Жанр: Журнал
А другого глобуса у вас нет
...сь в компании
матросов да гладиаторов. Марку-то Аврелию на это не раз намекали, но он все
отшучивался: дескать, ежели разведусь с женой, так надо же и приданое вернуть.
(Трон, то есть, который ему от тестя достался.)
Ну, а после смерти Марка всем не до шуток стало. Причем очень быстро. Коммод, в
отличие от того же Нерона, стыдливого да скромного и в начале карьеры не особо
разыгрывал. Да и с детства видно уже было, что редкий негодяй растет. Лет
одиннадцати от роду, при живом еще Марке-философе, продемонстрировал он, какого
властителя Риму судьба готовит. Затеяли его было мыть-купать, а вода показалась
мальчонке горячей. Ну и возмутился паренек, повелев банщика в печь швырнуть. Что
слугами - а боялись они наследника куда как больше чем гуманного папочкуимператора
- исполнено и было. Марк? А что Марк - ну, пожурил, должно быть. Но в
целом, видимо, отнесся вполне философски.
Вот такой вот Коммод на трон и взошел. Взошел - и тут же рухнул в разврат. Да
какой еще разврат...
Для начала свез во дворец триста наложниц, из коих часть купил, а часть просто
силой взял, и еще триста особей мужского пола, тщательно отобранных по
выдающимся физическим качествам и невыдающимся моральным. Чтобы уж если оргии -
так не какой-нибудь банальный "лямур де труа", а уж так, чтобы дым столбом и
стены чтобы дрожали. Каждый, причем, божий день - без выходных. Да еще тут же во
дворце особый бордель завел, согнав в него высокородных римских красавиц.
Говорят, именно стыдливость их и слезы более всего Коммода и распаляли.
Сама семья Коммодова тоже ни от чего не застрахованной оказалась. Одну свою
сестру, Луциллу - видно, пыталась она к совести взывать да к памяти отца -
сперва император сослал. А потом, поразмыслив, все-таки убил для надежности.
Прочих же сестер надлежащим образом насиловал регулярно. Что проделывал и с
собственной тетей, сестрой того самого Марка Философа. Такая вот получилась
связь поколений...
Ну, то, что при такой занятости для дел государственных времени не оставалось -
оно понятно. Здесь Коммод радикально к вопросу подошел. Войны, что Рим при отце
вел, прекратил волевым решением - и плевать, что пришлось все условия врагов
принять да с кучей территорий расстаться. Ну, конечно, скукожилась империя - но
ведь зато сколько времени для куда как более приятной активности высвобождалось!
А с войнами покончив таким вот небанальным для того времени образом, учинил себе
в Риме триумф, едучи в раззолоченной колеснице и страстно лобзая своего
любовника Саотера. И, конечно, с непременным лавровым венком вождя-победителя на
маковке. (За взятие Рима, надо полагать.)
Похерил, в общем, государственные дела. И даже указом запретил народу обращаться
к нему с чем бы то ни было, выделив для всяких таких обращений еще одного своего
любовничка, Перенния. Сам погрузившись без остатка в пучины своего вселенского
борделя.
Где свобода нравов была, пожалуй что, и нынешней не чета. Тут тебе Коммод со
товарищи то на наложниц, то на патрицианок набрасывался, и тут же он на глазах
тех же самых женщин специально отобранным самцам отдавался. И опять по кругу.
Двадцать четыре часа в сутки.
Однако и в этом уютно обустроенном мирке нет-нет, да и случались неприятности.
Чего-то как-то не поделил император с любовником своим и верным товарищем по
утехам Клеандром. Ну, поначалу особых сложностей и не было. Казнил, да и дело с
концом. Но выяснилось вдруг, что Клеандр - подлец эдакий! - не только
патрицианок и прочий дозволенный товар пользовал, но и наложниц из тех, что
Коммод исключительно для царской ласки держал. И что еще трагичнее - многие от
него даже и детей понарожали. Которых Коммод в силу врожденной доверчивости
полагал продуктами своего собственного генетического резервуара. Так что
пришлось казнить и негодяек-наложниц. Вместе с детьми, конечно. А куда ж их
девать...
