Жанр: Журнал
Статьи о поэзии
...ия принять не собственное
мнение, а намерение критикуемого автора или художника. Так, например, когда
живописец на своей картине собственноручно обозначил: се лев! - а между тем
всякий видит на ней дурно нарисованную собаку, причем намерение живописца
изобразить льва в осуществлении своем ограничилось лишь желтым цветом
собачьей шерсти, то всякий свидетель такой неудачи, не впадая в субъекти-
147
визм, может признать картину неудовлетворительною; ибо, независимо от
личных мнений, по существу вещей ясно, что ни желтый цвет, ни плохой рисунок
не достаточны сами по себе, чтобы собаку сделать львом. Такой способ
суждения, основанный на объективном различии между двумя млекопитающими, я
называю методом относительно научным. Применение его к русским символистам
тем легче, что они озаботились самым определенным образом выразить свое
намерение. В предисловии г. В. Брюсов объясняет, что поэзия, которой он с
товарищами служит, есть _поэзия_ намеков. Следуя нашей относительно научной
методе, посмотрим, насколько на самом деле стихотворения русских символистов
представляют поэзию намеков:
Струны ржавеют
Под мокрой рукой,
Грезы немеют
И кроются мглой.
Такою строфою начинается и повторением ее заканчивается маленькое
стихотворение г. Миропольского, открывающее наш сборник. Здесь с
преувеличенною _ясностью_ указывается на тот грустный, хотя и мало
интересный факт, что изображаемый автором гитарист страдает известным
патологическим явлением. Ни поэзии, ни намеков тут нет. Первый стих "струны
ржавеют" - содержит в себе еще другое указание, но опять-таки ясное
_указание_, а не намек,- на малограмотность г. Миропольского.
Второе стихотворение, "Я жду", почти все состоит из повторения двух
стихов: "Сердце звонкое бьется в груди" и "Милый друг, приходи, приходи!"
Что тут неясного, какие тут намеки? Скорее можно здесь заметить излишнее
стремление к ясности, ибо поэт поясняет, что сердце бьется _в груди_,- чтобы
кто-нибудь не подумал, что оно бьется в голове или в брюшной полости.
Г. Валерий Брюсов, тот самый, который в первом выпуске "русских
символистов" описывал свое предосудительное заглядывание в дамские купальни,
ныне изображает свое собственное купанье. Это, конечно, не беда; но плохо
то, что о своем купанье г. Брюсов говорит такими словами, которые ясно, без
всяких намеков, показывают не вполне нормальное настроение автора. Мы
предупреждали его, что потворство низменным страстям, хотя бы и под личиной
символима, не приведет к добру. Увы! наши предчувствия сбылись раньше
ожидания! Посудите сами:
В серебряной пыли полуночная влага
Пленяет отдыхом усталые мечты,
И в _зыбкой тишине речного саркофага_
_Великий человек_ не слышит клеветы.
Называть реку саркофагом, а себя великим человеком - есть совершенно
ясный признак (а не намек только) болезненного состояния.
Труп женщины, гниющий и зловонный,
Большая степь, чугунный небосвод...
И долгий миг, насмешкой воскрешенный,
С укорным хохотом встает.
Алмазный сон... Чертеж вверху зажженный...
И аромат, и слезы, и роса...
Покинут труп гниющий и зловонный,
И ворон выклевал глаза.
Вот в этом стихотворении, подписанном 3. Фукс (будем надеяться, что это
3. означает Захара, а не Зинаиду), можно, пожалуй, найти намек, только не
поэтический, а намек на то, что трое гласных тамбовского земского собрания
были бы, может быть, не совсем неправы в своем мнении*, если бы относили его
не к крестьянам, окончившим курс начального образования, а к некоторым
стихотворцам, именующим себя символистами. Впрочем -
In jene Spharen wag'ich nicht zu streben...**
Я думаю, что г. 3. Фукс достаточно наказал сам себя, выступив печатно с
таким произведением. Тем не менее впечатление, произведенное на меня
стихотворением этого символиста, так сильно, что у меня не хватает
необходимого спокойствия духа для относительно научного разбора прочих
символических перлов. При том на последней страничке наши символисты
объявляют о предстоящих трех новых изданиях, из коих одно озаглавлено "Les
(?) cshefs (!) d'oeuvre". Отложим свое окончательное суждение до появления
этих "cshefs d'oeuvre" {4}, а пока ради справедливости заметим, что в
рассмотренной тетрадке есть одно стихотворение, напоминающее действительную
поэзию:
__________
* См. телеграмму в "Нов. времени" от 16 декабря 1894 г., где
сообщалось, что трое гласных названного собрания отстаивали свое мнение о
необходимости сохранить телесное наказание.
