Жанр: Журнал
Информационные войны и будущее
... специфического культа считалось действенным средством освобождения
истории от ее пороков, неоправданного применения насилия. Считалось, что разумный человек
- это человек естественный, с нормальными запросами и потребностями, свободный от
предрассудков. Позитивные качества человека полагались как бы заложенными в нем самой
природой. Социальная среда мешала проявлению этих качеств, и ее следовало изменить, чтобы
наступило царство социальной гармонии и вечного мира.
Поскольку, однако, изменение социальной среды само по себе не вело к рождению
идеального человека, то стали возникать концепции "новых людей", "сверхчеловека", которые
должны сформироваться посредством усвоения определенных идеалов, выделяющих
"правильных" индивидов из "неправильной" массы.
В конечном счете, общественное сознание восприняло представление, согласно которому
проблема насилия может быть решена тем же самым способом, каким решается любая
техническая задача: необходимо научное исследование вопроса, осмысление его природы с
последующим определением механизмов и этапов его решения. Но здесь исследовательская
мысль столкнулась с двумя неожиданными проблемами, которые рельефно обнажились в XX
веке: парадоксом эры науки и кризисом просветительского представления о том, что природа
человека - это сосуд, наполненный стремлениями к Добру.
Глава 6
Парадокс эры науки
В двадцатом столетии человечество встало перед проблемой ядерного Апокалипсиса, а
вместе с ней и надежности своего бытия. Фатальная угроза третьей мировой войны
усматривалась в глобальной идеологической конфронтации.
Идеологическая дихотомия была устранена. Но это не сняло проблему надежности.
Человечество подходит к рубежу двадцать первого столетия, ожидая глубинных
цивилизационных разломов с ужасающими последствиями для всех. Теоретическая мысль
пытается открыть первопричины катастрофических тенденций общественного развития и найти
возможные контрмеры для их изменения.
Почти что рефлекторно и социальные теоретики, и политики хватаются за два рычага,
позволяющих сузить сферы действия глобальной деструктивности. Это, во-первых, мировое
правительство и, во-вторых, утверждение в международных отношениях принципов разума.
Угроза тотальной деструктивности, однако, возникает не только на глобальном уровне.
Путь к установлению мирового правительства лежит также через ликвидацию суверенитетов
отдельных народов, что само по себе чревато взрывом насилия. С утверждением в
самосознании народов принципов разума, к сожалению, дело обстоит не так просто.
Философская мысль издавна рассматривала разум как фундаментальную предпосылку
надежности бытия человека. Разум позволяет избегать опасностей. Он служит основой
решений, которые не только в данный момент, но и в перспективе служат интересам жизни.
Как ни странно, но это представление о практических функциях разума оказалось
поколебленным в результате триумфа научно-технической ментальности. Он принес человеку
материальное процветание, но вместе с тем и взрыв деструктивности. Корни этого явления
уходят в начало эпохи Просвещения. В самом деле, в XVI веке основные европейские державы
имели 87 военных сражений, в XVII - 239, в XVIII - 781, в XIX - 651, в 1940-1990 годы -
892 13.
Чем же объяснить, что освобождение общественного сознания от религиозного фанатизма
(а это и была одна из главных задач Просвещения) порождает кумулятивное нарастание
разрушительных конфликтов? Ведь гении Просвещения были убеждены в том, что преодоление
религиозного фанатизма создаст условия для искоренения религиозных войн, утверждения эры
толерантности. Торжество научной ментальности казалось базой терпимости, установления
гражданского и всеобщего мира.
Однако нарастание могущества интеллектуальных, а вместе с тем и технических сил и
возможностей человека ведет к фрагментации разума, сужению его социальных
мировоззренческих ориентаций. Абсолютизация идеологических национальных, этнических,
классовых, групповых, а в конечном итоге индивидуальных интересов - таков путь
фрагментации разума, порождающей кумулятивный рост конфликтов во всех сферах жизни.
Как оказалось, "абсолютные" идеологические истины становятся предпосылкой массовых
убийств. Это требует теоретической коррекции традиционных представлений, согласно
которым жестокость массовых убийств можно объяснить лишь разрушением разума. Дело в
том, что причиной массовых убийств может быть специфическая, а именно -
предвосхищающая рациональность.
