Жанр: Журнал
Информационные войны и будущее
... идей,
технологий и капиталов сводит на нет реальное значение государства. Однако на деле это не
столько ирония истории, сколько естественный поиск новых "групп поддержки" и новых
моделей консолидации в условиях разрушения старых.
Этнизация политической жизни ставит под вопрос классические ценности демократии,
права человека, не говоря уже о таких базовых параметрах международной стабильности, как
суверенитет существующих режимов и нерушимость границ. Хельсинкский Акт 1975 года,
воспринятый как победа демократических идеалов и здравого смысла, на деле оказался
последним актом государственной мудрости эпохи блокового противостояния. Эта мудрость
капитулировала перед жестокой реальностью этнической вражды.
И последнее. В конце ХХ века завершился длившийся почти двадцать пять столетий
платоновский период мировой истории, период "этатизма", торжества идеи государства.
Платоновские идеалы наиболее полно воплотились в советском тоталитарном государстве, а
его гибель засвидетельствовала крах "этатизма" в мировом масштабе.
В условиях открытого мира, взрыва этнических конфликтов, крушени тоталитарных
режимов и перестройки систем доминирования на смену "этатизму" пришла принципиально
иная модель - "приватизм", бурная социальная активность вне контроля государственных
институтов (подробно об этом упоминается в журнале "Знамя", №5, 1994). В регионах,
охваченных этнорелигиозными войнами, "приватизм" принимает форму "праздника
непослушания", игнорирования любых законов, норм и запретов. Полевые командиры
становятся деревенскими диктаторами. Целые регионы - Балканы, Кавказ, Центральная Азия
- охвачены духом крестьянской войны с присущим ей аморализмом и беззаконием. Сюда же
относится активность нелегального бизнеса, международный терроризм, отмывание денег,
наркомафия. В этих условиях традиционные меры международного принуждения оказываются
неэффективными. Например, в Ираке, несмотря на режим санкций, наблюдается настоящий
торговый бум, созданный подпольными дельцами.
К таким традиционным субъектам мировой политики, как государства и союзы
государств, в постблоковом мире прибавился целый ряд "неклассических" сил.
Прежде всего, - это региональные ансамбли - неформальные,
географически-культурно-национальные объединения (например, Балканы, Закавказье,
Центральная Азия). Извне они традиционно воспринимаются как нечто единое, хотя внутри
этих ансамблей с переменным успехом идет жестока борьба за доминирование. Такая
двойственность не позволяет сформировать единую политику по отношению к региональному
ансамблю как к целому, и мешает вести дифференцированную политику в отношении
отдельных входящих в него стран. Поэтому региональные ансамбли легко превращаются в
очаги нестабильности, особенно при этом развязывается информационная война.
Кроме того, большое значение приобрели, так сказать, "метасубъекты" мировой политики
- духовные идентичности высокого ранга. Таковы религиозные единства (исламский мир,
христианский мир, шииты и сунниты, православные и католики. Именно эти общности
склеивают региональные ансамбли в шаткое и опасное целое). Таковы большие
расово-культурные общности (славяне, тюрки, чернокожие). Сюда же относятся идентичности
чрезвычайно высокого ранга - "Восток", "Запад", "страны с рыночной экономикой", и так
далее, вплоть до "мирового общественного мнения" и "всего человечества".
Конечно, это своего рода политические фантомы, одновременно реальные и неухватные.
Разве можно быть славянофилом в точном смысле слова? Вряд ли можно любить одновременно
православных болгар, поляков-католиков, униатов-украинцев, боснийских мусульман, а также
тех русских крестьян, которые переселяются в Израиль, поскольку принадлежат к секте
"субботников". Но славянский мир, тем не менее, существует не только в лингвистических
атласах... Любой образованный мусульманин объяснит вам, что его религия не имеет никакого
отношения к тому, что ежевечерне показывают по телевизору под названием "исламский
фундаментализм" - который, тем не менее, существует не только как выдумка журналистов.
Впрочем, фантомы часто оказывали на ход истории куда большее влияние, чем реальные вещи.