** Я не сумею унестись в те сферы... (нем.) - (Гете. Фауст, I ч.
Перевод Б. Пастернака.) - Ред.
Дитя, смотри! там при конце аллеи
Ночной красавицы раскинулись кусты...
Их образ приняли весенней ночи феи...
Моей тоски не понимала ты!
Там солнца луч с восхода и до ночи
Льет чары страстные на сонные цветы...
Напрасно рвется он хоть раз взглянуть им в очи...
Моей тоски не понимаешь ты!
В вечерний час, скрываясь за горою
С тоскою жгучею обманутой мечты,
В бессилье видит он лобзанья их с луною...
Мою тоску поймешь, наверно, ты! {5}
Русские символисты.- Лето 1895 года.- Москва. 1895 (52 стр.) {6}
В предисловии к этому новому выпуску юные спортсмены, называющие себя
"русскими символистами", "сочли необходимым выяснить свое отношение" к
критике. По мнению г. Брюсова и К°, большинство их критиков были совершенно
неподготовлены к этой важной задаче, а те, которые были подготовлены,
оказались злоумышленниками. Таков именно рецензент "Вестника Европы". "В
свое время,- пишут гг. символисты,- возбудили интерес еще рецензии г. Вл. С.
В них действительно попадаются дельные замечания (напр., о подражательности
многих стихотворений г. Брюсова в 1-м вып.); но г. Вл. С. увлекся желанием
позабавить публику, что повело его к ряду острот сомнительной ценности и к
умышленному искажению смысла стихотворений. Говорим - "умышленному": г. Вл.
С., конечно, должен легко улавливать самые тонкие намеки поэта, потому что
сам писал символические стихи, как, напр., "Зачем слова"... ("Вестн. Евр."
1892, No 10)".
Почему, однако, гг. символисты так уверены, что это стихотворение -
символическое оно или нет - принадлежит автору рецензий? Ведь стихотворение
подписано: "Владимир Соловьев", а рецензии обозначены буквами Вл. С., под
которыми, может быть, скрывается Владислав Сырокомля или Власий Семенов.
Отвечать за г. Владимира Соловьева по обвинению его в напечатании
символического стихотворения в "Вестнике Европы" мне не приходится. Но по
обвинению меня в злоумышленном искажении смысла стихотворений г. Брюсова и
К° я, Власий Семенов, имею объяснить, что если бы даже я был одушевлен самою
адскою злобою, то все-таки мне было бы невозможно исказить смысл этих
стихотворений - по совершенному отсутствию
в них всякого смысла. Своим новым выпуском гг. символисты поставили
дело вне всяких сомнений. Ну, пусть кто-нибудь попробует исказить смысл
такого произведения:
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.
Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.
И прозрачные киоски
В звонко-звучной глубине
Вырастают точно блестки
При лазоревой луне,
_Всходит месяц обнаженный_
_При лазоревой луне;_
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне,
Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене {7}.
Если я замечу, что обнаженному месяцу всходить при лазоревой луне не
только неприлично, но и вовсе невозможно, так как месяц и луна суть только
два названия для одного и того же предмета, то неужели это будет "умышленным
искажением смысла"? Ну, а этот "cshef d'oeuvre":
Сердца луч из серебра волнений
Над простором инея встает,
И, дрожа, звучит хрусталь молений
И обрызган пеною плывет.
Он плывет... стенящим переливом
Лед звезды из бездны он манит...
Далека в покое горделивом
Спит звезда... звезда блестит и спит.
Или вот еще:
В воздухе повисли песен колоннады,
И кристалл созвучий как фонтан звенит.
Замерли в лазури белые громады
И в лучах тумана матовый гранит.
В мыслях пеной бьется зарево томлений,
Молнией мелькают милые черты,
К сердцу от чертогов чар и сновидений
Перегнулись аркой звонкие мосты,
Яркие гирлянды обвили фасады,
Мрамора Каррары ароматный блеск...