Когда говорят об экономической эксплуатации, получении от нее физически ощущаемых
выгод или о политическом и духовном господстве, требующем применения насилия, то все
здесь кажется предельно ясным. Причина насилия перед нами.
Другое дело - предвосхищающая рациональность. Она требует не столько фиксации
того, что наличествует здесь и теперь, сколько ясновидения будущего. Наличие информации о
будущем становится причиной действий в настоящем. Подчас предвосхищающая
рациональность воспринимается как нечто исключительное, как явление неординарное, пример
страшного греха, который не следует повторять ни при каких обстоятельствах. Царя Ирода
считают вечным злодеем, единственным в своем роде. Между тем его можно с полным правом
считать первооткрывателем политики превентивного уничтожения. Чтобы наверняка
уничтожить младенца Христа, он приказывает уничтожить всех младенцев, оказавшихся в том
месте, где родился Христос. Царь Ирод стал символом бесчеловечности. Однако определение
данной конкретной формы массового убийства как бесчеловечности не устраняет
бесчеловечность как таковую. Достаточно напомнить о Варфоломеевской ночи. Мотив
превентивного уничтожения, когда в нем возникает необходимость, подчиняет себе любые
религиозные и нравственные принципы.
Характерно в этом отношении массовое убийство, совершенное в Америке в 1857 году и
получившее название "убийство в Маунтейн Мидоус". Произошло следующее. Религиозная
община мормонов вела себя слишком самостоятельно и не всегда подчинялась Федеральному
правительству. Президент решил направить в штат Юта войска, чтобы установить порядок.
Мормоны же в ответ опубликовали декларацию, запрещающую вступление войск на
территорию штата и объявляющую, что они будут биться до последнего в каньонах и в горах.
Федеральные войска были вынуждены отступить, чтобы подготовиться к весенней кампании. В
это время на территорию штата вступила группа из 140 эмигрантов, направлявшаяся в
Калифорнию. Некоторые из эмигрантов вели себя неподобающим образом, обижали индейцев,
оскорбляли женщин мормонов и запускали свой скот на их поля.
В ответ индейцы атаковали эмигрантов, и семеро из них были убиты. В итоге эмигранты
попали в осаду. Они направили трех человек, чтобы известить федеральные войска о своем
положении. Однако двое из них были убиты индейцами, а один мормонами. Чтобы скрыть эти
убийства и предотвратить ввод федеральных войск на территорию штата, миссионер мормонов
Джон Ли собрал 50 мормонов и договорился с индейцами о полном уничтожении эмигрантов.
При этом индейцы брали на себя уничтожение женщин и детей, поскольку мормоны не могли
проливать невинную кровь. Мормоны же должны были уничтожить всех взрослых мужчин.
Эмигрантам пообещали полную безопасность при прохождении по территории штата. Но в
итоге они были уничтожены. Характерно, что массовое убийство совершалось со словами: "О
Господь, мой Бог, прими их души, ибо мы делаем это во имя твоего царствия". Сам Джон Ли не
ушел от возмездия. Через двадцать лет он был казнен на месте преступления.
Стремление к превентивному уничтожению закономерно ведет к искажению
нравственных принципов. Поскольку это стремление становится массовым, то извращенная
нравственность воспринимается как социальная норма, диктующая содержание общественного
долга.
Формы превентивного уничтожения
Общественное сознание формируется в трех измерениях времени. Прошлое дает опыт, на
котором базируется историческая информация. Будущее проясняет потенциальные угрозы,
заложенные в настоящем. Превентивное уничтожение воспринимается общественным
сознанием как разрешение проблем будущего в настоящем. Превентивное уничтожение - это
не война. Это социальная "профилактика", санация, позволяющая устранять источники
заражения социального организма. Опасными социальными вирусами такого рода обычно
считаются определенные этнические и социальные группы. Так рождается потенциал массовых
убийств.
