Жанр: Журнал
Статьи о поэзии
...иями, пользоваться ими для своих целей. Но ни
теоретический принцип, ни практическая польза такого изучения не составляют
еще достаточного основания, чтобы видеть здесь всю истину о природе; это, в
сущности, было бы так же ________________ * Об отношении жизни к
материальной организации тела - см. превосходные рассуждения Клода Вернара в
его "Общей физиологии" {5}.
108
странно, как если бы кто-нибудь стал утверждать, что для полного и
окончательного познания человека нужно только вскрыть и препарировать его
труп.
Против нашего заключения об одушевленности человеческого тела к
одушевленности тела всемирного нельзя приводить то соображение, что живого
человека мы действительно видим как замкнутое целое в некотором ощутительном
единстве,- природу же воспринимаем всегда лишь по частям. Ясно, что это
различие зависит не от существа дела, а от причины совершенно условной - от
относительных размеров того и другого предмета. Для микроскопических глаз
мухи вовсе не существует целое гармоническое очертание человека или
человеческого лица с его выражением, да и для нашего собственного глаза
самое прекрасное и одушевленное лицо превратилось бы при микроскопическом
исследовании в бесформенную массу грубых тканей и клеток, механически
нагроможденных безо всякой законченности и единства. Однако, когда я смотрю
на это лицо, как на живое, узнаю в его очертаниях и изменениях следы
внутреннего опыта и выражение мыслей, чувств и желаний, вижу через него душу
и судьбу этого человека, то я, конечно, вижу несравненно _больше_, чем видит
в нем самая наблюдательная муха, и узнаю о нем более полную истину, чем ту,
которую мог бы узнать при помощи микроскопа. Никак не те волокна и клетки, а
именно большее, содержательное и единое, что я вижу живым взглядом,- оно-то
и есть _истина_ или подлинный _смысл_ этого человеческого существа, а то все
- только материал, в котором воплощается, посредством которого выражается
эта истина или этот смысл.
Как телесная видимость человека, сверх анатомических и физиологических
фактов, говорит нам еще своими знаками о его внутренней жизни или душе, так
точно и явления всей природы, каков бы ни был их _механический состав_,
говорят нам в своей живой действительности о жизни и душе великого мира. Ни
логика, ни сама естественная наука, не позволяют нам рассуждать иначе и
противопоставлять человека миру как живое мертвому. Для взгляда
исключительно аналитического - ив самом человеке нет живого и целого
существа, а только механическая совокупность материальных частиц; для
взгляда же, направленного на полную истину, а не на одну только ее сторону,
есть жизнь и во внешней природе. Последовательная мысль должна выбирать
между двумя положениями: или ни в чем, даже в человеке, даже в нас самих,
нет одушевленной жизни, или - она есть во всей природе, различаясь только по
степеням и формам. Ибо нет никакой возможности, оставаясь на научной почве,
_отделить_ человека в этом отношении от остального мира. Своею телесною
организацией, которою обусловлено развитие его внутренней жизни, человек
принадлежит к животному царству, а животных никак нельзя выделить из прочей
природы и признать их исключительными носителями жизни. На самом деле
животное царство неразрывно связано с растительным, имея с ним первоначально
одну общую основу органического бытия, до сих пор еще представляемую такими
организмами, которых нельзя отнести ни к животным, ни к растениям. А целый
органический мир, при всем своем формальном _отличии_, _нераздельно_ связан,
однако, и по составу, и по происхождению, с миром неорганическим. Утверждать
безусловную грань между этими двумя мирами так же, в сущности,
неосновательно и противно духу науки, как если бы мы признали безусловную
разнородность между твердым скелетом и мягкими тканями человеческого тела.
Нет во всей вселенной такой пограничной черты, которая делила бы ее на
совершенно особенные, не связанные между собою области бытия; повсюду
существуют переходные, промежуточные формы, или остатки таких форм, и весь
видимый мир не есть собрание деланных вещей, а продолжающееся развитие или
рост единого живого существа.
