь предусматривалось
принятие присяги рекрутов СС перед "Галереей полководцев", куда я должен был
сопровождать его. По возвращении мы еще некоторое время не расходились, ожидая,
не последуют ли от Гитлера, как обычно, какие-либо приказания. Вдруг раздался
телефонный звонок из соседнего отеля "Четыре времени года": я должен немедленно
покинуть помещение, ибо рядом горит синагога и летящие искры могут вызвать
пожар. Я передал это предупреждение остальным, но такая опасность не очень
обеспокоила меня и никаких подозрений не вызвала. Однако когда стали звонить
снова и сообщать о разрушении еврейских лавок и магазинов, мы всерьез
прислушались к этим известиям и доложили о происходящем фюреру.
Гитлер немедленно вызвал полицей-президента Мюнхена обергруппенфюрера СС барона
фон Эберштайна. Тот ничего о происходящем не знал. Фюрер приказал принять все
меры против поджигателей и мародеров, чтобы прекратить это "безумие". Чем больше
раздавалось звонков о разрушениях еврейских торговых заведений и синагог также
из других городов, тем сильнее возбуждался он и приходил в ярость. Я не
сомневался, что Гитлер не изображает неожиданность. Он так же не знал об этом,
как и полицей-президент и СС, которые были обескуражены тем, что происходит. Той
же ночью Гитлер соединился с Геббельсом, телефонный разговор был долгим, и вел
он его наедине из своей комнаты. После этого фюрер не показывался. Мы продолжали
обсуждать события. Из намеков Шауба мы поняли, что Геббельс как-то приложил руку
к этому делу, спонтанно и необдуманно, дабы придать парижскому покушению
политическую почву. Нежелание Гитлера появляться на людях говорило о его
раздражении произошедшим, о котором он ничего не знал. Поджоги синагог и
разрушение еврейских лавок он резко осудил.
Насчет виновников поначалу ничего известно не было. В результате поджигателем
стали называть самого Гитлера, и он знал это. Однако он все же покрыл
виновников, когда вскоре выяснилось, что инициатором был сам Геббельс.
Примечательно, что фюрер вел себя подобно тому, как это было во время кризиса
Вломберг - Фрич. Акции против синагог и еврейских торговых заведений проводились
у всех на глазах, и затушевать их оказалось невозможно. Ночь с 9 на 10 ноября
1938 г. навечно вошла в историю как "Имперская Хрустальная ночь"{138} , и этот
погром отныне компрометировал Гитлера. Верность своим старым боевым соратникам
оказалась для него важнее, чем собственная репутация. Геринг охарактеризовал эти
события как тяжелый политический и экономический удар для Германии. Хотя он и
был вынужден вместе с Гитлером определить требуемую евреями и подлежащую выплате
"контрибуцию" в один миллиард рейхсмарок, но осудил эту акцию как "свинство",
ибо боялся отрицательных внешнеполитических последствий. Кроме того, ему
предстояло в качестве уполномоченного по осуществлению Четырехлетнего плана
найти и получить из заграницы валюту для оплаты новых, взамен разбитых, витрин.
В последующие годы мне ни разу не приходилось слышать от Гитлера о "Хрустальной
ночи" ни единого слова. Эксцессы вызывали скорее симпатии к евреям, нежели
способствовали антисемитизму.
В результате этих событий Рузвельт отозвал посла Соединенных Штатов из Берлина.
Соответственно, Гитлер приказал вернуться из Вашингтона германскому послу
Дикхофу. Квота выезжающих из Германии евреев стремительно возросла, хотя в
течение 1938 г. различные государства их больше не принимали. В Польше даже был
введен закон, запрещавший въезд евреев из Германии по политическим мотивам.
Летом по инициативе Рузвельта в Эвиане состоялась международная конференция по
вопросам беженцев, в которой участвовали 52 государства. Было известно, что она
- без ощутимых результатов - обсудила в первую очередь проблему приема евреев во
всех частях земного шара. Когда Риббентроп в начале декабря вел в Париже
переговоры с французским правительством, он по возвращении сообщил о намерении
последнего предоставить остров Мадагаскар в качестве возможного места для
размещения еврейских беженцев из Германии.