И звучат победно, тают серенады,
И разносит эхо вдохновенный плеск {8}.
Некоторые символисты облегчают себе труд сочинения бессмысленных стихов
довольно удачным приемом: написавши один стих, они затем переворачивают его
наизнанку - выходит другой:
Над темной равниной,
Равниною темной,
Нескромной картиной,
Картиной нескромной,
Повисли туманы,
Туманы повисли,
Как будто обманы,
Обманы без мысли,
Без мысли и связи
В рассказе бесстрастном.
В бесстрастном рассказе,
В рассказе неясном,
Где бледные краски
Развязки печальной
Печальны, как сказки
О родине дальной {9).
А вот стихотворение, в котором нет не только смысла, но и рифмы,- оно
как будто написано для иллюстрации выражения - ni rime, ni raison*:
Мертвецы, освещенные газом!
Алая лента на грешной невесте!
О! мы пойдем целоваться к окну!
Видишь, как бледны лица умерших!
Это - больница, где в трауре дети...
Это - на льду олеандры...
Это - обложка Романсов без слов...
Милая, в окна не видно луны.
Наши души - цветок у тебя в бутоньерке' {10}.
Гг. символисты укоряют меня в том, что я увлекаюсь желанием позабавить
публику; но они могут видеть, что это увлечение приводит меня только в
простому воспроизведению их собственных перлов.
Должно заметить, что одно стихотворение в этом сборнике имеет
несомненный и ясный смысл. Оно очень коротко,- всегда одна строчка:
О, закрой свои бледные ноги.
_________
* Ни рифмы, ни смысла (фр.).- Ред.
Для полной ясности следовало бы, пожалуй, прибавить: "ибо иначе
простудишься", но и без этого совет г. Брюсова, обращенный, очевидно, к
особе, страдающей малокровием, есть самое осмысленное произведение всей
символической литературы, не только русской, но и иностранной. Из образчиков
этой последней, переведенных в настоящем выпуске, заслуживает внимания
следующий шедевр знаменитого Метерлинка:
Моя душа больна весь день,
Моя душа больна прощаньем,
Моя душа в борьбе с молчаньем
Глаза мои встречают тень.
_И под кнутом воспоминанья_
Я вижу призраки охот.
Полузабытый след ведет
_Собак секретного желанья_.
Во глубь забывчивых лесов
Лиловых грез несутся своры,
И стрелы желтые - укоры -
Казнят оленей лживых снов.
Увы, увы! везде желанья,
Везде вернувшиеся сны,
_И слишком синее дыханье.._.
На сердце меркнет лик луны {11}.
Быть может, у иного строгого читателя уже давно "залаяла в сердце
собака секретного желанья",- именно того желанья, чтобы авторы и переводчики
таких стихотворений писали впредь не только "под кнутом воспоминанья", а и
"под воспоминанием кнута"... Но моя собственная критическая свора отличается
более "резвостью", чем "злобностью", и "синее дыханье" вызвало во мне только
оранжевую охоту к лиловому сочинению желтых стихов, а пестрый павлин
тщеславия побуждает меня поделиться с публикою тремя образчиками моего
гри-де-перлевого, вер-де-мерного и фель-мортного вдохновенья.
Горизонты вертикальные
В шоколадных небесах,
Как мечты полузеркальные
В лавровишневых лесах.
Призрак льдины огнедышащей
В ярком сумраке погас,
И стоит меня не слышащий
Гиацинтовый Пегас.
Мандрагоры имманентные
Зашуршали в камышах,
А шершаво-декадентные
Вирши в вянущих ушах.
Над зеленым холмом,
Над холмом зеленым,
Нам влюбленным вдвоем,
Нам вдвоем влюбленным,
Светит в полдень звезда,
Она в полдень светит,
Хоть никто никогда
Той звезды не заметит.
Но волнистый туман,
Но туман волнистый,
Из лучистых он стран,
Из страны лучистой.
Он скользнул между туч,
Над сухою волною,
Неподвижно летуч
И с двойной луною.
На небесах горят паникадила,
А снизу - тьма.
Ходила ты к нему иль не ходила?
Скажи сама!
Но не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски!
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!
И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь!