Значительную роль играют внутринациональные субъекты. Это этнические и
этнорелигиозные единицы (этнические партии и движения, в том числе и вооруженные,
организации диаспоры), криминальные организации, а также территориальные единицы,
являющиеся отдельными действующими лицами на национальной сцене. Сюда же относятся
политические и экономические организации, формально связанные с государством, а иногда и
прямо являющиеся отростками от ветвей власти, но претендующие на самостоятельную роль во
внутренних и международных делах. Это оппозиционные партии, активно действующие на
международной арене как альтернативные представители своей страны, некоторые
промышленные организации, а в пору смуты и борьбы за власть - отдельные государственные
институты.
Кроме того, активизировались транснациональные субъекты. Это международные
политические и экономические организации, либо вообще не связанные с теми или иными
государствами, либо связанные косвенно (различные политические "интернационалы",
легальные и нелегальные транснациональные корпорации, международная преступность).
Все эти субъекты - разного масштаба и разного качества. Про некоторые из них можно
спорить, существуют ли они на самом деле, не являются ли они результатом политологических
изысков или плодом излишней бдительности служб безопасности. Важно другое.
"Неклассические" субъекты, вступив на политическую сцену, решительно изменили правила
традиционной мировой игры. В старую пьесу поспешно вписываются новые роли. В конце
концов пьеса оказывается переписанной до неузнаваемости - под новых актеров.
Война и мир в постблоковую эпоху
Сейчас трудно говорить о содержании войны в понятиях первой и второй мировых войн,
то есть о войне между блоками государств, которая ведется на нескольких региональных
театрах, сопровождаясь масштабной мобилизацией населения и радикальной перестройкой
экономики в военных целях.
Пародией на блоковую войну была война в Персидском заливе. Ирак выступал в роли
маленького СССР, а Кувейт - маленького Афганистана. Но, поскольку реальное блоковое
противостояние к тому времени уже практически отсутствовало, эта война не переросла в
настоящий межблоковый конфликт. К нему могла бы привести, например, попытка США и
части мирового сообщества наказать СССР за вторжение в Афганистан или, наоборот, попытка
СССР и другой части мирового сообщества наказать США за блокаду Кубы. Война в Заливе
была похожа на пролог, сыгранный после того, как спектакль окончательно сошел со сцены.
Что же касается войны в Афганистане, то это была генеральная репетиция постблокового
вооруженного конфликта. Советскому Союзу противостояло не единое государство, а
множество этнорелигиозных партизанских формирований, которые, ко всему, враждовали
между собой. Поэтому после ухода советских войск из Афганистана война разгорелась с новой
силой и перекинулась на соседний Таджикистан.
Современные этнические и этнорелигиозные войны принципиально отличаются от войн
эпохи блокового противостояния и вообще от классических межгосударственных войн.
Во-первых, субъектом войны (а значит, и субъектом мирного урегулирования, и
субъектом систем безопасности) уже не выступает государство в целом, в единстве его
институтов. Войну ведут иные, новые, "неклассические" субъекты мировой политики
-этнические, этнорелигиозные, политические, криминальные организации и движения, как
местные, так и трансрегиональные, или даже международные.
Если же в войну вовлечено государство как целое, то ему противостоит не другое
государство или блок государств, а те самые "неклассические" субъекты мировой политики.
Национальная армия ведет войну с этническими ополчениями, вооруженными политическими
группировками или преступными синдикатами - таковы конфликты во многих странах
Латинской Америки и Африки. Иногда ситуация становится еще более нестандартной.
Международные организации (ООН и НАТО) воюют с полузаконными армиями (Югославия,
Сомали).
Классические войны велись, в конечном итоге, за власть над территорией и живущим на
ней населением. Постблоковые конфликты характеризуются множеством частных целей.
Межплеменная резня в Африке, в Центральной Азии, в Югославии и на Кавказе - это
перестройка локальных систем этнического доминирования, осложненная легальными и
нелегальными экономическими интересами этнических элит. Эти элиты втянуты в клубок
деловых операций как в своем регионе, так и далеко за его пределами. О государственном
суверенитете речи уже нет.