Проблемы вооружения люфтваффе
Следующие недели были богаты встречами и поездками. После короткого пребывания
на Оберзальцберге, в Мюнхене и Нюрнберге мы 15 ноября прибыли в Берлин, а затем
17-го отправились в Дюссельдорф на государственные похороны убитого советника
Рата. 19 ноября через Годесберг, Аугсбург, Мюнхен вернулись на Оберзальцберг.
Здесь мне представился случай поговорить с Гитлером о проблемах люфтваффе. Моя
озабоченность тем, не основываются ли его планы на неверных данных о состоянии
ее вооружения, частично подтвердились. Но в принципе фюрер был в курсе дела.
О бомбардировщиках "Ю-88" и "Хе-177" Гитлер имел ясное представление, но считал,
что "Ю-88" уже достаточно опробован и потому полностью применим. Мои же опасения
он принимал к сведению молча. В разговоре о запланированном "Хе-177" фюрер снова
проявил свое инстинктивное предпочтение простых технических решений. Он
сомневался в том, является ли тандемная форма расположения моторов, новая
конструкция, наилучшим из возможных решением для четырехмоторного
бомбардировщика. Геринг же внушал своим сотрудникам из министерства авиации, что
Гитлер, мол, в вооружении сухопутных войск и военно-морских сил разбирается
подробно, а вот насчет самолетов ему лучше помолчать. Постепенно до меня
"дошло", что Геринг сознательно хочет распространить такое представление о
технических интересах и знаниях фюрера. Однажды и сам Геринг не проявил таких
знаний, но Гитлер, по-видимому, этого не заметил. К тому же Геринг не желал,
чтобы фюрер вникал в авиационные вопросы детально, и поправлял его. Гитлер же,
со своей стороны, тогда неограниченно доверял Герингу и был успокоен тем, что
ему лично не надо заботиться об этом. Но со временем я констатировал, что он
думал о вооружении авиации больше, чем предполагал Геринг. Считая вообще в
вопросах вооружения воздействие оружия первостепенным фактором, Гитлер сознавал
важность оснащения самолетов бортовым оружием соответствующего калибра, объема
их бомбового груза во взаимосвязи с соответствующей дальностью полета, не говоря
уже о том, что одним из его приоритетов была зенитная артиллерия.
Из бесед с Гитлером мне стало ясно, в какой мере он считал Мюнхенское соглашение
не успехом, а - по мере увеличения временной дистанции - скорее неудачей. Для
сравнения он цитировал высказывание Бисмарка о Берлинском конгрессе 1878 г.
{139}, что конгресс этот был величайшей политической глупостью всей его
политической жизни. Хотя распределение ролей на нем и было иным, чем в Мюнхене,
речь шла о том же - о сохранении мира в Европе.
Поведение и слова британских политиков уничтожили надежду Гитлера на более
тесный контакт с Англией и усилили его стремление возобновить старый курс, а это
значило: не терять времени. Он упрекал себя за то, что не начал действовать
сразу же после Годесберга и не захватил всю Чехословакию. Тогда бы его исходное
положение для переговоров с Польшей насчет Данцига, а также железнодорожной и
шоссейной связи с Восточной Пруссией через "коридор" было гораздо благоприятнее.
Фюрер оценивал теперешнюю обстановку в Европе как более серьезную, чем перед
Мюнхенским соглашением, и высказал эту мысль в своей неопубликованной речи перед
немецкими журналистами в Мюнхене 10 ноября. Спокойная и деловая беседа с ним в
"Бергхофе" послужила мне подтверждением. Английская политика и ее усилия по
вооружению заставили Гитлера, по его словам, наверстывать упущенное время.
