Жанр: Журнал
Время собирать камни (Очерки)
...потому
что они сажались как придорожные, а дорога давно ликвидирована, но ведь вреда
никакого. И почему это не пришла мысль подсадить новые деревья, упорядочить
аллею, а пришла мысль - спилить к чертям?
...Постояли около дома, где несколько раз останавливался Тургенев. Хороший,
крепкий еще дом с мезонином. В доме живут люди, несколько семей, но есть на доме
памятная доска. Улица тихая, почти деревенская. Имени пионера Никиты Сенина.
Надо ли рассказывать, как мы ездили утром на огромный и совершенно пустой
козельский базар, где надеялись купить что-нибудь к завтраку, например зелени и
сметаны; о современном бетонно-стеклянном, как бы очень оригинальном, а на самом
деле серийном (наверняка есть такие же в других Козельсках) Доме культуры с
длинношеим и длинноногим фламинго перед ним; о гостинице, довольно уютной и
тихой, где мы жили; о нескольких уцелевших купеческих домах, показанных нам
Василием Николаевичем.
Иногда, когда мы ходили по улицам, он говорил жене, Валентине Михайловне, чтонибудь
вроде: "Если умру, помни, в этом доме печка со старинными изразцами..."
...Теперь по порядку шли Березичи. Это в нескольких километрах от Козельска,
заливными лугами, а потом подняться на холм в старый тенистый парк.
Именье принадлежало когда-то дяде Пушкина Василию Львовичу. Кажется, было так,
что по разделу наследства Михайловское досталось Сергею Львовичу, а Березичи
Василию Львовичу. Могло бы случиться наоборот. Но к 1877 году Березичами владел
уже Дмитрий Алексеевич Оболенский, потомок декабриста.
Узнав, что в Оптину (1877 год) едет Лев Николаевич Толстой, Оболенский выслал в
Калугу к поезду лошадей и таким образом как бы заранее ангажировал великого
гостя. Правда, первую ночь с дороги Лев Николаевич ночевал все-таки в Оптиной,
но на другой день точно был гостем старого князя. В Березичах в прекрасном
дворце Толстой слушал игру Николая Рубинштейна, а сам прочитал несколько
отрывков из "Анны Карениной", из романа, который он в то время писал.
Софья Андреевна записала в дневнике (со слов Льва Николаевича?): "У Оболенского
было очень весело: добрая жена, много молодежи, радушие хозяина и прелестная
игра на рояле Николая Рубинштейна - все это доставило большое удовольствие Льву
Николаевичу".
О том, какое он сам доставил всем удовольствие, читая "Анну Каренину", гадать не
будем.
И вот и мы тоже ходим по этому именью, по этому парку.
Судьба у подобных имений складывалась чаще всего (если они уцелели) по следующей
схеме. Пока именье (дворец и службы) оставалось в хорошем состоянии, в нем
располагался дом отдыха или санаторий. Постепенно строение (а также пруды и
парк) теряли первоначальную ухоженность, начинали выглядеть подзапущенными, не
соответствующими своим видом дому отдыха или санаторию. Тогда их передавали
местному совхозу или МТС. Это не улучшало ни внешнего вида, ни общего состояния
архитектурного комплекса. МТС, как известно, были ликвидированы. В именье
обосновывались ремонтные мастерские или какие-нибудь школы трактористов,
сельскохозяйственные училища, специальные школы-интернаты. Не единично. У нас в
соседнем селе, в Черкутине, в бывшем барском доме (Салтыковых) - такая школа,
здесь, в Березичах, по совпадению, тоже оказалась такая школа. Ее разместили
после того как именье побывало и в ранге санатория, и в ранге совхозной усадьбы.
Все по схеме.
Директор школы как раз и вышел нам навстречу, едва мы ступили под широкую сень
парка, вернее сказать, тех деревьев, которые некогда были парком, а теперь
просто росли, не образовывая уже ни аллей, ни полян, ни живописных групп.