III
Глубокое и сознательное убеждение в действительной, а не воображаемой
только одушевленности природы избавляло нашего поэта от того раздвоения
между мыслью и чувством, которым с прошлого века и до последнего времени
страдает большинство художников и поэтов. Простодушно принимая механическое
мировоззрение за всенаучное и единственно научное, а потому несомненное,
веря ему на слово, эти служители красоты _не верят в свое дело_. Как
художники, они передают нам жизнь и душу природы, но при этом в уме своем
убеждены, что она безжизненна и бездушна, что их чувство и вдохновение их
обманывают,- что красота есть субъективная иллюзия. А на самом деле иллюзия
только в том, что отражение ходячих мнений на поверхности их сознания
принимается ими за нечто более достоверное, чем та истина, которая
открывается в глубине их собственного поэтического чувства.
Понятно, что при таком неверии самих поэтов в свое дело простые
смертные приучаются смотреть на поэзию (и на художественную красоту вообще)
как на праздный
вымысел, и про всякую идею, возвышающуюся над житейскою плоскостью, говорят:
"Это только поэзия!" - разумея: "Это вздор и пустяки!" И кто же, в самом
деле, станет придавать серьезное значение тому божеству, в котором сами
жрецы видят только приятный вымысел?
Поэты, не верущие в поэзию, у которых ум противоречит вдохновению и
которые думают, что истина есть только одна механика,- такие поэты или
должны быть неискренни, или же, отдаваясь поэтическому чувству, должны
воздерживаться от всякой мысли, что не всегда возможно и не всегда полезно;
когда же они начинают рассуждать, у них выходит отвлеченная и мертвая
дидактика, вовсе не нуждающаяся в "языке богов". Тютчев был избавлен от
такого печального положения. Его ум был вполне согласен с вдохновением,
поэзия его была полна сознанной мысли, а его мысли находили себе только
поэтическое, т. е. одушевленное и законченное, выражение.
Дело поэзии, как и искусства вообще,- не в том, чтобы "украшать
действительность приятными вымыслами живого воображения", как говорилось в
-старинных этикетах, а в том, чтобы воплощать в _ощутительных_ образах тот
самый высший _смысл_ жизни, которому философ дает определение в разумных
понятиях, который проповедуется моралистом и осуществляется историческим
деятелем, как идея добра. Художественному чувству непосредственно
открывается в форме ощутительной красоты то же совершенное содержание бытия,
которое философией добывается как истины мышления, а в нравственной
деятельности дает о себе знать как безусловное требование совести и долга.
Это только различные стороны или сферы проявления одного и того же; между
ними нельзя провести разделения, и еще менее могут они противоречить друг
другу. Если вселенная имеет смысл, то двух противоречащих друг другу истин -
поэтической и научной так же не может быть, как и двух исключающих друг
друга "высших благ" или целей существования. Следовательно, прав был наш
поэт, когда прекрасное он сознательно принимал и утверждал не как вымысел, а
как предметную истину, и, чувствуя жизнь природы и душу мира, был убежден в
действительности того, что чувствовал.
IV
Убеждение в истинности поэтического воззрения на природу и вытекающая
отсюда цельность творчества, гармония между мыслью и чувством, вдохновением
и сознанием со111
ставляет преимущество Тютчева даже перед таким значительным
поэтом-мыслителем, как Шиллер; но, разумеется, это не есть _исключительное_
преимущество нашего поэта или специфическая особенность его поэзии. И в
новой литературе не все поэты так доверчиво, как Шиллер, приняли
механическое мировоззрение, так легко усвоили дуализм Картезия или
субъективизм Канта. Многие продолжали и продолжают сознательно верить в
действительность жизни и красоты, не видя в этом никакого противоречия с
маятником Галилея или законом тяготения Ньютона. Между великими европейскими
именами достаточно назвать Шелли в Англии и особенно Гете в Германии. Гете,
который был не только поэт и мыслитель, но и великий естествоиспытатель,
положивший начало двум интереснейшим наукам - сравнительной анатомии
животных и морфологии растений,- лучше, чем кто-либо другой, мог видеть всю
недостаточность исключительно механического объяснения вселенной, и в целом
ряде великолепных стихотворений, под заглавием "Gott und Welt" {6}, он
прославляет душу мира и жизнь природы.