Применительно к ситуации информационного общества необходимо особо учитывать
появление все более совершенных технических средств массового внушения. Это обеспечивает
стандартизацию нравственно извращенного поведения. Противоречие между совестью как
истинным индивидуальным нравственным сознанием и стремлением к превентивному
уничтожению снимается утверждением приоритета идеологически обусловленного понимания
общественного долга. Очевидно, что для устранения угроз, которые привели в XX веке к
гибели десятков миллионов человек, недостаточно принять экономические и социальные меры.
Необходима обоснованная политика, обеспечивающая очищение сознания от исторических и
идеологических предрассудков, полноту информации и формирование адекватных
нравственных представлений.
В начале XX века, в 1915 году, произошло массовое убийство армян, проживающих в
Турции. Они воспринимались как потенциальная угроза. Для ее устранения было принято
решение, в соответствии с которым все армяне, служившие в рабочих батальонах, а также все
старше пятнадцати лет были собраны в городах, поселениях, деревнях, вывезены в
незаселенную местность и убиты. Число убитых, по разным оценкам, колеблется от четырехсот
тысяч до миллиона человек.
Соблазнительно допустить, что это ужасное преступление - проявление специфической
врожденной азиатской жестокости. Однако тот же тип ментальности и с еще большим размахом
действовал и в Европе.
Показателен в этом отношении холокост - массовое уничтожение евреев нацистами. При
этом были использованы современные технические средства, созданы специальные
производственные мощности - "фабрики смерти", в массовое убийство были внесены
элементы плановости. Это был "рационализм" превентивного уничтожения в своем
техническом воплощении.
Характерно, что исходным принципом превентивного уничтожения могут служить как
этнические, так и социально-классовые признаки. Все зависит от господствующей
идеологической доктрины. В Камбодже, например, людей уничтожали по
социально-классовому и образовательному признакам. Образованные классы, исходя из
доктрины справедливого общества, считались его потенциальными врагами и поэтому
подлежали высылке и систематическому уничтожению. В 1975-1979 годы в результате такой
политики погибло около двух миллионов человек.
Для превентивного уничтожения людей может быть принят и такой критерий, как
принадлежность к оппозиции. Так, в Аргентине, когда к власти пришли военные, они начали
расправу со всеми оппозиционерами режима, партизанами. Их тайно похищали и убивали,
сбрасывая с вертолетов в океан. Что это за люди, которые в эру науки, разума и гуманизма
создают возможность практической реализации жестоких и безумных идей массового насилия?
Попытку ответить на этот вопрос сделал Эрих Фромм.
Разгадка психологической загадки?
Эрих Фромм исходит из представления, согласно которому "деструктивность и
жестокость не являются сущностными чертами человеческой натуры ". Вместе с тем
массовое применение насилия - признак того, что общий разум "ушел" из реальной жизни.
С точки зрения государственной ментальности применение насилия так же естественно,
как то, что лев питается мясом. Вопрос возникает лишь в связи с мерой использования насилия
как средства управления общественной жизнью.
Здесь можно выделить два возможных полярных подхода.
Первый. Сужение сферы действия индивидуального насилия, подчинение разрозненных
индивидуальных воль единой государственной воле требуют утверждения страха,
заставляющего всех подчиняться верховной власти. А это возможно в том случае, если воля
верховной власти подкреплена реальной возможностью применения насилия на всех уровнях и
во всех основных звеньях жизни общества. Имеется в виду, что люди не способны сами по себе
следовать принципам общего разума, они следуют лишь своей собственной воле, что
превращает общественную жизнь в хаос.
Второй. Индивиды могут сформировать в себе такие качества, установить такую систему
взаимных отношений и правил общежития, которые, сохраняя их свободу и, освобождая их от
страха, позволяют сделать жизнь общества мирной, целесообразной и упорядоченной. Кризис
веры в общий порядок жизни ведет к серьезным психологическим сдвигам, к расширению
бессмысленной деструктивности, возникновению ненависти ко всему.
Э. Фромм выделил факторы, побуждающие к тому, чтобы разрушать ради разрушения,
ненавидеть ради самой ненависти. Это некрофилия, т. е. любовь к мертвому, закоренелый
нарциссизм и симбиозно-инцестуальное влечение. На этой почве получают развитие так
называемые злокачественные формы деструктивности. Эти факторы оказывают широкое
воздействие в условиях, когда надежность бытия становится фундаментальной проблемой.