Школа размещалась сначала в самом дворце, но несколько лет назад случился пожар.
Его потушили, но все же временно ни жить, ни заниматься во дворце стало нельзя.
Тем временем окрестные жители начали пользоваться тут чем можно. Сейчас от
дворца осталась одна только коробка без крыши, без полов. Все это случилось в
последние несколько лет. Володя Десятников в свой прошлый приезд видел дворец
целым и невредимым.
Для школы-интерната построили новое здание - длинный одноэтажный дом из серого
силикатного кирпича.
- Ну, и как вы думаете, что теперь делать с бывшим дворцом? - спросили мы
директора школы.
С металлическим эзучанием голоса и как бы уже привыкнув отстаивать свое мнение,
директор изрек:
- Сносить, и только сносить. Чтобы и следа не осталось.
Директора можно понять: постоянная угроза происшествия. Снести остатки дворца -
и будет спокойнее жить. Действительно, когда-то находившийся на чердаке, а
теперь просто висящий в воздухе и неизвестно на чем держащийся, торчит над
скелетом дворца огромный многотонный железный бак для воды. Конечно, если он
рухнет (а он непременно рухнет) и если под ним окажутся дети... Так что же, некому
его заблаговременно снять? Некому в целом районе? В целой области?
А между тем основное все еще цело, крепко, устойчиво и даже красиво: фундамент,
стены, проемы окон, этажные перекрытия. Приложить руки, вложить определенные
средства - и будет опять прекрасный дворец. Дешевле же, чем построить такой же
новый. Да и кто сейчас построит такой новый дворец. И разве хуже было бы нашей
земле, если бы на ней стоял такой дворец...
Мы обошли вокруг обширную коробку дворца. Не слышно звуков рояля, не слышно
отрывков из бессмертного романа. Кое-где грудами лежала зеленая обливная
черепица - остатки кровли. Кусты сирени, бузины и шиповника, беспорядочно
разрастаясь со всех сторон, штурмовали заброшенные руины. Бельведер, отделявший
некогда дворец со стороны фасада от остального парка, утрачен, кирпич крошится
от времени и дождей. От каменных лестниц, ведущих в парк, не осталось и следа.
Мы вышли на край парка, на край холма, и перед нами раскинулась внизу
обширнейшая долина с рекой и озером, с дальними деревеньками за этой долиной, на
других холмах. Каким прекрасным было и могло бы быть это место!
Прощаясь с нами, директор школы, желая заполучить нас в потенциальные союзники
по сносу дворца, говорил:
- Мои ребята, они вполне хорошие ребята. Они только самую малость... того совсем
чуть-чуть...
- Да дай им бог здоровья, ребятам! Но почему в зависимость от них надо ставить
судьбу дворца и целого места, судьбу драгоценного создания рук человеческих,
историческую и культурную ценность, которая существовала за столетия до них и до
всех нас?
...Сама Оптина пустынь тоже прошла по этой схеме. Началось все домом отдыха, потом
был совхоз, а теперь СПТУ, в расшифровке (если не напутаю) сельское
производственно-техническое училище. Между этими точками были еще какие-то
стадии, но какие - никто в точности рассказать не мог. Как-то вылетело у всех из
памяти. А ведь именно при прохождении через эти безымянные стадии комплекс
монастыря утратил весь свой архитектурный облик[22.Блок А. Без божества, без
вдохновенья. Статья 1921 года.].
Борис Петрович и Тамара Петровна Розановы - мои друзья - жили около Оптиной в
начале тридцатых годов. Каждый рассказывает о своем. Борис Петрович ходил в
Березичи играть в бильярд. Он был тогда молодым человеком, парнем. В Жиздре
ловили стерлядь и огромных жирных лещей. Рыбу били острогой, и был еще способ
ловли, оставшийся от монахов. Называлось ловить "на сежу". Очень сложный способ
с перегораживанием реки еловым лапником, но рассказано мне в подробности.