Во-вторых, постблоковые войны являются не тотальными, а "частичными". Они ведутся
вне рамок государственного суверенитета -поэтому законы военного времени устанавливаются
по мере возможностей и разумения каждого отдельного полевого командира, и, естественно,
только в подконтрольном ему районе. Всеобщая мобилизация и перестройка экономики
проявляются в виде принуждения воевать и незаконных реквизиций в масштабах одной
деревни или маленького городка. Возникает странный симбиоз воюющего и мирного
населения, что характерно для гражданских войн в архаическом "деревенском" обществе.
Бойцы легко превращаются в мирных граждан, и наоборот. Дело не только в том, что оружие
можно закопать в огороде, а камуфляж и каску сменить на цивильный пиджачок с вытертыми
счетоводскими локтями. Дело в том, что щелканье затвором становится таким же простым и
привычным делом, как щелканье костяшками счетов в правлении колхоза. Работа есть работа.
Такая ситуация затрудняет борьбу с этническими ополчениями, но одновременно затрудняет
формирование нормальной дисциплинированной армии на базе таких ополчений. Справиться с
дудаевскими отрядами оказалось практически невозможно - но и Дудаев не смог, а Масхадов
не может привести своих командиров под единое начало.
В-третьих, постблоковые войны, как правило, локальны. Расширение зоны конфликта
означает втягивание в войну все новых и новых групп, которые чаще всего действуют
нескоординированно. Во всяком случае, степень их координации недостаточна дл того, чтобы
говорить о единой войне на нескольких театрах. Поэтому фразы типа "абхазские и
южно-осетинские сепаратисты вместе со звиадистами ведут войну против Грузии" -это не
более чем метафоры.
Итак, постблоковые войны являются частными, частичными и локальными. Целью такой
войны является удовлетворение частных интересов этнических, региональных или
криминальных элит. Такая война захватывает лишь часть населения и ведетс на более или
менее ограниченном плацдарме.
Эти черты лишь утяжеляют ситуацию, делая постблоковые войны практически
неликвидируемыми. Классическая война - наряду со всем злом, которое она приносила -
объединяла нацию и упрочивала государственные институты. Постблоковая война разрушает
национальное единство, заменяя его множеством разнонаправленных, конкурирующих
этнических или религиозных консолидаций. Такие консолидации не приносят народу ничего,
кроме опыта ненависти. Что же касается государственных институтов, то постблоковая война
разрушает старые и практически не создает новых - ведь вряд ли можно назвать
государственным институтом диктатуру полевых командиров или систему контрабанды
оружия.
Постоянное перемешивание боевиков и мирного населения, независимость полевых
командиров друг от друга и от собственных лидеров, мародерство, грабежи, контрабанда
оружия - все это создает атмосферу демонстративного, можно сказать, принципиального
отрицания законов, норм и правил.
Блоковое противостояние создало военно-промышленные комплексы, об опасности
которых говорилось много и справедливо. Но постблоковые войны попросту разрушают
экономику. Зоны нестабильности - это самый привлекательный рынок оружия. Тем самым
постблоковые войны препятствуют конверсии военной промышленности в третьих странах.
Само понятие о войне и мире радикально изменилось. Теперь речь идет о конфликтах
внутри государств или об этнических конфликтах поверх государственных границ. Масштаб
этих конфликтов выходит за рамки "домашних проблем" или приграничных столкновений.
Нации, разрушенные внутренними войнами, все более теряют свой суверенитет. Вряд ли
Босния и Герцеговина, Грузия, Афганистан, Таджикистан, Руанда или Сомали являются
полноценными субъектами мировой политики. Тем самым мирное урегулирование по
необходимости происходит "поверх суверенитета". Те лидеры и группы, которые еще недавно
считались мятежниками в точном правовом смысле слова, теперь становятся полноправными
участниками высоких собраний и переговоров.
Локальные военные конфликты, которые уносят тысячи жизней и огромные
материальные ресурсы, мало-помалу начинают рассматриваться как некое неизбежное зло.
Возникает симбиоз войны и мира на едином национальном или региональном пространстве.