Так оно и шло, нескончаемое празднество. Ну, и Колизей, естественно, работал
вовсю. Потому что Рим без каких-то там территорий, заморских или даже и
близлежащих, обойтись в принципе мог, а вот без зрелищ - это уже ни в какую.
Коммод и сам любил ярким выступлением народ побаловать, так что и лично на арену
выходил не единожды. Силы он и вправду был фантастической - да уж что говорить,
если прилюдно слона один на один копьем убивал! Сражался и с гладиаторами, а
повергнув противника, с торжествующим ревом погружал ему меч в грудь и с ревом
же мазал волосы и лицо дымящейся кровью. Такой вот матерый был человечище. (И
ведь намекали же доброжелатели Марку-Философу. Нет, не без огня был тот дым...)
Случались выступления и более эстетизированные. На арену выгонялись ни в чем не
повинные люди, и Коммод, в львиной шкуре, наброшенной на плечи - в роли,
понятно, Геракла, с которым император сравнивал себя непрестанно - поражал
"врагов" чудовищных размеров дубиной. С одного удара, как оно Гераклу и
положено. Собранных для того же действа инвалидов переодевали в сказочных
драконов, привязав им хвосты из ткани. "Драконы" ползали там и сям по арене, а
наш Геркулес без промаха разил их из лука.
Кстати, наряду с Гераклом более всего почитал император Калигулу, с которым, что
интересно, родился в один день. Правление Сапожка Коммод вообще полагал золотой
эпохой в истории Рима и никаких шуток на эту тему не допускал. А для острастки
скормил как-то львам некоего гражданина, осмелившегося прочитать книгу
поминавшегося нами Светония о Калигуле. После чего уже никто к чтению подобной
самиздатской литературы не прибегал.
Широко развлекался, в общем. Что, как вы понимаете, требовало денег. Ну да здесь
способ был старый и испытанный. Богачи обвинялись в заговоре противу
императорской жизни, имущество их должным образом конфисковывалось, и казна на
какое-то время пополнялась. Были, однако, и такие, которых при всех натяжках в
заговор было не втиснуть - патологически тихие да лояльные. Тех Коммод по другой
статье проводил: как не пожелавших записать его сонаследником. В том смысле, что
я за вас жизнь кладу, ни сна, ни покоя не ведая, а вы ржавого сестерция для
родного императора пожалели! Ну и тоже - пожалуйте на эшафот.
Была у Коммода и парочка собственных финансовых разработок. Потому что на плаху
или на крест какого-нибудь толстосума осудить - это ведь еще ползаработка.
Процесс доения на этом прекращаться никак не обязан. Вот он и не прекращался.
Коммод весело торговал изменением вида казни - по принципу: больше платишь,
меньше мучаешься. Опять-таки и с родственников казненного еще кое-какие
деньжишки можно было взять - ежели они тело погребению предать желали, что
обычно и происходило. А если совсем уж хорошо человек заплатить готов был, так и
от казни откручивался, а вместо него казнили какого-нибудь случайного прохожего,
потому как не отменять же мероприятие.
Ну, и конечно, со временем задергался Рим. Не от того, что такой уж гордый был,
насчет этого, думаю, вопрос крепко открытый, а потому, что еще год-два, и от
Рима как такового ни шиша не осталось бы. Ни от гордого, ни от какого другого.
Принялись было доведенные до отчаяния люди Коммода со свету сживать. Травить
начали. Поваров подкупали, и все такое прочее. Чего только не перепробовали: и
мышьяк, и сулему, и грибочки даже, что так славно себя в деле с Клавдием
зарекомендовали - не берет. Пришлось им скинуться на гладиатора, Нарцисса, с
которым Коммод в борьбе упражнялся регулярно. Тот императора и задушил
благополучно.