Тамара Петровна говорит, что все тогда в Оптиной было еще цело (то есть здания),
только во всех помещениях дома отдыха сильно пахло ладаном. Никак не могли этот
запах выветрить. И могилы все около собора были целы. Внутри помещений и в
церквах ничего монастырского не оставалось. Было повыброшено. Кое-что разобрано
окрестными жителями. Некто Захаров, принимавший участие в изъятии монастырского
имущества, навешал у себя дома ковров. А это оказались не ковры, а попоны с
монастырской конюшни. Курьез. Сразу после ликвидации монастыря прямо на папертях
собора был устроен аукцион по распродаже имущества: мебели, посуды, одежды...
Пафнутьев колодец, считавшийся святым и целебным, а на деле бывший глубинным
сернистым источником, забили цементом, потому что к нему продолжалось
паломничество за водой. Но родник пробился в новом месте и нашел себе выход на
самом берегу Жиздры в нескольких метрах от воды, в маленьком овражке в густых
кустах...
Этот колодец и этот родник и было первое, что мы увидели в бывшей Оптиной, еще
не дойдя до монастырской стены. Колодец представляет сейчас из себя открытый
небу квадратный сруб площадью метров шестнадцать, наполненный желтоватой,
стоячей, мертвой, я бы сказал, водой с плавающим на ней неподвижно мелким
мусором. Значит, эта вода насочилась и накопилась поверх цементного кляпа.
Хорошо видно, что некогда излишки воды постоянно вытекали из сруба ручьем в
сторону реки. На пути ручейка были устроены углубления, где вода накапливалась и
где можно было умыться, а при желании окунуться. Над срубом была раньше часовня.
Постояв над срубом с мертвой водой, мы прошли к живому роднику, пробившему толщу
земли в новом месте. Вода под ивовым кустом бурлила, вздымалась бугром, крутя в
светлых струях песок какого-то неестественного серого цвета. Мы попробовали
воду, но она настолько богата разными минеральными солями, что ее можно вот
именно только попробовать, а не пить.
У обширных и все еще светлых бывших монастырских прудов сидела на зеленом
бережку пожилая женщина в белом платочке. Мои товарищи - Володя Десятников и
Василий Николаевич - пошли вперед, к монастырской стене, а я задержался около
женщины и разговорился с ней. Оказалось, что она помнит монастырь до его
ликвидации и видела, как его закрывали...
- Интересно? - спросил у меня Володя, когда я их догнал и присоединился к ним.
- Захватывающе. Вернусь в Москву, обязательно пошлю проект, чтобы молоко нам за
вредность... хотя бы по четвертинке. А пока дай мне таблеточку валидола.
...Как сказать одним словом про то, что представляет из себя сейчас Оптина пу
стынь? Слово такое есть - обломки. Остатки красной кирпичной стены как бы
размыты сверху, как бы обтаяли. Точно так же размыты и обтаяли монастырские
башни. Про главы Введенского собора, что он "обтаял" сверху, сказать нельзя, это
было бы слишком слабо. Он обезглавлен и торчит в небо бескупольными барабанами.
Точно так же обезглавлена Казанская церковь к югу от собора. Владимирская
церковь (больничная) исчезла совсем. Растаяла. От церкви Марии Египетской
остался бесформенный остов, обрастающий кустами неприхотливой бузины.
Совпало, что в этот день приехали в Оптину на экскурсию москвичи. Автобус.
Основные экскурсанты из какого-то НИИ и несколько девушек из Госбанка. Москвичей
водила по территории монастыря экскурсовод Козельского музея - жена Василия
Николаевича Валентина Михайловна, в то время как сам Василий Николаевич ходил с
нами. Но около могил, то есть около Введенского собора, мы все сошлись.
Можно ли вообразить, как выглядело это место до разоренья? Можно, потому что
приходилось видеть в других местах нетронутые монастырские кладбища. Наверное, и
здесь лежали надмогильные плиты с надписями, стояли памятники, росли цветы.