Поэтому трудно сказать, например, являются ли Грузия, Армения и Азербайджан воюющими
странами. Но при этом во много раз возрастает значение информационных войн, которые
являются неотъемлемым компонентом всех конфликтов, но, в большинстве случаев, никогда не
прекращаются. Они могут только видоизменяться и совершенствоваться при использовании
самых новейших технологий.
Ревизия суверенитета
В постблоковом мире она происходит в двух направлениях.
С одной стороны, все более популярным становится пересмотр концепции "внутренних
дел" государства. Мировое сообщество уже почти готово к тому, чтобы считать мир,
международную безопасность, региональную стабильность и права человека областью
глобального, всеобщего интереса. Наверное, это и есть переход к ответственному
постблоковому мышлению. Создание международных миротворческих сил направлено именно
к этому.
Прекрасная идея - окончательно вывести некоторые аспекты национальной политики из
области "внутренних дел" и перевести их в область всеобщего ведения. Но в настоящее время
она вряд ли реально осуществима, и вот почему. Некоторые страны и режимы весьма
болезненно относятся к общеобязательным решениям мирового сообщества. Для таких
режимов традиционные понятия о суверенитете и невмешательстве во внутренние дела -
надежный инструмент для сохранения собственной власти. В этой связи создаются
информационно подкрепляемые мифы о "всемирном заговоре" с целью покончить с той или
иной нацией, цивилизацией, религией. Но наряду с мифами раздаются и вполне резонные
обвинения в применении двойного стандарта. В самом деле, если нет универсальной
международно-правовой нормы, то неизбежно возникают конъюнктурные политические
решения, которые в конечном итоге основаны на праве сильного.
Кроме того, мировое сообщество проявляет вполне понятную нерешительность в
проведении полномасштабных военных операций по установлению мира и стабильности. Дело
не только в том, что идея глобальной ответственности еще не стала общепринятой. Военная
миротворческая операция легко и незаметно перетекает в просто военную. "Несите бремя
белых, восставьте мир войной ", - призывал Киплинг. Но западные демократии - даже если
отбросить все политические и моральные соображения - попросту не хотят жертвовать
своими гражданами ради установления мира где-то за морями. "Президент Клинтон вряд ли
решится послать американских солдат в Боснию сейчас, когда начинается предвыборная
борьба ", - писала газета "Вашингтон Пост" летом 1995 года. Рассуждение возмутительное с
точки зрения прожженных геополитиков, привыкших воевать указательным перстом на карте.
Но с обывательской точки зрения здесь все правильно. Босния? Ради чего? Если расширение
НАТО утонет в бесконечных процедурах и согласованиях, то причиной этому будет не столько
позиция руководства других стран, сколько мнение американского избирателя-обывателя, для
которого Варшава, Братислава и Киев- звук пустой. Пустой и страшноватый, отдающий
гулким стуком комьев глины о крышку гроба. Кстати, украинский обыватель точно так же
боязливо-равнодушен к заморским трагедиям и к политическим играм вокруг них.
С другой стороны, наряду с ослаблением ценности суверенитета, происходит ее усиление
в иной области. "Право народов на самоопределение", родившееся в эпоху кризиса
европейских империй, сейчас получило новый импульс. В ходе распада СССР и Югославии
антиимперский энтузиазм был усилен антикоммунистическим пафосом. В результате
этнические группы стали носителями суверенитета. Катастрофа Югославии - это прямой
результат безответственной и бездумной спешки в демонтаже маленькой коммунистической
империи.
Но ведь право народов на самоопределение - это не право в строгом юридическом
смысле, как, например, избирательное право. Его трудно сравнивать даже с такими, в общем-то,
расплывчатыми категориями, как права человека или социальные права. Это некая
международно-правовая ценность, своего рода синоним понятия "суверенитет". Оно возникает
post factum, после того, как некий народ достиг независимости. "Смотрите на нас,
аплодируйте нам - мы реализовали наше право на самоопределение! " Но до этого речь может
идти лишь о сепаратистских поползновениях.
Ясно, что государственный суверенитет и право народов на самоопределение - это две
конкурирующие концепции, и их использование всегда связано с политической конъюнктурой.