Конечно, Тютчев не рисовал таких грандиозных картин мировой жизни в
целом ходе ее развития, какую мы находим у Гете, например, в стихотворении:
"Vertheilet euch durch alle Regionen..." {7}. Но и сам Гете не захватывал,
быть может, так глубоко, как наш поэт, _темный корень_ мирового бытия, не
чувствовал так сильно и не сознавал так ясно ту _таинственную основу всякой
жизни_,- природной и человеческой,- основу, на которойзиждется и смысл
космического процесса, и судьба человеческой души, и вся история
человечества. Здесь Тютчев действительно является вполне своеобразным и если
не единственным, то, наверное, самым сильным во всей поэтической литературе.
В этом пункте - ключ ко всей его поэзии, источник ее содержательности и
оригинальной прелести.
"Олимпиец" Гете обнимал своим орлиным взглядом величие и красоту живой
вселенной. Он знал, конечно, что этот светлый, дневной мир не есть
первоначальное, что под ним скрыто совсем другое и страшное, но он не хотел
останавливаться на этой мысли, чтобы не смущать своего олимпийского
спокойствия. Но при таком одностороннем взгляде смысл вселенной не может
быть раскрыт во всей своей глубине и полноте. Наш поэт одинаково чуток к
обеим сторонам действительности; он никогда не забывает, что весь этот
светлый, дневной облик живой природы, который он так умеет чувствовать и
изображать, есть пока лишь "злато112
тканый покров", расцвеченная и позолоченная вершина, а не основа мироздания:
На мир таинственный духов,
Над этой бездной безымянной
Покров наброшен златотканый
Высокой волею богов.
День - сей блистательный покров -
День - земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье.
Друг человеков и богов!
Но меркнет день, настала ночь,-
Пришла - и с мира рокового
Ткань благодатную покрова,
Собрав, отбрасывает прочь.
И _бездна_ нам обнажена,
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами:
Вот отчего нам ночь страшна {8}.
"День" и "ночь", конечно, только видимые символы двух сторон вселенной,
которые могут быть обозначены и без метафор. Хотя поэт называет здесь темную
основу мироздания "бездной _безымянной_", но ему сказалось и собственное ее
имя, когда он прислушивался к напевам ночной бури:
О чем ты воешь, ветр ночной,
О чем так сетуешь безумно?
Что значит странный голос твой,
То глухо-жалобный, то шумный?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке,
И роешь и взрываешь в нем
Порой неистовые звуки.
О, _страшных_ песен сих не пой
Про _древний хаос_, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется он груди
И с _беспредельным_ жаждет слиться.
О, бурь уснувших не буди:
Под ними хаос шевелится!.. {9}
V
_Хаос_, т. е. отрицательная беспредельность, зияющая бездна всякого
безумия и безобразия, демонические порывы, восстающие против всего
положительного и должного - вот глубочайшая сущность мировой души и основа
всего мироздания. Космический процесс вводит эту хаотическую стихию в
пределы всеобщего строя, подчиняет ее разумным
законам, постепенно воплощая в ней идеальное содержание бытия, давая этой
дикой жизни смысл и красоту. Но и введенный в пределы всемирного строя, хаос
дает о себе знать мятежными движениями и порывами. Это присутствие
хаотического, иррационального начала в глубине бытия сообщает различным
явлениям природы ту свободу и силу, без которых не было бы и самой жизни и
красоты. Жизнь и красота в природе - это борьба и торжество света над тьмою,
но этим необходимо предполагается, что тьма есть действительная сила. И для
красоты вовсе не нужно, чтобы темная сила была уничтожена в торжестве
мировой гармонии: достаточно, чтобы светлое начало овладело ею, подчинило ее
себе, до известной степени воплотилось в ней, ограничивая, но не упраздняя
ее свободу и противоборство. Так безбрежное море в своем бурном волнении
_прекрасно_*, как проявление и образ мятежной жизни, гигантского порыва
стихийных сил, введенных, однако, в незыблемые пределы, не могущих
расторгнуть общей связи мироздания и нарушить его строя, а только
наполняющих его движением, блеском и громом:
Как хорошо ты, о, море ночное,
Здесь лучезарно, там сизо-черно!