По мысли Э. Фромма, биологически адаптивная агрессия способствует поддержанию
жизни. Она является доброкачественной. Злокачественная агрессия не связана с сохранением
жизни. Главные ее проявления - убийство и жестокие истязания - не имеют никакой цели,
кроме получения удовольствия.
Непреднамеренная агрессия (случайное нанесение ущерба), игровая агрессия (учебные
тренировки, не имеющие разрушительных целей), агрессия как самоутверждение
(наступательность, необходимая для достижения цели), оборонительная агрессия (как реакция
на угрозу жизненным интересам), агрессия как выражение потребности в свободе,
конформистская агрессия и инструментальная агрессия как стремление к тому, что
желательно, - все это, считает Э. Фромм, нормальные формы поведения человека в обществе.
Они служат делу жизни.
Злокачественная же агрессия связана со специфическим влечением мучить и убивать,
поскольку при этом испытывается, как было сказано выше, удовольствие. К. Лоренц
рассматривает внутривидовую агрессивность как функцию биологического выживания рода.
Он видит в человеке лишь продолжение биологического вида, цельного в своей инстинктивной
определенности. И это весьма сомнительно. Если агрессивность носит инстинктивный
характер, то остается неясным, почему она проявляется по-разному у различных людей и
обретает бессмысленную форму. Специфика инстинкта - это рациональность и единообразие
действия у всех без исключения представителей данного вида. Другой стороной односторонней
биологизации человека является не менее искусственное превращение живого мыслящего
человека в бездумного робота. Это новая форма самоизоляции человека от тех нравственных
проблем, которые не могут решаться разумом.
Аналогичную функцию может выполнять рождение новой мифологической волны. В этой
связи нельзя не обратить внимание на реанимацию древних мифологических представлений в
качестве символа родины, крови, расы, корня и вместе с тем хаоса смерти. Мать-Земля - это
почва всего живого и вместе с тем его могила. Классический тип этого представления -
индийская богиня Кали, богиня смерти и разрушения. Любовь матери невозможно заслужить,
ибо она не ставит никаких условий, но и ненависти ее невозможно избежать, ибо для нее также
нет "причин".
На фоне таких мифологических представлений кажется, более рациональной
интерпретация жизненных злоключений человека как следствия влияния на его судьбу тех
людей, которые реально желают ему зла. Когда очевидцы сталкиваются с такими явлениями,
как движение Мау Мау в Кении, которое характеризуется как тайная секта, стремящаяся к
дикости и ведьмовству, то они пытаются объяснить их возникновение по аналогии с
известными социальными явлениями - движениями за независимость или колдовской
практикой в Европе. Между тем неприличные ритуалы, характерные для этого движения, не
укладываются ни в одно привычное представление. Ритуалы и клятвы, присущие адептам этого
движения, направлены на то, чтобы развязать все сдерживающие неприличные формы
поведения узлы. Инструкции по каннибализму и сексуальным ритуалам в ходе церемоний
принятия клятвы более изобретательны по сравнению с любым европейским учебником по
ведьмовству или с африканской мифологией. Приверженцы Мау Мау дают клятву в том, что
они по первому требованию совершат подвиг или убийство врага, если даже этим врагом
окажутся отец или мать, брат или сестра.
Человек становится подлинным приверженцем правил Мау Мау, если он признается в
самых низменных поступках, которые совершил. Речь, таким образом, идет о том, чтобы
выявить свою низменную сущность, а затем стать сознательным участником движения, которое
такого рода сущность превращает в общий принцип поведения. Этот принцип утверждается для
того, чтобы адептов сделать потенциальными предателями в отношении всех, не входящих в
круг движения Мау Мау.
Мы имеем дело со специфическим смешением эмпирической ментальности, свойственной
науке, с фетишистским сознанием. И в том и в другом случаях абсолютным ориентиром служит
конкретный эмпирический ориентир - движение, партия, лидер, а не принцип как таковой.