Там, где желательна дезинтеграция противостоящего государства (случай СССР и отчасти
Югославии), - признается суверенитет самоопределяющихся меньшинств. В
противоположной ситуации делается упор на суверенитет существующего государства
(например, позиция Запада в курдском вопросе). Но если явно нельзя добиться своих целей -
развязывается информационная война, которая решает те же задачи, но иными методами.
Новые агрессии
Классическая агрессия - полномасштабное нападение одного государства на другое -
практически ушла из мирового обихода. Время от времени возникающие пограничные стычки
не определяют ситуацию в области мира и безопасности. Но на смену традиционной агрессии
пришли агрессии нового типа.
По справедливому замечанию Президента Грузии Эдуарда Шеварднадзе, в наши дни мир
столкнулся с дотоле невиданным типом агрессии - с агрессией меньшинства. Этнические
группы, стремящиеся к независимости, получают не только оружие из теневых источников.
Они получают нечто более важное - поддержку мирового сообщества. Конечно, эта
поддержка не всегда бывает прямой - материальной или политической. Иногда дело
ограничивается своего рода "концептуальной поддержкой", то есть созданием благоприятной
моральной атмосферы для агрессии меньшинств, а это уже является элементом действий в
информационной сфере.
Не слишком уж теоретизируя, хотелось бы отметить следующее. Агрессия меньшинств в
узком смысле - то есть вооруженная борьба сепаратистов - развивается в более широком
контексте. Этот контекст - чрезмерный упор на права и интересы меньшинств, иногда в ущерб
правам и интересам нации в целом. Не так давно в США возникла идея дополнить конституцию
поправкой примерно следующего содержания: "Никто не может подвергаться дискриминации
или получать льготы по причине расы, этнической принадлежности, страны происхождения,
религии, пола и т.п. " Этот проект подвергся яростной критике со стороны либералов, для
которых вина перед меньшинствами превратилась в хорошо оплачиваемую профессию.
Но не может быть полностью суверенной нация, внутри которой идет бескомпромиссная
борьба этнических, религиозных и других коммунальных групп ("коммунальная группа" -
удачный термин Тэда Гурра для обозначения групп с отчетливой и прочной коллективной
идентичностью). Хрупкое равновесие в любой момент может быть нарушено - например,
несоразмерно жесткой реакцией большинства. Собственно, мы это уже наблюдаем. В
национальном аспекте это создание специфических вооруженных группировок (американские
белые "милиции", российское и украинское казачество). В интернациональном аспекте -
сербский реванш на Балканах, возможный русский реванш на постсоветском пространстве,
фундаменталистский реванш в исламском мире как реакция на десятилетия господства чуждых
народу европейски ориентированных группировок.
С особыми правами меньшинств неизбежно связаны проблемы миграции. Льготы для
беженцев по национальному принципу ведут к резким переменам на мировых рынках труда. А
суровые ограничения, которыми обычно заканчивается период широких льгот, вызывают
политическую нестабильность и в странах-донорах, и странах-реципиентах. Яркий пример -
иммиграция в США из Сальвадора (и некоторых других стран Центральной Америки). Об этом
стоит рассказать чуть подробнее. Американская бюрократическая мысль сделала невероятный
пируэт - нелегальные иммигранты получают удостоверения "нелегальных иммигрантов". Это
открывает им доступ к страховой медицине, образованию и некоторым другим весьма
скромным благам. Но льготы для "официальных нелегалов" вызвали раздражение и у
социальных служб США, и у небогатых белых налогоплательщиков. На свет появилась так
называемая "калифорнийская инициатива - 187", заталкивающая сальвадорцев в положение
совершенно бесправных нелегалов - имеющих, однако, право трудиться на грязных работах
безо всяких социальных гарантий. Лицемерие этой инициативы очевидно, она вызвала
протесты, пикеты и митинги, и она вряд ли превратится в закон. Но важно другое.
Сальвадорцы, работающие в США, посылают домой значительное - по масштабам
Сальвадора, разумеется - количество денег. Это существенно поддерживает экономику этой
маленькой страны, а может быть, даже обеспечивает ее выживание. Ограничения иммиграции,
а тем более высылка нелегалов, немедленно создадут экономическую нестабильность в
Сальвадоре, что закономерно вызовет новую волну эмиграции.