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит и дышит и блещет оно.
На бесконечном, на вольном просторе
Блеск и движение, грохот и гром...
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо ты в безлюдьи ночном!
Зыбь ты великая, зыбь ты морская!
Чей это праздник так празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткие звезды глядят с высоты {10}.
Хаос, т. е. само безобразие, есть необходимый фон всякой земной
красоты, и эстетическое значение таких явлений, как бурное море или ночная
гроза, зависит именно от того, что "под ними хаос шевелится". В изображении
всех этих явлений природы, где яснее чувствуется ее темная основа, Тютчев не
имеет себе равных.
Не остывшая от зною,
Ночь июльская блистала,
И над тусклою землею
Небо полное грозою
От зарниц все трепетало.
Словно тяжкие ресницы,
________________ * По Канту, оно не прекрасно, а возвышенно (erhaben), но
это одна из тех ненужных distinctiones more scholasticorum (Схоластических
различий (лат.).- Ред.), к каким великий философ имел чрезмерную слабость.
Разверзалися порою.
И сквозь беглые зарницы
Чьи-то грозные зеницы
Загорались над землею {11}.
Этот поразительный образ гениально заканчивается поэтом в другом
стихотворении:
Одни зарницы огневые,
Воспламеняясь чередой,
Как _демоны глухонемые,
Ведут беседу меж собой_,
Как по условленному знаку
Вдруг неба вспыхнет полоса,
И быстро выступят из мраку
Поля и дальние леса.
И вот опять все потемнело,
Все стихло в чуткой темноте,
Как бы _таинственное дело_
Решалось там на высоте... {12}
VI
Частные явления суть знаки общей сущности. Поэт умеет читать эти знаки
и понимать их смысл. "Таинственное дело", заговор "глухонемых демонов" - вот
начало и основа всей мировой истории. Положительное, светлое начало космоса
сдерживает эту темную бездну и постепенно преодолевает ее. В последнем,
высшем произведении мирового процесса - человеке - внешний свет природы
становится внутренним светом сознания и разума,- идеальное начало вступает
здесь в новое, более глубокое и тесное сочетание с земною душою; но
соответственно этому глубже раскрывается в душе человека и противоположное
демоническое начало хаоса. Ту темную основу мироздания, которую он чувствует
и видит во внешней природе под "златотканым покровом" космоса, он находит и
в своем собственном сознании,-
И в чуждом, неразгаданном, ночном
Он узнает _наследье роковое_ {13}.
Главное проявление душевной жизни человека, открывающее ее смысл, есть любовь, и тут опять наш поэт сильнее и яснее других отмечает ту самую демоническую и хаотическую основу, к которой он был чуток в явлениях внешней природы. Этому вовсе не противоречит прозрачный
одухотворенный характер тютчевской поэзии. Напротив, чем светлее и духовнее
поэтическое создание, тем глубже и полнее, значит, было прочувствовано и
пережито то темное, не-духовное, что требует просветления и одухотворения.
Жизнь души, сосредоточенная в любви, есть по основе своей злая жизнь,
смущающая мир прекрасной природы:
Что это, друг? Иль злая жизнь не даром,-
Та жизнь - увы! - что в нас тогда текла,
Та злая жизнь с ее мятежным жаром
Через порог заветный перешла? {14}
Эта злая и горькая жизнь любви убивает и губит:
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей {15}.