Я еще раз обратил его внимание на то, что люфтваффе в 1939 г. еще не будет в
состоянии выдержать войну с Англией. Словами "Насчет этого не беспокойтесь!",
которые мне не раз доводилось слышать из его уст, фюрер пытался успокоить меня.
Тем не менее я просил, чтобы ему доложили снова о состоянии и планировании
вооружения люфтваффе. На это он отвечал, что свои военные действия против чехов
и поляков сможет предпринять только до тех пор, пока Англия еще не вооружилась.
Вот почему эта спешка и вот отчего его раздражение из-за потери времени в
результате "Мюнхена"! Но он больше не позволит ничего себе навязывать! Лживые
сообщения прессы от 21 мая текущего года о якобы сосредоточении германских войск
на чешской границе так же сильно подействовали на чувствительность Гитлера, как
и лицемерные, по его мнению, мирные усилия англичан в Мюнхене. Но действовать он
начнет только тогда, когда сможет в результате внезапности добиться преимущества
и конфликт удастся локализовать. Он должен быть всегда готов использовать любой
представившийся ему случай. В его словах звучал принцип: не оказаться
застигнутым врасплох и не очутиться неподготовленным перед лицом новой ситуации.
В Годесберге и Мюнхене Чемберлену удалось одержать успех потому, что тот, сам
того не сознавая, разрушил его, Гитлера, план построения "европейского здания",
то, что фюрер создавал в качестве своего "шедевра" многомесячным трудом.
В остальном же жизнь в "Бергхофе" протекала под знаком архитектуры. Гитлер
предпочитал сидеть вместе со Шпеером над строительными планами Берлина и
Нюрнберга, а не блюсти график протокольных встреч - их осенью 1938 г. хватало.
Встречи с дипломатами, ранее проходившие в Берлине, из-за перестройки Имперской
канцелярии теперь переносились в "Бергхоф"; впрочем, они ехали в Берхтесгаден
охотно. Гитлеровская резиденция все еще считалась притягательным местом, где
стоило побывать. Нанес свой прощальный визит многолетний французский посол
Франсуа-Понсе. Он стал первым иностранным гостем, посетившим гитлеровский
"Чайный домик". Его преемник посол Кулондр спустя некоторое время вручил фюреру
в большом холле "Бергхофа" свои верительные грамоты.
Из разговоров на военные темы в те дни в памяти моей остался один из них,
касавшийся как военно-морского флота, так и люфтваффе. В Киле готовился спуск на
воду первого германского авианосца; ни ВМФ, ни люфтваффе никакого опыта в
использовании таких судов не имели, не говоря уже о чисто авиационной стороне
дела. К этому добавлялось плохое взаимодействие между обеими составными частями
вооруженных сил. Геринг требовал права на свое руководящее участие, ибо это были
"его" летчики. ВМФ справедливо претендовал на такое же право для себя, ибо на
военном корабле должны командовать только моряки. Сам фюрер был большим
приверженцем авианосцев, но отдавал предпочтение постройке таких кораблей
средней величины, а не крупных.
8 декабря Гитлер присутствовал в Киле на освящении спуска авианосца со стапелей.
Он дал ему имя "Граф Цеппелин". Проблемы, связанные с введением этого авианосца
в строй, решились в дальнейшем сами собой. После начала войны фюрер постройку
авианосцев приостановил.
Под Рождество я посетил в Париже международную авиационную выставку. Меня
принимал наш авиационный атташе полковник Ханнессе, которого я знал по Берлину.
Заслуживающими внимания были английские истребители "Спитфайр" и "Харрикейн", но
поскольку они были еще не полностью оснащены, можно было составить себе лишь
внешнее представление: оба очень походили на "Ме-109". Зная летные качества
последних по собственному опыту, я пришел к выводу, что они, видимо, равноценны
нашему "Ме-109". Их эффективность зависела от моторов, которые еще предстояло
установить и насчет которых пока можно было строить лишь предположения.