Трудно вообразить другое: что это место с жалким штакетником могло выглядеть
торжественно, хотя и печально, и, напротив, что торжественно-печальное место
может выглядеть так вот жалко. Но и то надо сказать спасибо Василию Николаевичу
Сорокину, сдвинувшему дело с мертвой точки и начавшему от нуля.
Когда появилась возможность вот именно собирать камни, ни одной надгробной плиты
на месте не оказалось. Все они оказались по какой-то фантастической, не
поддающейся здравому смыслу надобности разбросанными по обширной территории
монастыря. И ведь не горстка камней, чтобы их разбросать, - тяжелые, мраморные,
из полированного гранита.
Василий Николаевич дал мне потом памятную записочку с перечнем тех, кто здесь
похоронен. Получилось вроде поминального списка. Ну что ж, помянем.
1. Оптинские старцы - Лев, Макарий, Амвросий, Анатолий, Варсонаврий и Анатолий.
2. Братья Киреевские Иван Васильевич и Петр Васильевич.
3. Жена Ивана Васильевича Киреевского - Наталья Петровна.
4. Александра Ильинична Остен-Сакен, тетя и воспитательница Льва Толстого,
умершая в 1841 году.
5. Гартунг Николай Иванович - зять Пушкина, если бы Пушкин был жив к моменту
замужества своей дочери. Скончался в 1859 году.
6. Генерал-майор Петровский Андрей Андреевич - участник сражений при Бородине,
Лейпциге, при взятии Парижа.
7. Графиня Елизавета Алексеевна Толстая, родственница Толстых. Скончалась в 1851
году.
8. Родственники Апухтина Билим-Колосовские: Варвара, Василий, Николай, Матвей,
Дмитрий.
9. Григорий Воейков.
10. Мария Кавелина, урожденная Нахимова, родная сестра адмирала Нахимова, героя
севастопольской войны.
11. Иван Адамович Пилисснер - основатель первого в стране Оптинского лесного
института. Умер в 1815 году.
12. Полковник Осип Осипович Россет, брат знаменитой А. О. Россет. Друг Пушкина.
Умер в 1854 году.
13 Полковник Алексей Осипович Россет, друг Пушкина.
14. Иван Иванович Писарев - отец известного критика.
...Все мы столпились вокруг штакетника, за которым, обозначая могилы, лежало всего
лишь несколько надгробных плит. Они положены сюда вновь по инициативе и по
указке Василия Николаевича, ибо никто уж не знал, на какое место класть какую
плиту. Василий Николаевич смерил глазом расстояние от угла собора, проверил его
шагами, показал пальцем в землю: здесь Киреевский Петр Васильевич, здесь Иван
Васильевич, здесь Наталья Петровна... Думается, что ошибка на шаг-полшага вправовлево
не имеет большого значения. Все они там, внизу. А память о них и плиты
нужны ведь не им, а нам, живым. За пределами штакетника в сторонке - небольшой
холмик, как-то даже не в размер настоящей могилы, и цветы на нем. Обозначено
место, где (приблизительно) похоронен старец Амвросий.
Когда мы подошли к штакетнику и на время влились в группу московских
экскурсантов, Валентина Михайловна успела уже им рассказать фактическую сторону:
про основание монастыря, про разбойника Опту, про оптинских старцев, про Гоголя,
Достоевского и Толстого, про "Братьев Карамазовых" и "Отца Сергия", и кто такие
были братья Киреевские, и кто такая была Остен-Бакен... Можно было уж уходить от
могил и идти дальше в скит, но тут Василий Николаевич перенял у жены роль
экскурсовода и решил дополнить ее. Он говорил не меньше получаса. Жалко, что ни
у кого не оказалось приспособления для записи речи и теперь можно вспомнить лишь
главные мысли без их аромата и живости, да и то в собственном изложении.
"Запомните это место, молодые друзья, - говорил Василий Николаевич, - вам еще
долго жить, возможно, и перед вами история поставит вопрос отношения к прошлому.