И это не есть случайность, а роковая необходимость земной любви, ее
_предопределение_:
Любовь, любовь,- гласит преданье,-
Союз души с душой родной,
Их съединенье, сочетанье,
И роковое их слиянье,
И поединок роковй. (Опечатка в тексте книги - "ЛИТ")
И чем одно из них нежнее
В борьбе неравной двух сердец,
Тем неизбежней и вернее,
Любя, страдая, грустно млея,
Оно изноет наконец {16}.
VII
"Злая жизнь", превращающая саму любовь в роковую борьбу, должна
кончиться смертью. Но в чем же тогда смысл существования? Смысл природы был
в создании разумного существа - человека. Но разум в природном человеке
оказывается лишь формальным преимуществом; он не в силах овладеть самою
жизнью, сделать ее разумною и бессмертною; на зло разуму и на гибель
человека поднимается в нем демоническое и хаотическое безумие. Как в мировом
процессе природы темное начало хаоса преодолевалось внешним образом, чтобы
произвести светлое мироздание, увенчанное явлением человеческого разума,-
так теперь
та же самая темная основа, открывшаяся в новой, высшей ступени в жизни и
сознании человека, должна быть побеждена внутренним образом, в самом
человечестве и при его собственном содействии. Достойная и вечная жизнь,
которая требуется, но не дается разумом, должна быть добыта духовным
подвигом. Носитель мирового смысла не может иметь свой смысл _вне себя_.
Если я, как человек, могу понимать откровение абсолютного совершенства и
сознательно стремиться к нему, то зачем же мне переставать быть человеком,
чтобы достигнуть этого совершенства? Если мое сознание, как форма, может
вместить бесконечное, то зачем же мне искать другой формы? Очевидно, я
должен быть не сверхчеловеком, а только совершенным человеком, т. е.
соответствующим в действительности идеалу человечности.
Смысл человека есть он сам, но только не как раб и орудие злой жизни, а
как ее победитель и владыка. Если загадка мирового сфинкса разрешена
явлением природного человека, то загадка нового сфинкса - души и любви
человеческой - разрешается явлением духовного человека, действительного и
вечного царя мироздания, покорителя греха и смерти. И как первое явление
разумного сознания произошло в природе _из_ природы, но _не oт_ природы, а
от того разума, который изначала устроял саму природу для этого явления и
целесообразно направлял естественный ход всемирного процесса,- подобным
образом и первое явление совершенной духовной жизни произошло в человечестве
и _из_ человечества, но _не от_ человечества, а от Того, Кто изначала вложил
в Свой образ и подобие зародыш высшего совершенства и как Грядущий
приготовлял чрез всю историю необходимые условия своего действительного
воплощения.
Примкнуть к "Вождю на пути совершенства", заменить роковое и
убийственное наследие древнего хаоса духовным и животворным наследием нового
человека, или Сына человеческого,- первенца из мертвых,- вот единственный
исход из "злой жизни" с ее коренным раздвоением и противоречием,- исход,
которого не могла миновать вещая душа поэта:
О, вещая душа моя,
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Так, ты жилище двух миров,
Твой день - болезненный и страстный,
Твой сон - пророчески-неясный,
Как откровение духов...
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые,-
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть...{17}
VIII
"Роковое наследие" темных сил в нашей душе не есть что-нибудь личное,
оно одинаково принадлежит всему человечеству,- таково же и духовное наследие
Христово: оно явилось не для одиночного утешения отдельного человека, а для
спасения всего человечества. Но что такое это человечество, в чем оно
реально воплощается, где его действительное единство? На это у Тютчева был
определенный ответ, который я здесь только укажу, не оспаривая и не
подтверждая его.
