Жанр: Журнал
Информационные войны и будущее
...и всем
множестве их различий, в целом вписывались в единые рамки блокового восприятия
безопасности.
Но теперь единые блоковые представления о безопасности рассыпались на множество
частных концепций. Если бы речь шла только и исключительно об отдельных странах, это было
бы еще полбеды. Эти частные концепции в принципе можно было бы сбалансировать в рамках
традиционных представлений о государственном суверенитете и о государстве как едином
субъекте мировой политики.
Однако сейчас собственным чувством безопасности обладает практически каждая
этническая, этнокультурная, религиозная, и вообще каждая коммунальная группа. Даже
духовные общности высокого ранга (Запад, Ислам и т.п.) так или иначе заявляют о собственном
чувстве безопасности. Все эти реальные и фантомные субъекты образуют весьма сложные и
непостоянные союзы - столь же сложны возникающие внутри этих союзов ансамбли частных
концепций безопасности. Часто они в принципе не могут сложиться в сколько-нибудь единую,
непротиворечивую и стабильную систему национальной безопасности.
Яркий пример - ситуация в Грузии. Разумеется, Эдуард Шеварднадзе, говоря об агрессии
меньшинств, прежде всего, имел в виду свою страну, чей суверенитет находится под угрозой
(если вообще существует) в связи с фактическим отделением Абхазии и сепаратистским
движением в Южной Осетии.
Таким образом, безопасность Грузии превращается в безопасность для этнических грузин.
У Абхазии и Южной Осетии собственное видение своей безопасности. Для Южной Осетии это
присоединение к Северной Осетии. Для Абхазии - либо вхождение в Российскую Федерацию,
либо присоединение к проектируемой Кавказской Конфедерации, либо - как максимально
возможный компромисс - федерализация Грузии. Не исключено, что в некий решающий
момент грузино-абхазского урегулирования станет окончательно ясно, что каждая из этих
концепций выражает интересы определенных военно-политических группировок, имеющих
различные связи с российскими силовыми структурами.
Нельзя игнорировать также проблему звиадистов. Их движение в целом подавлено.
Звиада Гамсахурдиа нет в живых, но нельзя утверждать, что Западная Грузия целиком
поддерживает режим Шеварднадзе. Для звиадистов чувство безопасности заключается в
укреплении жесткого националистического и антироссийского режима, который пытался
установить их свергнутый и погибший (убитый? покончивший с собой?) лидер. Шеварднадзе
более реалистичен - несмотря на все его проклятия по адресу режима Ардзинбы и стенания по
поводу того, что Грузию поставили на колени, заставив войти в СНГ. Но и в руководстве
Грузии тоже нет единства. Лидеры крупных военно-политических группировок сыграли
огромную роль в приходе Шеварднадзе к власти - но они обладают собственным взглядом на
безопасность Грузии. Отсюда бесконечные разборки Шеварднадзе с бывшими союзниками,
едва не стоившие ему жизни в сентябре 1995 года.
В связи с ситуацией в Грузии нельзя забывать еще один важный момент. Осуждая
агрессию меньшинств, Шеварднадзе, по существу, применяет двойной стандарт. Ведь
грузинский народ тоже был меньшинством внутри Советского Союза и ранее - внутри
Российской империи. Таким образом, отделение Грузии несло в себе угрозу "общесоюзной",
"общеимперской", а значит, говоря грубо и откровенно, славянской безопасности.
Если мы отбросить всю чехарду причин, следствий и моральных оценок, то останется
сухая констатация факта - нынешнее развитие событий на Кавказе, во многом обусловленное
отделением Грузии, несет в себе угрозу безопасности другим странам. Поэтому, например,
Россия вынуждена увеличить количество войск и боевой техники в этом регионе. Но тем самым
нарушается Договор об обычных вооружениях в Европе, в части так называемых "фланговых
ограничений" (речь идет об ограничении вооружений, как назло, именно в этом беспокойном
месте). Но это, естественно, задевает чувство безопасности Турции, которая представляет
южный фланг НАТО.