Тут опять интересная история случилась. Когда положили уже Коммода в надлежащую
могилу, сенат вдруг разбушевался: как так, да кто разрешил, да какой такой позор
для Рима, чтобы зверь эдакий в могиле покоился! Вытащили, конечно, из могилы за
ноги - и в речку. В Тибр. А интересно мне в этой истории то, что большего за те
годы позора для Рима, чем похороны Коммода, просвещенный сенат как-то обнаружить
и не сумел...
На том всем, однако, конец не наступил. Ни Риму, ни его венценосным чудовищам.
Из самых разнообразных генетических резервуаров.
После Коммода Рим в императоры Гельвия Пертинакса выкрикнул. Тот, как говорят, в
особо добродетельных не ходил, однако и судьба Коммода ему не улыбалась. Посему,
проявив рассудительность, аккуратно разыграл роль демократа и гуманиста:
прекратил все дела об оскорблении величества и даже реабилитировал память всех
казненных. Современники хоть и видели, что весь Пертинаксов гуманизм белыми
нитками шит, но виду не подавали. Передых от карусели кровавой - и то слава
Богу.
Передых, однако, долгим не был, потому что перестройщика все-таки укокошили. А
вслед за ним на римском троне уселся Север, который свое правление начал с того,
что провозгласил Коммода божеством. Дал, то есть, понять, на что новая власть
ориентироваться будет. Коммод, заявил Север, мог не нравиться только выродкам,
но никак не римским патриотам. И уже под знаменем патриотизма принялся чистить
нацию. Сначала львам был брошен гладиатор Нарцисс, Коммода задушивший, потом
казнен Цинций Север, с чьей подачи сенат постановил коммодовские памятники
порушить. Ну, а потом уже по конвейеру пошло-поехало - чаще в целях сугубо
воспитательных.
В отличие, однако, от Коммода Север развлечениям не предавался, а проявил себя
как завзятый и весьма успешный империалист (что с точки зрения домарксистского
Рима было качеством вполне положительным). Сперва вернул территории, Коммодом
без надзора брошенные, потом взял Византию, задал перцу парфянам - в общем, койкакой
порядок навел. А свезя в столицу награбленное, не позабыл и о ввереных ему
подданных, устраивая невероятные в своей пышности шоу и раздавая съестное
вперемежку с мелкой монетой. Так что сотню-другую сказненных им патрициев
напуганный было Рим с большим удовольствием и облегчением Северу простил. И
только вроде передых замаячил, как Север возьми да и помри. Оставив трон -
пополам - двум своим сыночкам, один из которых, Каракалл, нас здесь интересует
особо.
И вот почему. Сызмальства был он мальчонкой мягким, тихим и интеллигентным. Из
тех, что, как говорят, и мухи не обидят. Казни публичные - обычное и весьма
популярное зрелище в те времена - видеть физически не мог. Бледнел, плакал,
сознание терял. Да что там казни - порку без рыданий и боли душевной созерцать
не умел. И все больше книжки да игры тихие.
Что очень и очень странно. Потому что те, которые в правильных лидеров потом
вырастали - со всеми полагающимися наклонностями - проявляли их уже в самом что
ни на есть раннем детстве. Коммода мы в связи с этим упоминали. Или вот хоть
Домициан, тоже один из императоров римских. Тот в юности даром, что тихий был -
а ведь своеобразной тишиной. Запрется, бывало, в кабинете с доской да
грифельком, родители радуются, экое в чаде к образованию стремление-то - а он
часами мух ловит и грифельком протыкает. Поймает - и проткнет. Потом, конечно,
когда масштаб поменялся, мух казнить стало неинтересно - да и зачем, когда эвон
сколько людей вокруг.
Или такой еще Михиракула, сын гуннского вождя Тораманы, того, что Индию покорил.