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.
Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила
В могиле - тьма.
Теперь по крайней мере г. В. Брюсов и К° имеют действительно право
обвинять меня в напечатании символических стихотворений.
Весна - лето 1895 г.
КОММЕНТАРИИ: РУССКИЕ СИМВОЛИСТЫ
Три короткие рецензии Соловьева, злые и беспощадные, свидетельствовали
одновременно о его внимании к новым явлениям в русской поэзии.
Справедливость соловьевской критики признавали сами символисты. В конце 1895
г. Брюсов песал Перцову: "Читая его пародии, я искренне восхищался; слабые
стороны символизма схвачены верно" (Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову.
М., 1927. С. 44). Блестящее остроумие Соловьева невольно вызывало у
читателей интерес к никому не известным поэтам. В 1895 г. Соловьев сообщал
Величке, что он получил "письмо от одного из братьев Перцовых такого
содержания: хотя Вы в сущности - _сапог_, но так как Вы все-таки стали
"несколько известны" после Вашей рецензии о русских символистах, то мы
просим Вас написать нам рекламу" (Письма, 1, 222).
{1} Впервые напечатана в "Вестнике Европы", 1894, No 8, с. 890-892.
Стихотворные строки, приводимые Соловьевым, принадлежат В. Я. Брюсову.
_А. Л. Миропольский_ - псевдоним Александра Александровича Ланга.
{2} Впервые напечатана в "Вестнике Европы", 1895, No 1, с. 421-424.
(3) Основным автором второго выпуска "Русских символистов" был Брюсов,
который помещал стихотворения как под своим именем, так и под псевдонимами -
В. Даров, К. Созонтов, 3. Фукс - и без подписи. Псевдоним А. Бронин
принадлежал А. Я. Коцу, Эрл. Мартов - А. Бугону, Н. Нович - Н. Н. Бахтину.
{4} Соловьев в письме к Стасюлевичу жаловался на типографскую опечатку
в "Вестнике Европы": "les cshefs d'oeuvre"; в сборнике символистов было
"schefs d'oeuvre"; правильное написание: "les chefs-d'oeuvre" (шедевр).
(Письма, 1, 124).
{5} Стихотворение напечатано за подписью Эрл. Мартов.
(6) Впервые под заглавием "Еще о символистах" напечатана в "Вестнике
Европы", 1895, No 10, с. 847-851.
{7} Стихотворение Брюсова "Тень несозданных созданий..." ("Творчество")
(1894).
{8} Оба стихотворения напечатаны за подписью Эрл. Мартов.
{9} Стихотворение без подписи. Автор - В. Хрисонопуло.
{10} Напечатано за подписью В. Даров.
{11} Перевод Валерия Брюсова.
Владимир Сергеевич Соловьев.
Первый шаг к положительной эстетике
OCR "ЛИТ" август, 2001 по изданию:
В.С. Соловьев. Литературная критика. М., "Современник", 1990.
Комментарии доктора ист. наук Н.И. Цимбаева.
Сохранено деление на страницы, номер страницы издания проставлен в
конце каждой страницы. Курсив в книге заменен на выделение двумя
_подчеркиваниями_. Ссылки на комментарии заключены в {фигурные скобки}
К числу многих литературных реакций последнего времени,- частью
вызванных противоположными крайностями, а частью ничем положительным не
вызванных,- присоединилась и реакция в пользу "чистого" искусства, или
"искусства для искусства". Она несомненно принадлежит к первому разряду - к
разряду реакций _извинительных_; противоположная крайность, которою она
вызвана, у всех в памяти {1}. Но неужели это такая неотвратимая для нас
судьба - одну неправду уравновешивать другою и подчинить наше умственное
развитие дурно и "жестокосердно" понятному закону возмездия: око за око и
зуб за зуб? Если, как обыкновенно говорят, одно заблуждение _естественно_
вызывает другое, противоположное, то подчиняться такому естественному
процессу заблуждений не совсем естественно для человека, как существа
разумного,- для него гораздо естественнее всякому заблуждению
противопоставить простую и чистую правду; это к тому же и плодотворнее.