Гитлер выслушал мой отчет о выставке внимательно. Я не скрывал, что мы должны
принимать в расчет превосходство английских истребителей, поскольку Англия вот
уже несколько лет опережает нас в моторостроении. Изменить это положение в нашу
пользу можно только за счет более высоких летных качеств "Ме-109". Об этом можно
будет судить только тогда, когда оба английские-самолета пройдут испытания в
воздухе. Из моего доклада Гитлер снова сделал вывод: он не может больше терять
время!
Я изложил свои парижские впечатления в министерстве авиации полковнику Ешоннеку,
рассказав, как их воспринял фюрер. Геринг моим отчетом пренебрег и его не
запросил. Я предположил, что все важное он и без того узнал от Уд ста, однако
позже установил: он ничего об этом не знал. Я впервые задумался над присущей
Герингу недооценкой вооружения противника. По его представлениям, в это время ни
одно государство в мире просто-напросто не могло превзойти потенциал Германии в
области вооружения. А если ему докладывали иное, он этому не верил, и
докладывающему даже приходилось опасаться, как бы не получить клеймо пораженца.
Другое дело Гитлер. Он особенно внимательно выслушивал сообщения об иностранном
оружии и мощностях его производства. Иногда бывало неясно, что думает об этом он
сам. По складу своего характера Гитлер был предрасположен к скепсису и в то же
время к любознательности, но притом производил впечатление человека в данном
отношении солидного. Любое зарубежное специальное издание, попадавшее ему в
руки, фюрер изучал с живым интересом. Его глаз был приучен к этому страстью к
архитектуре и живописи. Он выискивал в изображении каждую мелочь, а текст от
случая к случаю приказывал перевести. Благодаря такому изучению предмета фюрер
превосходил в познаниях не одного специалиста.
Итог 1938 года
Предрождественские дни Гитлер, как и в прошлом году, посвятил своим
архитектурным интересам и строительным замыслам. Он принял живое участие в
Германской архитектурной выставке в Мюнхене, свою поездку в Нюрнберг использовал
для посещения строительной площадки Здания имперских партийных съездов, а в
Берлине с большим нетерпением ожидал завершения постройки Новой Имперской
канцелярии.
25 декабря фюрер перед отъездом попрощался со своими сотрудниками, по
обыкновению лично вручив каждому рождественский подарок. Я получил на этот раз
самопишущую ручку с золотым пером, а моя жена - тяжелую серебряную чашу, и все
это - с выгравированными фамилиями и датой "Рождество 1938". Праздничные дни
Гитлер, как всегда, провел в Мюнхене, а потом сразу поехал на Оберзальцберг. Там
он и встретил Новый год вместе со своим обычным окружением, а также Евой Браун,
ее родней и знакомыми. Из нашей военной адъютантуры при нем на сей раз находился
Шмундт с женой.
Геббельс в своем новогоднем обращении назвал уходящий год самым успешным для
национал-социалистического режима, который навечно войдет в германскую историю.
О концентрационных лагерях широкая общественность знала мало. События "Имперской
Хрустальной ночи" расценивались как своего рода "производственная авария". Я
тоже считал политическое положение на исходе года позитивным и вступал в новый
год с уверенностью, поскольку мне была обещана к концу его другая должность в
люфтваффе. Я по-прежнему оставался приверженцем Гитлера как в силу воинского
повиновения, так и убеждения, хотя и осуждал его за поведение во время кризиса
Бломберг - Фрич и "Имперской Хрустальной ночи". Фюрер прикрыл своих партийцев и
тем самым отяготил себя виной. Угнетающим оставался ретроспективный взгляд на
отношение Гитлера к сухопутным войскам, а также и на их отношение к нему самому.
Все усилия Шмундта и Энгеля улучшить эти взаимоотношения результата не дали.
В течение этого года мне все яснее становилось, что оценка Рейхенау его
сослуживцами была не верна. Усилия этого генерала приобрести крупное положение в
партии истолковывались как тщеславие, и его называли "наци-генералом". В данной
связи мне вспоминается о
...Закладка в соц.сетях