Тот в детстве тоже все больше мушек да бабочек мучил, а уж потом тем
развлекался, что слонов повелит согнать, да в пропасть их и сталкивает. Летит
слон вниз, катится, а Михиракула подумывает не без законной гордости: ну вот,
экий ты большой да могучий - а мне вот пальцем пошевелить, и нету тебя, дурак ты
лопоухий.
Да и московский наш государь, Иван Васильевич, сызмальства себя должным образом
проявлял. Забирался в детстве на островерхие терема и скидывал, как сообщает
летописец, "со стремнин высоких" собак да кошек, "тварь бессловесную". А с
четырнадцати годков начал и "человеков ураняти". (И со слоном, кстати, тоже
история была. Привезли как-то царю Грозному в подарок из Персии слона -
дрессированного да выученного. Всякие штуки выделывать был мастер. А тут возьми,
да и откажись перед государем на колени опуститься. Уж его и шпыняли, и за хобот
таскать пробовали - а он уперся и ни в какую. Ну, по приказу цареву убили,
конечно, животину - потому как не заносись. Но это уже, впрочем, из более
взрослой Ивановой жизни...)
Вот это я называю правильное развитие. То есть, все как положено, как оно быть и
должно. А тут Каракалл - весь чувствительный да трепетный. Оно бы, казалось,
просвещенный государь должен вырасти, тем паче, что имя-то его на самом деле
было Марк Антонин Аврелий, точь-в-точь как у прежнего императора-философа.
(Каракаллом кликали его за пристрастие к галльской тунике с капюшончиком,
которая "каракаллой" и звалась.)
Не знаю, может, и вырос бы мальчонка философом, не случись на его жизненном пути
- трон. Хотя смотришь иной раз в музее, стоит у такого трона человек и
недоумевает: ну, трон, дескать, и трон. Мебель и мебель. И не сказать, чтобы
такой уж удобный для сидения предмет. У меня, дескать, финское кресло вон какое
дома. И чего они, дескать, из-за этого самого трона глотки друг другу готовы
были перервать?
И сразу видно: не понимает. Оттого, что сам не попробовал. А то бы я его потом
спросил, какая мебель для души и зада благостнее.
И вот она ситуация: трон, Каракалл, и брат Каракаллов, Гета, с которым на пару
сей предмет по завещанию папашиному делить приходится. Тут-то с тезкой
императора-философа трансформация волшебным образом и случилась.
В общем, сорганизовал Каракалл покушение и Гету вдогонку за покойным императором
отправил. Прошло все без сучка и задоринки, тем паче что Гета от своего тонкого
да ранимого братца такой каверзы никак не ожидал. После чего Каракалл понял, что
одним убийством ему - на том самом предмете мебели восседая - не отделаться, но
и в истерику по этому поводу ударяться не стал. Оно, говорят, в первый раз
тяжело, с непривычки - а потом уже гладко идет, без проблем.
Перво- наперво показнил он убийц братовых. Решение мудрое, ибо, с одной стороны
себя самого от такой шайки головорезной на будущее избавил, а с другой -народу
свою непричастность к покушению и нетерпимость к беззаконию продемонстрировал.
На последнее, впрочем, мало кто купился, потому что Каракалл - почти что и без
передышки - стал со всеми сторонниками покойного брата расправляться. Убрав
сперва его друзей, потом тех, кто изображениям Геты поклонялся, уж неизвестно,
за какие такие заслуги. А еще позже - и вообще всех, кто Гете так или иначе
сочувствие выражал. Такие уже на многие сотни считались.
Родственников, естественно, тоже не щадил. Потому что с одной стороны,
родственник он и есть родственник, а с другой - не кто иной, как соперник. Пусть
даже и потенциальный. Да и убить, скажем, сводного брата, сына своей мачехи
Юлии, было, я полагаю, не в пример легче, чем родного братца жизни лишать.