Итак, мы видим, что существуют своего рода "косвенные агрессии". Собственно говоря,
агрессия в общем смысле - это действия, пусть даже не военные, но заставляющие противника
или соседа напрягать силы, идти на чрезвычайные затраты, мобилизовать ресурсы. Противник
или сосед вынужден делать это, чтобы сохранить свою национальную, культурную
идентичность, защитить права собственных граждан. Парадокс заключается в том, что никто
этому, казалось бы, впрямую не угрожает. Угроза исходит от регионов нестабильности, от этих
"черных дыр" на политической карте мира, которые поглощают гуманитарную помощь и
миротворческие ресурсы и выбрасывают потоки беженцев.
Тем самым страна, принимающая непомерное количество иммигрантов или вынужденная
нести неподъемное бремя материальных расходов, подвергается косвенной агрессии -
исходящей не от агрессора как такового, а от резонанса внутренних конфликтов в соседней
стране (примером является Украина, в которую устремлен поток беженцев с Северного
Кавказа). Таким образом, дезинтеграционные процессы внутри той или иной нации могут
обойтись мировому сообществу ненамного дешевле, чем непосредственная агрессия.
Собственно, мировое сообщество уже почти готово воспринимать внутренние конфликты
как прямую и явную угрозу международному миру. Что же препятствует установлению
надежных систем контроля мировой стабильности? (О понятном нежелании лидеров западных
демократий ссориться со своими избирателями уже упоминалось).
Во-первых, этому мешают традиционные представления о суверенитете и о праве народов
на самоопределение, о чем говорилось ранее.
Во-вторых, поверх государственных границ возникают сложные региональные -а иногда и
трансрегиональные - системы этнокультурных и этнорелигиозных связей. Их пока
невозможно игнорировать. Это стало особенно ясно в ходе югославской войны. Иметь дело с
сербами означает иметь дело с Россией, которая вдруг вспомнила о прошловековой идее
славянско-православной солидарности. Идея эта сама по себе достаточно экзотическая, да и
братья-славяне далеко не всегда демонстрировали ответные чувства к России - распад
Восточного блока выявил это во всей неприглядной очевидности. Но, как бы то ни было,
фантом панславизма информационно взят на вооружение Россией, и с этим приходится
считаться. Более того, вооруженные акции против боснийских и краинских сербов Россия
склонна воспринимать как некий оскорбительный намек, как наплевательское отношение к
ослабшему колоссу, и уж только потом - как отвратительное избиение мирного населения.
Таким образом, в-третьих и в-главных, контролю над нестабильными регионами мешают
существенные распри между возможными контролерами, неудовлетворенные амбиции
вершителей мировых судеб. Не исключено, что драка между миротворцами в один прекрасный
миг может заслонить собою тот конфликт, ради которого они пришли в какую-нибудь
маленькую, доедаемую межплеменными войнами страну.
Чувство безопасности
Это чувство, весьма деликатная и трудноуловимая материя, в последнее время начинает
играть все большую роль как фактор, объясняющий поведение и отдельных этнических групп,
и целых наций, и даже больших расово-культурных и цивилизационных объединений. Вообще
чувство безопасности - это сильнейший мотив национального поведения. Оно обусловлено не
только прямой и явной угрозой, но, в немалой степени, общей ситуацией в регионе и в мире -
теми "косвенными агрессиями", о которых говорилось только что.
В блоковый период чувство безопасности принадлежало блоку в целом и проявлялось в
виде соответствующих внешнеполитических идеологий - "атлантической солидарности"
стран НАТО и "социалистического интернационализма" стран Варшавского пакта. (Разумеется,
это лишь общая картина - у Франции была особая позиция в НАТО, у Румынии - в
соцлагере; европейцы жаловались на американский диктат, "братские социалистические
страны" - на советский). Страны, непосредственно не включенные в эти союзы,
ориентировались либо на демократическую, либо на коммунистическую мировую систему.
Третий мир, оказавшись полем конкуренции этих двух систем, также разбивался на две более
или менее четко прорисованные части. Национальные концепции безопасности, пр
...Закладка в соц.сетях