Итак, на примере Грузии хорошо видна динамика распада общей концепции безопасности
- а значит, и общей ее системы. Распад суверенитета сопровождается появлением множества
конкурирующих концепций безопасности внутри одной страны. Каждая группа выходит на
политическую арену со своим собственным чувством безопасности - иногда она и выходит на
Божий свет только затем, чтобы агрессивно заявить об этом. Групповые (этнические,
религиозные, корпоративные и т.п.) концепции безопасности пересекают государственные
границы, и в результате в регионе складываются сложные "ансамбли безопасности". Эти
ансамбли чрезвычайно динамичны и негармоничны - по сути дела, это настоящие "ансамбли
опасности". Собственно говоря, и само чувство безопасности проявляется негативно - как
стремление устранить ощущение угрозы. А это, в свою очередь, требует соответствующего
информационного обеспечения при реализации намеченных стратегических и тактических
планов.
Изменились и сами объекты, с которыми связано чувство безопасности (или ощущение
опасности). В эпоху блокового противостояния это было ощущение угрозы существованию
огромного политического сообщества, с которым личность фактически связывала свою судьбу.
Эта угроза исходила от столь же громадного обобщенного противника (от "коммунистической
опасности" или, соответственно, "мирового империализма"). Сейчас это чувство связано
прежде всего с соседними этническими и религиозными группами. Реже - с более
абстрактными символами, такими, как "американское господство", "имперские амбиции
России", "исламский фундаментализм", "расползание ядерного оружия". Впрочем, и в этих
случаях часто имеются в виду вполне конкретные субъекты, хотя, по сути, каждой из
заинтересованных сторон ведется активная информационная война.
Итак, блоковая система безопасности распалась. Но возникшие на ее месте
несбалансированные "ансамбли безопасности" теперь разрушают новые независимые
государства, что, в свою очередь, вызывает новые угрозы.
Национальный интерес
В мире осталось не так уж много счастливых стран, которые пока еще этнокультурно
однородны (например, Германия), либо пока еще обладают мощной общенациональной
идентичностью (например, США). Только в этом случае государство выступает как единство
территории, населения и политической власти. И только в этом случае можно всерьез говорить
о едином национальном интересе или об иерархии национальных интересов -
экзистенциальных, витальных, стратегических, тактических (по классификации Ч.Фримена).
На большей части посткоммунистического и постколониального ареала государства
представляют собой поле конкурирующих субъектов, причем это пространство конкуренции не
ограничено масштабами страны, а представляет собой неотторжимую часть регионального
ансамбля, включая противоборство в информационной сфере.
Законные правительства уже не являются единственными выразителями национального
интереса. Иногда они даже не являются наиболее значительными представителями своих
наций. Некоторые влиятельные группы имеют свои интересы в регионах, охваченных
гражданской войной. Эти интересы несовместимы ни с установлением мира, ни с
национальными интересами вовлеченных стран. Однако эти группы способны эффективно
воздействовать на принятие политических решений. Можно подумать, что речь идет об армии и
о военно-промышленном комплексе - но это не так. Вернее, не совсем так. И армия, и ВПК -
эти монолиты коммунизма - распались вместе с СССР и превратились в сложный конгломерат
враждующих военно-коммерческих группировок. "Кому война, а кому мать родная".
"Неклассические" субъекты мировой политики активизируются все сильнее, и они уже
фактически признаются правительствами многих весьма стабильных государств - тех
государств, где пока не возникает проблема распада нации на конкурирующие группы.
Возникает довольно интересный парадокс - некое стабильное сильное государство,
желая вести миротворческую политику в неких отдаленных "горячих точках", усаживает за
стол переговоров и законное правительство, и вождей сепаратистов, лидеров враждующих
группировок, мятежных полевых командиров. Прекратить насилие путем переговоров -
замечательно. Но тем самым мятежники, сепаратисты и террористы становятся полноправными
участниками политического процесса. Это их существенно взбадривает.