Когда, например, писатели, объявившие Пушкина "пошляком", в
подтверждение этой мысли спрашивали: "Какую же пользу приносила и приносит
поэзия Пушкина?" - а им на это с негодованием возражали: "Пушкин - жрец
чистого искусства, прекрасной формы; поэзия не должна быть полезна, поэзия
выше пользы!" - то такие слова не отвечают ни противнику, ни правде, и в
результате оставляют только взаимное непонимание и презрение. А между тем
настоящий, справедливый ответ так прост и близок: "Нет, поэзия Пушкина,
взятая в _целом_ (ибо нужно мерить "доброю мерою"), приносила и приносит
большую пользу, потому что совершенная красота ее формы усиливает действие
того духа, который в ней воплощается, а дух этот - живой,
благой и возвышенный, как он сам свидетельствует в известных стихах:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в сей жестокий век я прославлял свободу
И милость к падшим призывал...{1}"
Такой справедливый ответ был бы уместен и убедителен даже в том случае,
если бы противник в своем увлечении под пользою разумел только пользу
материальную и требовал бы от поэзии "печных горшков"; ибо в таком случае
нетрудно было бы растолковать, что хотя добрые чувства сами по себе и
недостаточны для снабжения всех людей необходимою домашнею утварью, однако
_без_ таких чувств не могло бы быть даже речи о подобном полезном
предприятии за отсутствием внутренних к нему побуждений,- тогда возможна
была бы только непрерывная война за горшки, а никак не справедливое их
распределение на пользу общую.
Если бы сторонники "искусства для искусства" разумели под этим только,
что художественное творчество есть особая деятельность человеческого духа,
удовлетворяющая особенной потребности и имеющая собственную область, то они,
конечно, были бы правы, но тогда им нечего бы было и поднимать реакцию во
имя такой истины, против которой никто не станет серьезно спорить. Но они
идут гораздо дальше; они не ограничиваются справедливым утверждением
специфической особенности искусства или самостоятельности тех _средств_,
какими оно действует, а отрицают всякую существенную связь его с другими
человеческими деятельностями и необходимое _подчинение_ его общим жизненным
целям человечества, считая его чем-то в себе замкнутым и безусловно
самодовлеющим; вместо законной _автономии_ для художественной области они
проповедуют _эстетический сепаратизм_. Но хотя бы даже искусство было точно
так же необходимо для всего человечества, как дыхание для отдельного
человека, то ведь и дыхание существенно зависит от кровообращения, от
деятельности нервов и мускулов, и оно подчинено жизни целого; и самые
прекрасные легкие не оживят его, когда поражены другие существенные органы.
Жизнь целого не исключает, а, напротив, требует и предполагает относительную
самостоятельность частей и их функций,- но безусловно самодовлеющею никакая
частная функция в своей отдельности не бывает и быть не может.
Бесполезно для сторонников эстетического сепаратизма и следующее тонкое
различие, делаемое некоторыми. Допустим, говорят они, что в общей жизни
искусство связано
с другими деятельностями и все они вместе подчинены окончательной цели
исторического развития; но эта связь и эта цель, находясь за пределами
нашего сознания, осуществляются сами собою, помимо нас,- и следовательно, не
могут определять наше отношение к той или другой человеческой деятельности;
отсюда заключение: пускай художник будет только художником, думает только об
эстетически прекрасном, о красоте формы, пусть для него, кроме этой формы,
не существует ничего важного на свете.
Подобное рассуждение, имеющее в виду превознести искусство, на самом
деле глубоко его унижает,- оно делает его похожим на ту работу фабричного,
который всю жизнь должен выделывать только известные колесики часового
механизма, а до целого механизма ему нет никакого дела. Конечно, служение
псевдохудожественной форме гораздо _приятнее_ фабричной работы, но для
разумного сознания одной приятности мало.
И на чем же основывается это убеждение в роковой бессознательности
исторического процесса, в безусловной непознаваемости его цели? Если
требовать определенного и адекватного представления об окончательном
состоянии человечества, представления конкретного и реального, то, конечно,
оно никому не доступно,- и не столько по ограниченности ума человеческого,
сколько потому, что самое понятие _абсолютно окончательного_ состояния, как
заключения _временного_ процесса,- содержит в себе _логические_ трудности,
едва ли устранимые. Но ведь такое невозможное представление о немыслимом
предмете ни к чему и не нужно. Для сознательного участия в историческом
процессе совершенно достаточно общего понятия о его направлении, достаточно
иметь идеальное представление о той, говоря математически, _предельной_
величине, к которой несомненно и непрерывно приближаются _переменные_
величины человеческого прогресса, хотя по природе вещей никогда не могут
совпасть с нею. А об этом идеальном пределе, к которому _реально_ двигается
история, всякий, не исключая и эстетического сепаратиста, может получить
совершенно ясное понятие, если только он обратится за указаниями не к
предвзятым мнениям и дурным инстинктам, а к тем выводам из исторических
фактов, за которые ручается разум и свидетельствует совесть.