Правомерно предположить, что эмпирическая нравственная ориентация и делает неизбежным
массовое насилие, становящееся следствием войны всех против всех. В этой ситуации и
выявляется специфическая социальная функция антропоцентрической философии.
Антропоцентрическая философия и ненасилие
Антропоцентрическую философию можно считать реалистическим взглядом на ситуацию
современного человека, утратившего защиту высших сил и вместе с тем осознающего
собственное бессилие. Антропоцентрическая философия легитимизирует приоритетный
характер защиты индивида. Эта защита имеет две основных ипостаси.
Первая - определение прав человека и утверждение необходимости их гарантий в
государственном законодательстве и политике. Эта линия кажется наиболее существенной в
обеспечении надежности бытия.
Вторая - изменение характера сакрализации, видения той высоты, которая определяет
отношение человека к самому себе. Это позволяет понять скрытые мотивы поведения.
В XX веке в поле зрения социальных исследователей оказываются массовые проявления
садизма и мазохизма. Из индивидуальных явлений они превращаются в социальные.
Настоящий садист, отмечает в этой связи Э.Фромм, - человек, одержимый страстью
властвовать, мучить, унижать других людей. "Садизм (и мазохизм) как сексуальные извращения
представляют собой только малую долю той огромной сферы, где эти явления никак не
связаны с сексом ". Садизм дает ощущение абсолютной власти над другим существом - это
один из способов самовозвышения. Садизм, согласно Э. Фромму, "есть превращение немощи в
иллюзию всемогущества ". Всемогуществом, хотя и иллюзорным, теперь может обладать
рядовой человек.
Иллюзия всемогущества, однако, имеет своим истоком и определенную реальность.
Индивид, следующий зову всемогущества, вызывает у людей страх и трепет. Страх обусловлен
возможностью быть подвергнутым самому гнусному унижению; трепет порождается
изумлением перед абсолютной свободой. Она кажется реальной именно потому, что ее суть
выходит за пределы всякого смысла. Это свобода духовных уродов.
Но существует и магия абсолютной свободы. Ее природа не совсем ясна. Здесь ясно лишь
то, что она проявляется в способности бытия в крайностях. С этим связано возрастание риска
бытия. В современных условиях наблюдается усиление общественного внимания к принципу
ненасилия. Это вызвано стремлением вывести жизнь человека из расширяющихся зон риска. С
ростом общественных движений, следующих этому принципу, оказывается связанным и кризис
традиционных форм государственного регулирования общественной жизни.
Три источника и три составные части нынешней ситуации
Распад СССР и роспуск Варшавского договора ознаменовали переход к постблоковому
миру и, следовательно, устранение потенциальной угрозы глобального конфликта, ядерного
апокалипсиса и прочих кошмаров, которыми пугали детей и взрослых по обе стороны
железного занавеса... Не будем говорить, что это, безусловно, позитивный процесс, который,
однако, поставил мир перед новыми проблемами, и вместо благостного "конца истории" (по
Ф.Фукуяме) человечество угодило в "капкан демократии" (по Г.Фуллеру), и так далее, и тому
подобное. Политическая реальность не только не нуждается в моральных оценках, но и
по-своему жестоко мстит за такое, как сказал бы герой Достоевского, "высшее посягновение".
Задача ставится более скромная - попытаться понять, какова структура этой реальности и
каков потенциал ее развития. Проще говоря, что день грядущий нам готовит в рассуждении
мира и войны.
Потому что вздох облегчения, исторгшийся из коллективной демократической груди по
поводу крушения коммунистической "империи зла", довольно скоро пресекся спазмою страха.
И это не абстрактный страх перед столь же абстрактной возможностью советского танкового
броска на Рейн или угрозой американских ракет средней дальности в Европе. Это вполне
реальный, пережитой ужас Югославии и Таджикистана, Кавказа и Сомали, который
проецируется на Украину и Молдову, Балтию и Калининград, Северный Казахстан и даже на
благополучные страны Запада, где полно своих собственных сепаратистов, смуглокожих
иммигрантов и белых расистов.
Противостояние двух гигантских военных блоков на сорок с лишним лет заморозило
этнические и региональные конфликты в Европе (и отчасти в остальном мире, который, так или
иначе, ориентировался на своих старших братьев). С наступившей оттепелью потоки
национального насилия образовали глубокие промоины в дамбах мировой безопасности.