Более того. Политическое признание подобных групп воодушевляет сепаратистов и
военно-политических диссидентов в тех самых стабильных сильных государствах, где
"балканский вариант", кажется, невозможен в принципе. И все же, все же... Белые и черные
расисты в США уже требуют территориальной автономии для своих общин. Вряд ли в
обозримом будущем их лидеры сумеют организовать какой-нибудь сговор в Йеллоустонском
парке (вроде нашей Беловежской пущи). Но семя брошено. Если можно признать Караджича и
Дудаева, отчего не признать Луиса Фаррахана (черна "Нация Ислама") и Нормана Олсона
(белое "Мичиганское Ополчение")?
Итак, национальный интерес рассыпается. Мало того, что он не един. Он уже не является
ни суммой, ни балансом, ни даже компромиссом групповых интересов внутри нации или в
рамках региона. Речь может идти только об ансамбле интересов, то есть об их конкурентном
сосуществовании. Практически любой субъект - незначительный или даже нелегальный -
может найти положительный отклик в какой-то точке широкого спектра субъектов,
действующих в данном регионе. Такие "короткие замыкания" немедленно реорганизуют весь
ансамбль интересов, и прежняя ситуация в значительной мере девальвируется. Такова ситуация
на Кавказе и в Центральной Азии. Местные лидеры становятся то "вождями народа", то
"ставленниками Империи", то "командирами бандформирований", то "эмиссарами зарубежных
центров" и снова движутся по этому замкнутому маршруту.
Распад единого национального интереса делает национальную политику фрагментарной и
несогласованной. Например, политика России по отношению к Северному Кавказу и
Закавказью состоит из нескольких направлений, каждое из которых вырастает в "отдельную
политику". Это политика федерального центра, который в ходе грузино-абхазских,
азербайджано-армянских, осетино-ингушских и российско-чеченских переговоров хочет
покрепче привязать Кавказ к России. Доминантой этих переговоров является вывод российских
войск из региона.
Это политика высшего военного командования, которое, напротив, стремится укрепить
российское военное присутствие в регионе с целью контроля Юга России и закавказских
границ, которые после распада СССР фактически стали границами России.
Это политика местных российских военных властей. У них в регионе свои собственные,
далеко не стратегические интересы.
Это политика северокавказских республик по отношению к братьям-абхазам,
братьям-осетинам, братьям-лезгинам и, эвентуально, к единоверцам-азербайджанцам и
аджарцам. Эти республики формально являются частью России, и поэтому их политика тоже
рассматривается как российская, хотя по существу она противоречит и политике федерального
центра, и политике высшего армейского командования. При этом внутри северокавказских
республик существуют различные движения, по-разному относящиеся и к абхазскому вопросу,
и к Москве, и к местным военным властям. Наблюдатели говорят о прочных деловых связях
между местными этническими элитами и российскими военными властями. Результат этих
связей - широкая контрабанда оружия в регионе.
Наконец, в кавказских делах все более активное участие принимают казаки, которые
играют здесь двоякую роль. С одной стороны, они укрепляют русское присутствие в регионе и
тем самым служат интересам федерального центра, стремящегося сохранить территориальное
единство страны. Но, с другой стороны, у казаков есть собственные территориальные амбиции,
которые могут поставить страну перед необходимостью новой федеративной реформы.
Сбалансировать эти политические тенденции практически невозможно. Поэтому
правительство поневоле превращается в группу быстрого реагирования, отвечая - и не всегда
впопад - на удары и вызовы со всех сторон. Некоторые действия федеральных властей в
прошлом выглядели, мягко говоря, нестандартно. Например, выдача ордера на арест Дудаева и
одновременно - переговоры с его официальными представителями.
Можно возразить - такова-де реальная политика. Но, скорее всего, такова новая
политическая реальность. Мир пока еще не вступил в "эпоху полевых командиров", но ее
основные параметры уже очерчиваются. Например, правительство из средоточия власти
превращается в еще одного участника борьбы за контроль над национальными ресурсами.