Кстати, эта самая Юлия, будучи тоже как-никак дамой при троне, особо и не
переживала. Близость к данному предмету мебели, как мы уже отмечали, к
сентиментальности не располагает. По какому бы там ни было поводу. И вместо
того, чтобы надеть полагающиеся по случаю траурные одежды, Юлия как-то в
присутствии Каракалла сняла и те, что на ней были - а красавица она была
известная. Пасынок-император остолбенел от восторга и пересохшими губами
пролепетал: "О-о-о... Как бы я ЭТОГО хотел... Если бы, конечно, не закон..." На что
Юлия резонно заметила, что кому же законы и писать, как не ему, венценосцу. И
тут же сиганула к нему в постель, а чуть позже и в жены.
А издав необходимый для данного случая закон, Каракалл тиснул и еще один, на мой
взгляд, любопытный. Этим законом предписывалась смертная казнь для каждого, кто
справлял малую нужду там, где стояли статуи или прочие изображения государя. И я
вот пытаюсь понять: что бы оно значило? То есть, либо в древнем том Риме пивом
на каждом углу бесперебойно торговали, отчего указанные Каракаллом
правонарушения и происходили регулярно, либо изображений его было понатыкано
так, что и малой нужды справить было негде. Опять же может быть и так, что и то,
и другое. Кто его, в общем, знает.
Еще тут характерная черточка проявляется. Правители, они вообще-то народ к
шуткам склонный (иной вопрос, что шутят весьма своеобразно - к каковой теме мы
непременно вернемся). Но в одном пункте юмор их пропадает начисто - и уж это без
исключений. А именно: во всем, что имеет отношение к их собственной священной
особе. Тут уже шутки в сторону. Очень и очень нешутейный для них - а тем паче
для тех, кто шутить все-таки пробовал - вопрос. При общем господ правителей
весьма раскованном отношении к прочему бытию...
Что же до Каракалла - так и поскуливал себе от страха Рим, пока не нашлась
горстка камикадзе, да и не порешила императора. (И вот что интересно было бы
знать: кинулась ли римская публика тут же под статуи, на предмет революционного
справления малой нужды? Молчит история на эту тему, а жаль. Я так думаю,
кинулась. Уж больно классическая такая месть поверженному в прах тирану.)
Вот пишу я все это, а оппонента своего въедливого в уме держу. Нормальный-то
читатель, не из зловредных, уже, надо думать, таким статистическим рядом и
убежден, а буквоед-злопыхатель может еще и вякнуть. На тот предмет, что где же,
дескать, чистота эксперимента? Потому что, во-первых, все Рим да Рим, в котором
оно, может, и в порядке вещей было под такими чудищами выю гнуть. А во-вторых,
все перечисленные ужасы есть не что иное, как классическое проявление
наследственной тирании, поскольку все упомянутые монстры с соплей, можно
сказать, при троне пребывали. При вышедших из гущи народной вождях ничего
подобного по всем законам физики, дескать, ни за что бы и не случилось.
Ну, в Риме мы тоже век сидеть не будем, двинемся со временем и в прочие края.
Что же до "вышедших из народных глубин", то на них не грех уже и в том окружении
взглянуть.
Тем более, что возможность такая есть, потому как за Каракаллом нашла на Рим
полоса так называемых "солдатских" императоров - тех, то есть, кого армия по
каким-то своим соображениям на трон одного за другим возводила.
Так что речь, на мой взгляд, о самых что ни на есть народных избранниках. И я
тут не о лозунге "Народ и армия едины", который в моей копилке идиотизмов по
достоинству место занимает. А по гораздо более простой причине, поскольку армия
и есть - насколько бы странным оно ни показалось наиболее нервным представителям
интеллигенции - тот самый народ, для какой-то уж там надобности вооруженный и в
строй поставленный. Под Аустерлицем ли, под Берлином, в Корее ли, во Вьетнаме,
Афганистане или Чечне. (Что, кстати, те, чьи в Корее с Вьетнамом были, понимают
куда лучше нашего.)