Как во всей природе наш поэт признавал живую душу, которою держится
единство и целость мира, подобным же образом он признавал и живую душу
человечества и видел ее - в России. Как, по словам одного учителя церкви
{18}, душа человеческая _по природе_ христианка, так Тютчев считал Россию по
природе христианским царством. Так как смысл истории в христианстве, то
Россия, как страна по преимуществу христианская, призвана внутренне обновить
и внешним образом объединить все человечество.
Для Тютчева Россия была не столько предметом любви, сколько веры - "в
Россию можно только верить". Личные чувства его к родине были очень сложны и
многоцветны. Было в них даже некоторое отчуждение, с другой стороны -
благоговение к религиозному характеру народа: "всю тебя, земля родная,- в
рабском виде Царь Небесный - исходил благословляя",- бывали в них, наконец,
минутные увлечения самым обыкновенным шовинизмом {19}.
Тютчев не любил Россию тою любовью, которую Лермонтов называл почему-то
"странною". К русской природе он скорее чувствовал антипатию. "Север
роковой" был для него "сновиденьем безобразным"; родные места он прямо
называет _немилыми_:
Итак, опять увиделся я с вами,
Места немилые, хоть и родные,
Где мыслил я и чувствовал впервые.
Ах, нет! не здесь, не этот край безлюдный
Был для души моей родимым краем,-
Не здесь расцвел, не здесь был величаем
Великий праздник молодости чудной!
Ах, и не в эту землю я сложил
То, чем я жил и чем я дорожил... {20}
Значит, его вера в Россию не основывалась на непосредственном
органическом чувстве, а была делом сознательно выработанного убеждения.
Первое, еще неопределенное, но зато высокопоэтическое выражение этой веры он
дал еще в молодости - в прекрасном стихотворении "На взятие Варшавы" {21}. В
своей борьбе с братским народом Россия руководилась не зверскими
инстинктами, а только необходимостью "державы целость соблюсти", для того,
чтобы -
Славян родные поколенья
Под знамя русское собрать
И весть на подвиг просвещенья
Единомыеленную рать.
И это высшее сознанье
Вело наш доблестный народ
Путей небесных оправданье
Он смело на себя берет.
Он чует над своей главою
Звезду в незримой высоте
И неуклонно за звездою
Идет к таинственной мечте.
Эта вера в высокое призвание России возвышает самого поэта над мелкими
и злобными чувствами национального соперничества и грубого торжества
победителей. Необычною у патриотических певцов гуманностью дышат
заключительные стихи, обращенные к Польше:
Ты ж, братскою стрелой пронзенный,
Судеб свершая приговор,
Ты пал, орел одноплеменный,
На очистительный костер.
Верь слову русского народа:
Твой пепл мы свято сбережем,
И наша общая свобода
Как феникс возродится в нем.
Позднее вера Тютчева в Россию высказывалась в пророчествах более
определенных. Сущность их в том, что Россия сделается всемирною христианскою
монархией,-
...и не пройдет вовек,
Как то провидел Дух и Даниил предрек {22}.
Одно время условием этого великого события он считал соединение
Восточной церкви с Западною чрез соглашение царя с папой, но потом отказался
от этой мысли, находя,
что папство несовместимо со свободой совести, т. е. с самою существенною
принадлежностью христианства.
Отказавшись от надежды мирного соединения с Западом, наш поэт продолжал
предсказывать превращение России во всемирную монархию, простирающуюся по
крайней мере до Нила и до Ганга, с Царьградом, как столицей. Но эта монархия
не будет, по мысли Тютчева, подобием звериного царства Навуходоносорова,- ее
единство не будет держаться насилием. По поводу известного изречения
Бисмарка Тютчев противопоставляет друг другу _два единства_:
"Единство,- возвестил оракул наших дней,-
Быть может спаяно железом и лишь кровью";
Но мы попробуем спаять его любовью,-
А там увидим, что прочней...{23}
Великое призвание России предписывает ей держаться единс
Закладка в соц.сетях