Все это пока происходит в посткоммунистическом и постколониальном ареале. Но
грандиозные миграционные потоки меняют облик всего мира. Они выносят на своем гребне
наркомафию и терроризм. Они намывают острова иных культур в старых Северо-Западных
архипелагах. Они навязывают Европе и Америке жалкое самоощущение дряхлой и много
нагрешившей цивилизации - и вместе с тем провоцируют расизм, национализм и ксенофобию,
тем самым, раскалывая систему европейских ценностей. Поэтому и развитые западные
демократии тоже будут переживать распад прежде единых национальных интересов. Будущему
руководству Украины не следует об этом забывать.
Перспектива
Она туманна и печальна одновременно.
На всемирной политической ярмарке наибольшим спросом пользуются радикальные
модели этнической, религиозной или цивилизационной солидарности. Но эта солидарность,
временная и эгоистичная, вряд ли сможет стать базой для новых, крупных и стабильных
военно-политических блоков.
Кстати, если Россия всерьез опасается экспансии НАТО, то можно было бы этому не
противиться, а наоборот, порекомендовать туда - вдобавок к Восточной Европе - еще
Украину и Молдову. Судьба такого блока будет предрешена. Впрочем, НАТО может
развалиться и без дипломатических хитростей. Во всяком случае, всемирным полицейским,
судьей и судебным исполнителем оно не станет. Не сможет стать - слишком пестр, хаотичен и
хорошо вооружен тот политический водоворот, в котором НАТО воображает себя островком
стабильности. Холодна война закончилась - холодный мир не настанет. Настало время после
войны и мира. Великое демократическое "можно" и могучее тоталитарное "нельзя",
столкнувшись, сильно ушибли друг друга. Пока они залечивают раны, в мире царит веселое
разбойное "наплевать".
Никто, естественно, не прославляет войну и не призывает к ней - неприлично. Но идею
мира во всем мире тоже никто всерьез не воспринимает - глупо. "Ни мира, ни войны, но
патронов не жалеть" - таков реальный лозунг дня.
Но ничто не длится вечно. Ни война, ни мир, ни кровавая перетасовка вооруженных
этнических и религиозных движений в эпоху после войны и мира. Другое дело, что эта эпоха
будет достаточно долгой. Она закончится, когда перестроятся мировые системы
доминирования, когда враждующие этносы научатся сосуществовать хотя бы из чувства
самосохранения, и когда "приватизм" станет привычным и респектабельным способом
политического поведения, превратится в "новый этатизм".
Дай Бог, чтобы в этих новых и неведомых обстоятельствах нынешняя резня не показалась
утраченной свободой, а холодная война - потерянным раем. Но это уже не прогноз, а
упование, ибо информационные войны сегодня остановить практически невозможно.
Глава 8
От насилия к терпимости
Самое сложное в метаморфозе насилия - это одновременность, коллективность типа
поведения. Коль скоро общие правила реализуются поведением большинства, возникает
качественно новая ситуация: социальная идентичность индивидов.
Общие правила социальной жизни - это, конечно, насилие над волей индивидов, но
такое насилие, которое может быть внутренне принято ими, оправдано с нравственной и
правовой точек зрения и тем самым превращено в свою противоположность: став результатом
нравственного и правового выбора, общие правила оказываются стержнем и базисом
социальной свободы.
Исторически складываются различные типы обществ, в которых отношение к насилию
становится основополагающим признаком социальной структуры.
Э.Фромм, опираясь на исследования выдающихся этнографов и антропологов и
систематизируя данные о тридцати первобытных племенах, выявил системы трех разных типов
отношения к агрессивности и миролюбию:
* система А - жизнеутверждающее общество;
* система В - недеструктивное, но агрессивное общество;
* система С - деструктивное общество.
В системе А того, кто ведет себя недружелюбно или агрессивно, считают ненормальным.
Для такого общества характерны: коллективное выполнение работ, стабильность браков,
стремление делать друг другу подарки, главной ценностью считается сама жизнь и все живое.
Важнейшее место в системе А занимают песни, ритуалы и танцы. Мифы и легенды никогда не
рассказывают об ужасах и опасностях. Иной социально-психологический строй жизни
складывается в системах В и С.