Не перед вами, так перед вашими детьми. А откуда дети могут набраться умаразума,
если не от вас. Не от нас А мы... от них, лежащих под этими плитами.
Человек - явление социальное, национальное, историческое, и как таковой он
трехмерен. У него есть прошлое, настоящее и будущее. Без одного из этих
слагаемых он не то что неполноценен, но его просто нет. Он есть как понятие
физиологическое, жующее, пьющее, спящее, но его нет как понятия социального и
национального, он не историчен и, если хотите, не государствен.
На Востоке есть поговорка: "Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее в
тебя выстрелит из пушки".
Человек, способный осквернить могилу, способен наплевать и на живых людей.
Человек, способный надругаться над собственной матерью, остановится ли перед
оскорблением и унижением чужих матерей. Более того, человек, разоривший чужую
могилу, не гарантирован, что не будет разорена и его собственная могила.
Понятие родины не может слагаться из умозрительных или философских понятий,
статей и научных трактатов. Родина складывается из конкретных и зримых вещей:
изб, деревень, рек, песен, сказок, живописных и архитектурных красот. Родина -
эта не очертание на карте, лежащее в железных обручах меридианов, как выразился
один поэт, но, может быть, скорее, это береза под окном, по выражению того же
поэта. Контуры на карте и даже саму географическую карту любить нельзя, но можно
любить родник и тропинку, тихое озеро и родной дом, друзей и родных, учителей и
наставников... Да, из любви к конкретным вещам складывается любовь к родине, если
же эта любовь озарена и оплодотворена любовью к преданьям, к легендам, к
истории, то это и будет культура.
Коровник, паровоз, подъемный кран, дорожный каток, безусловно, полезны, но
любить их нельзя. А Покров на Нерли любить можно, а Василия Блаженного,
Московский Кремль, песни, стихи Пушкина, романы Толстого любить можно. Будем же
собирать по крохам, по камешку все, что можно любить и что в целом будет
составлять нашу любовь к России".
От Оптиной, походив еще по ее дикой бесхозной травке, поглядев на разные,
разнородные, многочисленные, никакого ансамбля не составляющие постройки и
пристройки, лепящиеся к основному костяку как снаружи монастырской стены, так и
внутри ее, мы пошли к скиту. Лес вокруг - матерые меднолитые сосны не трогали
совершенно, дабы сохранить видимость и порядок: скит должен располагаться в лесу
и дорога к нему должна идти лесом.
Скит и все в скиту уцелело в большей целости и сохранности, нежели в основном
монастыре. Полкилометра расстояния от Оптиной, меньшая капитальность и крепость
скита, в особенности наружной стены (но и других построек тоже), косвенно
помогли ему уцелеть, и разрушительная волна прокатилась как бы над ним. Так
ураган может сломать дуб и не тронуть ивовый куст.
Хотя главная церковь скита - церковь Иоанна Предтечи - тоже без купола и креста,
хотя в домике старца живет какой-то посторонний человек, который пробивает там
стены, меняет и перестраивает все как ему заблагорассудится (а могла бы
размещаться музейная экспозиция), хотя ни о каких цветниках сейчас нет и речи, -
все же надо сказать, что скит находится в счастливой сохранности. Цел и в
хорошем состоянии дом, где останавливался Гоголь. Цел и даже отреставрирован
домик Достоевского. Цело здание, в котором размещалась оптинская библиотека. Цел
- повторю, - хотя и занят посторонним человеком, домик, где жили старцы. Цела,
наконец, стена. Цела и тишина вокруг, целы сосны, обступившие скит со всех
сторон.
Когда ходили по скиту, я все думал, что бы такое взять и унести отсюда на
память: какую-нибудь деревянную завитушку с остатками позолоты, обломочек от
иконостаса или киота - бывает, валяется на земле обломочек... Да хоть бы и
старинный кованый гвоздь, звенышко цепочки, осколок лампады (цветное стеклышко),
уголок изразца - мало ли что можно подобрать в таком месте. Лежало бы на столе -
и я бы знал, что это из скита Оптиной пустыни.