Несмотря на все колебания и зигзаги прогресса, несмотря на нынешнее
обострение милитаризма, национализма, антисемитизма, динамизма и проч., и
проч., все-таки остается несомненным, что _равнодействующая_ истории идет от
людо-
едства к человеколюбию, от бесправия к справедливости и от враждебного
разобщения частных групп к _всеобщей солидарности_. Доказывать это - значило
бы излагать сравнительный курс всеобщей истории. Но для добросовестных
пессимистов, смущаемых ретроградными явлениями настоящей эпохи, достаточно
будет напомнить, что самые эти явления ясно показывают бесповоротную силу
общего исторического движения {3}.
Вот два примера из совершенно различных областей, но приводящие к одной
и той же морали. Явился в Германии талантливый писатель {4} (к сожалению,
оказавшийся душевнобольным), который стал проповедовать, что сострадание
есть чувство низкое, недостойное уважающего себя человека; что
нравственность годится только для рабских натур; что человечества нет, а
есть господа и рабы, полубоги и полускоты, что первым все позволено, а
вторые обязаны служить орудием для первых и т. п. И что же? Эти идеи, в
которые некогда верили и которыми жили подданные египетских фараонов и царей
ассирийских,- идеи, за которые еще и теперь из последних сил бьются Беганзин
в Дагомее и Лобэнгула в земле Матэбельской {5},- они были встречены в нашей
Европе как что-то необыкновенное оригинальное и свежее и в этом качестве
повсюду имели grand succes de surprise*. He доказывает ли это, что мы успели
не только пережить, а даже забыть то, чем жили наши предки, так что их
миросозерцание получило для нас прелесть новизны? А что подобное никогда и
нигде не предусмотренное воскрешение мертвых идей вовсе не страшно для
живых,- это видно уже из одного фактического соображения: кроме двух классов
людей, упоминаемых Ницше,- гордых господ и смиренных рабов,- повсюду
развился еще третий - рабов несмиренных, т. е. переставших быть рабами,- и,
благодаря распространению книгопечатания и множеству других неизбежных и
неотвратимых зол, этот третий класс (который не ограничивается одним
tiers-etat**) так разросся, что уже почти поглотил два другие. Вернуться
добровольно к смирению и рабской покорности эти люди не имеют никакого
намерения, а принудить их некому и нечем,- по крайней мере, до пришествия
антихриста и пророка его с ложными чудесами и знамениями; да и этой
последней замаскированной реакции дагомейских идеалов хватит только
ненадолго.
Второй пример того, как реакционные явления свиде-
__________
* Неожиданный большой успех (фр.).- Ред.
** Третье сословие (фр.).- Ред.
тельствуют об истинном прогрессе,- это характер нынешнего милитаризма:
при таких огромных вооружениях и при таком чрезвычайном обострении
национального соперничества и вражды - такая небывалая нерешительность
начать войну! Всякий невольно чувствует и понимает, что при нынешней
всесторонней _связности_ между различными частями человечества невозможно
будет локализовать вооруженного столкновения и что небывалая громадность сил
по численности войск и смертоносности вооружений представит войну во всем
ее, еще никогда прежде не виданном, ужасе и сделает нравственно и
материально невозможным ее повторение. Значит, одно из двух: или, несмотря
на весь милитаризм, война все-таки не начнется, или же если начнется, то
будет _последнею_. Милитаризм съест войну. Вооруженные политические усобицы
между нациями неизбежно прекратятся, как прекратились постоянные усобицы их
между отдельными внутри стран областями и городами.
Местная история показывает, как здесь или там тяжелыми, запутанными и
нередко кривыми путями собиралась земля вокруг народных во
...Закладка в соц.сетях