В традиционном обществе социальная идентичность становится результатом социального
выбора. Ценностные предпочтения большинства определяют тип социального поведения.
Информационное общество имеет определенные принципиальные отличия. Информация в ее
различных формах оказывает влияние на основные стороны общественной жизни. Власть
информации отличается от связанной с насилием политической и экономической власти. Это
власть знания. В силу этого правомерно говорить об информационной стадии общественного
развития.
Информационное общество обычно рассматривают как разновидность
постиндустриального общества, характеризующегося универсальным охватом жизни
информационными технологиями. Они создают предпосылки формирования такой среды, в
которой человек получает возможность постоянно развивать свои творческие способности.
Возникают практические проекты создания нового образа жизни. Японский исследователь
Инеи Масуда выдвигает идею Компьютопии (аббревиатура слов "компьютер" и "утопия") -
создания новых городов с инфраструктурой информационного общества. Основная цель -
обеспечение процветания творческих способностей человека. Очевиден контраст этой
стратегической цели с потребительским обществом, где главной целью считается материальное
изобилие.
Какое место будет занимать насилие в информационном обществе? Ответ на этот вопрос
связан непосредственным образом с определением сущности информационного сообщества. О
нем имеет смысл говорить как о реальности, поскольку оно опосредует образ жизни человека,
придает ему свою специфическую "траекторию". Культура информационного сообщества
позволяет обеспечивать осмысленное взаимодействие, синхронизацию деятельности различных
частей социального организма. Нарушение связей в структуре информационного сообщества
приводит ко все более глубоким негативным последствиям.
Термин "сообщество" в данном случае употребляется для того, чтобы подчеркнуть его
отличие от естественной и социальной общности, характеризующейся наличием внешних
эмпирических различий взаимодействующих субъектов. Вне этих различий бессмысленно
говорить о семейной общности, производственном коллективе, социальной организации. В
информационном сообществе исходным является не внешнее эмпирическое различие
взаимодействующих субъектов, а их тождество, основанное на общности знаний и ценностных
ориентаций. Субъекты информационного сообщества образуют специфическое внутреннее
тождество независимо от их естественных, социальных, этнических и иных различий. Так,
современные информационные сети могут объединять сотни тысяч владельцев персональных
компьютеров, получающих доступ к информации, содержащейся в центральной ЭВМ.
Современные банковские системы, основанные на использовании информационной техники,
позволяют каждому, имеющему соответствующую кредитную карточку, получать наличные в
любом из автоматов, установленных в данной стране и за рубежом. Индивиды здесь образуют
сообщество, не вступая в непосредственный контакт и не зная друг друга. Такого рода
отношения становятся важнейшим фактором формирования новой цивилизации. И, очевидно, в
структуре таких отношений применение насилия не может дать какого-либо выигрыша. Вместе
с тем, поскольку информационное сообщество создает условия для превращения в "свой мир"
основных регионов мира, оно требует закрепления нравственной и правовой эмпатии
(внутреннего контакта), обеспечения доступности информации на разных языках, постоянного
развития и совершенствования информационной инфраструктуры.
Со становлением информационного сообщества неразрывно связана деятельность,
направленная на создание идеального продукта, для которого материальное является лишь
внешней оболочкой. Все более массовое производство и распространение идеальных предметов
- это, по сути дела, создание продукта, который не исчезает при своем потреблении. Это новое
социальное явление, последствия которого трудно оценить во всей полноте. Очевидно одно:
что традиционная борьба за обладание материальными ценностями и связанное с ней насилие
должны претерпеть глубокую трансформацию в этой сфере. Соответственно претерпевают
изменения и представления об экономически господствующих классах, поскольку общество
теперь определяется в точках соединения науки, производства, финансов, кадровых и
материальных ресурсов.