Действительно, я споткнулся обо что-то, и неловкое движение ноги выковырнуло из
земли... Но, увы, не что-либо такое, что несло бы на себе примету времени и рук
человеческих, а довольно крупный (с мужской кулак), почти правильной
прямоугольной формы, плосковатый, желтый, гладкий кремень.
Сейчас он лежит у меня на столе, я прижимаю им, как грузом, бумаги, чтобы не
разлетались во время проветривания комнаты.
...Оставалось Шамордино. Вспомним: в Шамордине писался "Хаджи-Мурат". Не вся эта
повесть написана там: Толстой работал над ней очень долго, и конечный вариант от
первоначального отделяет не меньше десяти редакций, но все же многие страницы
написаны в Шамордине, а главное, возможно, что именно здесь, на высоком и
раздольном берегу реки Серёны, родился замысел этой повести. Трудно в
многотомном толстоведении найти нужную строку, но существует убеждение, что
именно здесь Лев Николаевич увидел тот куст татарника, который навел его на
мысль о истерзанном, искромсанном, но не сдающемся человеке.
"Я возвращался домой полями. Была самая середина лета... Есть прелестный подбор
цветов этого времени года... Я набрал большой букет разных цветов и шел домой,
когда заметил... чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас
называется "татарином"...
Как раз перед въездом в Шамордино мы остановились на обочине дороги, чтобы
пофотографировать с некоторого расстояния останки монастыря.
- Да вот же он, этот куст! - воскликнул Володя Десятников, увидев в полуметре от
колеса машины пышный, в полном июльском цвету, ярко-зеленый и ярко-малиновый
куст татарника. И действительно, много приходилось мне видеть разных цветов
(люблю бродить по полям и лугам), но такого еще не видел. Володя принялся
фотографировать куст со всех сторон.
- А что ты думаешь, - говорил он, - вполне возможно, что это потомок того,
толстовского татарника. И как красив, какая мощь, какое прекрасное произведение
природы... Идеальный экземпляр. Если бы можно было сохранить в таком виде, надо
было бы увезти с собой и подарить музею Толстого. Мало того что татарник - из
Шамордина!
Шамординский монастырь был, наверное, самым молодым из всех монастырей
Российской империи. Коль скоро его основал старец Амвросий, умерший в 1891 году,
то ясно, что он мог быть основан только во второй половине девятнадцатого века.
Назывался он - Казанская Шамординская женская пу стынь.
Землю под монастырь, около трехсот десятин, дала какая-то помещица, а деньги на
строительство жертвовал в основном богатейший человек, чаеторговец Сергей
Васильевич Перлов. Это в его доме теперь на улице Кирова в Москве помещается
известный чайный магазин. Дом этот, построенный в причудливом китайском стиле,
знаком, конечно, каждому москвичу. Так вот, Шамординский женский монастырь был
отстроен так быстро и так пышно на деньги чаеторговца Перлова.
Но руководил всем старец Амвросий. Без его ведома и одобрения не клался в
Шамордине ни один кирпич. Шамординскую обитель старец создавал (мы теперь
сказали бы) как женский филиал Оптинского мужского монастыря. Сам старец любил
здесь жить, хотя бы потому, что здесь меньше докучали бесчисленные - со всей
России - богомольцы и богомолки. Кроме того (не знаю, имело ли это значение),
месторасположение двух монастырей нельзя и сравнить. Я вообще не видел больше
нигде такого места, как в Шамордине. Ну, бывают пригорки, холмы, увалы и дали,
бывают луга с извилистой через них рекой, но чтобы все это было представлено в
таком исполнении - редко, исключительно. Я не видел.