Вместо аккуратной и предсказуемой "дуги нестабильности", возникшей в пору холодной
войны, интенсивно формируются "пятна нестабильности" с расплывчатыми границами. Эти
границы опасно сближаются. Балканы, Трансильвания, Приднестровье, Крым, Северный
Кавказ, Закавказье, Ближний Восток, Центральная Азия и Восточная Африка могут, в конце
концов, слиться в единое "пятно нестабильности", в огромную воронку, втягивающую в себя
все новые и новые страны, ресурсы, человеческие жизни. Как бы то ни было, мирное
демократическое развитие, на которое все так надеялись после окончания холодной войны, с
каждым днем становится все более и более проблематичным. Конец блокового противостояния
обозначил начало новой странной эпохи, когда само понятие о войне и мире изменилось до
неузнаваемости, хоть насилие и смерть остались все теми же.
Специфика постблоковой ситуации определяется не только распадом СССР самим по
себе, хотя это событие и определило политический контур информационных и иных процессов,
происходящих в мире. Однако распад Восточного блока сопровождался - а может быть, был
обусловлен? - тремя масштабными сдвигами в мировом политическом раскладе.
Во-первых, на наших глазах радикально меняются мировые структуры доминирования.
Нравится нам это или нет, но мировой порядок (а также национальный, региональный,
социальный и любой другой порядок) основан на жестком принципе господства и подчинения.
Кто-то контролирует и распределяет ресурсы, а кто-то вынужден этому подчиняться, при этом,
вынашивая или даже осуществляя планы переломить игру в свою пользу, заставить бывшего
хозяина примерить кандалы и хлебнуть из рабского корыта.
Итак, прежняя система доминирования держалась на противопоставлении военных
технологий малонаселенного Северо-Запада людским ресурсам слаборазвитого Юго-Востока.
Эти факторы - грубо говоря, либо способность высокотехнологично уничтожать своих
соседей, либо альтернативная способность заваливать вражеские танки телами своего
чадолюбивого народа - делают нацию субъектом мировой политики. Равновесие между ними
составляет основу некоторой политической стабильности и военной сдержанности. В
настоящее время этот баланс претерпевает драматичные изменения. Страны, обладающие
огромными людскими ресурсами и мощным потенциалом их прироста, начинают интенсивно
развиваться экономически и, тем самым, овладевать современными военными и
информационными технологиями. Тот момент, когда этот процесс завершится - то есть когда
совершенная военная и информационная технология и практически неисчерпаемые людские
ресурсы соединятся в одном субъекте (например, Китай или Индия), - будет началом новой
исторической эпохи. Тогда под вопросом окажется реальная способность Северо-Запада играть
в мировом процессе ту роль, которую он играл на протяжении последних столетий.
Что такое продажа российских атомных реакторов Ирану, а до того - продажа ракет в
Индию, проблема ядерных планов Пакистана, Ирака, Северной Кореи и множество других, не
столь ярких эпизодов "непозволительного поведения" стран, волей недавней истории
занимающих нижние ступени на всемирной лестнице силы? Все это показатели изменения
мировых структур доминирования. Этот процесс объективен и естествен, в его рамках идет
индустриальное развитие Юго-Востока, а также интенсивная миграция оттуда на Северо-Запад.
Но сам Северо-Запад столь же естественно заинтересован в том, чтобы заморозить или хотя бы
несколько притормозить столь резкие перемены в мире. Но перестройка систем доминирования
неостановима, и в мировом, и даже в локальном масштабе. Иллюстрация тому - события в
Чечне, где небольшой, но густонаселенный и хорошо вооруженный регион оказался не по
зубам федеральной российской армии.
Второй момент - взрыв этнических конфликтов. Общенациональные модели
консолидации, столь успешно работавшие в период индустриальной модернизации,
практически повсеместно замещаются этническими и этнорелигиозными консолидациями.
На первый взгляд может показаться странным, что этносы борются за независимость, за
собственную государственность в то самое время, когда свобода передвижения людей,
...Закладка в соц.сетях