Так вот, первым из таких "солдатских", то бишь, народных императоров был некий
Опилий Макрин, непосредственно Каракалла и сменивший. Крикнуло войско свое
мощное "ура" и воодрузило Макрина ороговевшим от верховой езды задом аккурат в
бархатное седалище трона. От чего никакая заря ни коммунизма, ни даже какогонибудь
там социализма с человеческим лицом над Римом, увы, не взошла.
Да и какое уж там человеческое лицо... Макрин-то, сам из солдат будучи, скумекал,
что ведь как посадили, так и попрут, ежели чего - ну и принялся шаги
соответствующие предпринимать. А поскольку страх он понимал хорошо, то на нем и
свои отношения с народонаселением стал строить. За вольности наималейшие своего
же брата солдата распинал нещадно. За ропот и призывы к смене власти в отдельно
взятом подразделении казнил каждого десятого. Да ведь как еще казнил -
осужденных повелевал к уже казненным мертвецам привязывать накрепко. Отчего люди
просто-напросто вместе ГНИЛИ - и не для того это здесь писано, чтобы вам нервы
пощекотать. В конце концов, придумал-то это не я, а все тот же любезный сердцу
моего оппонента "народный избранник".
Да и с гражданским населением Макрин обходился не лучше. То замуровывать людей
начнет: два-три дня мук на кресте недостаточно серьезным наказанием ему
представлялись. То вдруг затеет на фронте нравственности порядок наводить (это,
между прочим, в тогдашнем-то Риме), связывая прелюбодеев вместе и так же вот
вместе и сжигая публично. Двор же его собственного дома был постоянно залит
кровью: рабов засекали до смерти за малейшие провинности. Так вот и правил сей
император, прозванный народом Мацеллином, то есть мясником, пока армия не
загудела и не порешила: да ну его к черту, такого избранника. Давай-ка мы из
недр собственной массы другого выдвинем.
И, покончив с Макрином, действительно выдвинула. На свою голову.
На трон Гелиогабал взошел под аккомпанемент радостных криков толпы (синусоида в
действии). Народ подрасслабился, кровь с тротуаров посмывал, кресты да плахи -
лишние - убрал с глаз долой. И стал с доверчивым ожиданием поглядывать в сторону
Палатина. В котором новый молодой император с ходу бурную деятельность
развернул.
Во- первых, постановил Гелиогабал учредить женский сенат. Тем, кто уже готов
восторги по поводу такого прогресса выражать -эмансипация, дескать, прорыв в
направлении гражданских свобод и прочих прав человека - я бы посоветовал
восторги эти до поры поумерить. Ибо в облагодетельствованных римских матронах
новый монарх видел не равных по какому-то там социальному статусу, а относил
себя к ним, скорее, по линии биологической - да вот как сестра к прочим сестрам
относится.
Ну, что тут в прятки-то играть - "голубым" был император. Чему Рим вряд ли так
уж и дивился бы, в конце концов не такой уж редкостью была та голубизна в высших
эшелонах римской власти (чаще, правда, проявляясь в виде бисексуализма, когда
"наш пострел всюду поспел"). Но Гелиогабал был не просто "голубым", а уж очень
глубокого "голубого" оттенка. Совсем синий такой монарх.
Так вот оно и началось. Днем с сенатом своим новым император законы один за
другим шлепал, да все для Рима наинасущнейшие: в каком одеянии матрона того или
иного сословия на люди показываться должна, как им, матронам, при встрече
расходиться (в смысле преимущественного права пользования тротуаром), какие
восточные и отечественные краски для макияжа наиболее подходящими являются - ну
и прочий набор общегосударственных проблем. А уже вечером, после трудов
праведных, предавался Гелиогабал заслуженному активному отдыху.