Высокий крутой холм, на котором дубовая роща и монастырь, глубоко вогнут,
образует подкову и своими краями обнимает далеко внизу ровную зелень лугов. В
отдалении, за лугами, за рекой, отвечает нашему другой, тоже подковообразный,
краями к нам, а глубиной от нас, тоже ярко-зеленый холм. Но зелень его уже
притушевана голубой дымкой, смягчена и размыта. Такую модель местности как
модель представить себе, конечно, можно, но во всей ее красоте, во всем размахе,
во всем очаровании - это надо увидеть.
Старец Амвросий живал в Шамордине часто, и подолгу. Для него была построена
специальная хибарка, если можно назвать хибаркой прекрасный бревенчатый дом из
выдержанных звонких сосен. Он и умер в этом дому, и монашки настаивали, чтобы
похоронить его в Шамордине, но церковные власти все же распорядились перенести
его в Оптину.
Уже говорилось, что без указания старца не клался в Шамордине ни один крипич.
Ведь даже и Марии Николаевне Толстой он сам выбрал место для кельи (опять же,
если можно назвать кельей хороший дом) и сам сделал чертеж. Однако не думаю, что
Шамординский монастырь в целом, как архитектурный ансамбль, построен по вкусу
Сергея Васильевича Перлова. Соборный храм, усыпальница, трапезная, больница,
корпус для сестер, дом Перловых, футляр для кельи Амвросия - все выдержано в
одном немного витиеватом и вычурном, краснокирпичном, кирпично-орнаментальном
стиле. Его нетрудно вообразить, потому что в каждом городе, наверное (да иногда
и по деревням - церковь или часовня), можно увидеть подобные памятники эпохи
Александра III, когда красный кирпич без штукатурки и побелки брался
архитекторами как активный материал и сочетался обычно с белыми, широкими и
высокими, закругленными вверху решетчатыми окнами. Ну, а побольше островерхих
башенок или поменьше, повитиеватее или построже - зависело, может быть,
действительно от вкуса чаеторговца Перлова.
И все же основную популярность, особенно у нас в наши дни, Шамордину принесли не
восхитительное месторасположение, не купец Перлов, не старец Амвросий, а то, что
в нем двадцать один год прожила сестра Льва Толстого Мария Николаевна, что
Толстой часто бывал у нее, а уйдя из Ясной Поляны и переночевав в Оптиной,
скорее уехал в Шамордино, где мечтал остаться, и даже пытался снять угол в
деревне, и даже дал задаток за этот угол - три рубля.
О Марии Николаевне, о ее жизни, неудачном замужестве, детях, об отношениях ее с
великим братом, о их переписке и разговорах, о их нежной дружбе, все
укреплявшейся с годами, со старостью обоих, можно подробно прочитать во многих
воспоминаниях, записках, дневниках; письмах, в том числе (рекомендую) в
воспоминаниях дочери Марии Николаевны - Елизаветы Валерьяновны Оболенской.
Кстати сказать, она как раз была в Шамордине у матери, когда как снег на голову
на них свалилась весть об уходе Толстого из Ясной Поляны. Елизавета Валерьяновна
расеказывает:
"29 октября днем мы пошли с матерью походить. Погода была холодная и было очень
грязно, так что мы не выходили за ограду. Навстречу нам попалась монахиня,
только что вернувшаяся из Оптиной пустыни. Она рассказала нам, что видела там
Льва Николаевича, который, узнав, что она из Шамордина и туда возвращается,
сказал:
- Скажите моей сестре, что я нынче у нее буду.
Нас очень взволновало это известие. То, что он решился поехать в такую погоду,
не предвещало ничего хорошего. Мы поспешили вернуться и стали ждать его и
гадать, что мог означать его приезд. Ждали мы долго; наконец он пришел к нам в
шесть часов, когда было уже совсем темно, и показался мне таким жалким и
стареньким. Был повязан коричневым башлыком, из-под которого как-то жалко
торчала седенькая борода. Монахиня, проводившая его от гостиницы, говорила нам
...Закладка в соц.сетях