Возникают новые тенденции и в распределении власти. Власть начинает сливаться с
субъектом, который является носителем компетентности. Предпринимательство, управление
становятся тем видом деятельности, которая непосредственно связана с умением производить и
использовать информацию. Происходит глубокая ревизия традиционных типов внешней
(предметной) и внутренней (духовной) самоидентификации личности. Человек теперь
утверждает себя путем постоянного заполнения информационного вакуума, превращаясь в
интеллектуальную сущность, которая взаимодействует со своим окружением. Физическая сила
человека становится лишь фактором здоровья, физической культуры, а нравственная сила
тяготеет к нахождению компетентных решений возникающих социальных проблем. На этой
почве возникает определенный духовный кризис, связанный с тем, что в системе отношений
информационного сообщества снижается значение и индивидуальности как самостоятельной
ценности. Формализация и алгоритмизация входят в структуру бытия широких слоев
населения. Поведение становится все более конформным. Происходит сдвиг в сторону
повторяющихся ритмов жизни, признания пользы и удобства общепризнанных тривиальностей.
Это относится и к взаимодействию граждан и социальных институтов, которое регулируется
теперь социальной информацией. Социальная информация входит в само понятие власти.
Это оказывается верным и применительно к возросшим техническим возможностям
влияния человека на окружающий мир. Возникает необходимость адаптации понятия
"виртуальная реальность" к системе информационного обеспечения. Виртуальную реальность в
этом смысле следует понимать как действующую возможность. Если, например, эпидемия
СПИДа охватит большинство населения определенной страны, то можно предвидеть, что эта
страна станет "свободной" от человеческого присутствия. Судьбы народов во все большей
степени начинают зависеть от осмысления виртуальной реальности и коррекции своего
поведения. Это меняет традиционные механизмы внешнего давления на социальное поведение.
Происходит медиатизация политики. Технотелемедиумы - все множество технологий
передачи информации путем изображения и звука - начинают играть определяющую роль в
исходе политических схваток и конфликтов.
Новый смысл обретает сегодня и традиционный вопрос: "Что есть истина?" Если раньше
истина определялась характером религиозного откровения или принципами разума, то теперь
она зависит от того, в каком информационном поле оказывается человек.
Под информационным полем следует понимать то пространство, в котором действуют
носители информации, способные вызвать ее восприятие, индуцировать тип образа жизни и
направленность действий. Индивиды теперь узнают друг друга и определяют свое внутреннее
тождество по типу информационного поля, в котором они находятся. Разрыв с традиционными
детерминантами в определении жизненных предпочтений особенно наглядно проявляется у так
называемых "фанатов"! Их субъективный выбор становится для них приоритетом. Они как бы
сливаются с символом, который может иметь облик человека или даже предмета.
Все это радикально меняет структуру социального самоопределения. Раньше оно
отталкивалось от общей истины бытия, разделения всех явлений на истинные и неистинные.
Влияние информационных полей ставит все явления культурной реальности рядом друг с
другом, делая их потенциально равнозначными.
Информационная открытость современного мира становится той аркой, через которую
осуществляется контакт традиционных культур с современной информационной культурой,
обеспечивая возможность постоянного их диалога. В этом состоит шанс предотвращения
глобального столкновения цивилизаций. Но в этом и опасность достижения побед в
информационных войнах.
В процессе своего цивилизационного развития человек вышел за рамки естественных
законов, определяющих отношения в мире животных. В нем различные виды хищных
животных имеют в качестве пьедестала своего бытия популяцию травоядных, играя роль их
"санитаров". Если исчезнут травоядные, погибнут и хищники; не будет хищников, начнется
биологическая деградация травоядных.
Человек находит такие источники существования, которые не связаны непосредственным
образом с уничтожением животного мира. Вместе с тем в целом как вид он находит источники
своего существования в различных формах биосферы.
Формируя свой мир, определяя его измерения и качества, человек развивает у себя
способности сужать сферу использования насилия. Использование насилия как решающего
средства достижения величия создало свою историческую инерцию в человеческих
отношениях. Набирая силу вместе с ростом технического могущества, эта инерция привела
человечество к потенциальной возможности собственного самоубийства. В этой критической
ситуации возникает новый аспект п
Закладка в соц.сетях