Царские слуги носились по всему Риму в поисках мужчин с выдающихся размеров
половыми органами. Эти-то отборные самцы и свозились во дворец в качестве
партнеров любовных игр Гелиогабала. Отдавался он им страстно, но и не без
эстетизма: частенько в качестве прелюдии разыгрывался миф о Парисе, где сам
император представал в одеянии Венеры, стыдливо держа одну руку у сосков, а
другой прикрывая несоответствующее роли хозяйство между ног.
Чтобы облегчить отбор кандидатов для царского ложа, Гелиогабал понастроил
общественных бесплатных бань. Идеалист может себе думать, что двигала
императором забота о народной гигиене, но историки брезгливо сообщают, что по
всем этим баням непрестанно шныряли агенты монарха - уж не знаю, с линейкой ли
там или с рулеткой - для отбора все того же человеческого материала,
экипированного приборами нечеловеческих размеров.
Хлебные должности Гелиогабал раздавал налево и направо. Но если приведшие его к
власти легионы на что-то тут и рассчитывали, то крепко промахнулись. Император
не только не добавил им мяса в котелки, но и, похоже, о существовании их забыл.
А значимость выделявшихся должностей определялась единственно размером половых
органов соискателя. То есть, чем больше - тем больше. Линейная такая
зависимость. И то ли у генералов с этим средненько дело обстояло, то ли боевые
свои шрамы они выше прочих физических характеристик ценили, а оказалась армия не
у кормушки. Но к чести Гелиогабала надо сказать, что ни в какие прятки он ни с
кем не играл, а вполне откровенно заявил и о цели своего царствования, и о
смысле собственной жизни в целом. И целью, и смыслом было отдаться как можно
большему числу самцов.
Так что большая часть развеселой его жизни очень даже прилюдно проходила. Своего
любовника Гиерокла он обожал до дрожи и, появляясь с ним на выезде или на
очередных игрищах в Колизее, непременно целовал. В пах. Поясняя
недораскрепощенным римлянам, что тем самым совершает священнодействие в честь
Флоры.
Другой его любовник, Зотик, обладал, как пишут, фантастически огромным прибором
- и фантастически же огромным влиянием. Этот Зотик налево и направо торговал
должностями и даже гневом или милостью императора, напропалую казня жмотов и
благодетельствуя тех, кто за сотню-другую талантов удушиться был не готов. С
Зотиком, кстати, Гелиогабал сочетался законным браком - в одеянии невесты, с
посаженным отцом, музыкой, жреческой братией и всем таким прочим. И, отдаваясь
ему тут же, на брачном пиршестве, вопил: "Разрезай!"
К постельным своим боям подходил император со всей серьезностью, не пренебрегая
ни практикой (что мы уже в какой-то степени могли оценить), ни теорией. Он не
раз собирал во дворце известных римских шлюх (неизменно называя их
"соратницами") с тем, чтобы порассуждать о различных позах любви и способах
наслаждений. Приглашал - с той же целью - признанных городских гомосексуалистов.
Иногда происходили и совместные, так сказать, конференции по обмену опытом.
Сенат женский он довольно скоро разогнал. Я думаю, угнетала его передовую
просвещенную душу унылая обывательская мораль заседавших в нем матрон. И теперь
Гелиогабала окружали самые прогрессивные представители населения, причем
критерием прогресса служила - да вот совсем как в наши с вами времена -
"голубизна" того или иного индивида. Был при нем даже "совет старейшин", в
который входили исключительно старички, имевшие... мужей.
Активно жил. Ярко. Отличаясь не только передовыми взглядами, но и религиозным
рвением. Тоже, впрочем, не без реформаторства...
Будучи жрецом сирийского бога Гелиогабала (откуда и собственное имечко
произошло), император завел в Риме массу посвященных ему храмов и алтарей, где
начал совершать человеческие жертвоприношения, от которых Рим уже много веков
как начисто отвык. Отбирались для этого мальчики из тех, что покрасивее да
познатнее. Но был и еще критерий: они н
...Закладка в соц.сетях
