Жанр: Журнал
Время собирать камни (Очерки)
...сьме автор представился: "Я военнослужащий, служу в
армии двадцать лет. Через четыре года собираюсь в запас, буду иметь уйму
свободного времени, чтобы ездить, смотреть, читать". В письме же офицер Сазыкин
(жаль, что не расшифрованы инициалы) пишет: "Козельская Оптина - бывший
монастырь - место чрезвычайно интересное, популярное в литературе, но смотреть
там почти нечего, а угадывать не всякий может. Никто там никогда ничего не
сохранял (в наше время), даже постройки, приспособленные под СПТУ, и те рушились
временем, а ненужные - людьми на камень, из озорства или жадности (клок железа с
купола собора...). Мало что осталось: остовы церквей, две-три башенки, часть
ограды... следы внеземных цивилизаций ищем, а следы собственной цивилизации
стираем..."
Картина совпадает с описанием Оптиной пустыни Дмитрием Жуковым ("Литературная
Россия", 1978, 20 янв.): "Открыв глаза, я не увидел ни белых башен, ни золотых
глав Введенского собора. Война, время и небрежение проделали страшную
разрушительную работу. Грязные, совсем не живописные руины окружают несколько
уцелевших зданий, в которых ютится сельское профессионально-техническое училище.
Груды битого кирпича перемежаются с ржавеющими, брошенными за ненадобностью
остатками комбайнов... Перепрыгивая через обломки, я добираюсь до могил братьев
Киреевских, огороженных жалким штакетником..."
Так вот и начало совпадать. Еще одно письмо: "Прошу извинить меня за вторжение...
мне сказали, что Вы намерены (я еще только подумал, а кто-то уже успел сказать!
- В. С.) съездить в Оптину пустынь... Для помощи в Ваших начинаниях хочу
посоветовать Вам связаться с директором Козельского краеведческого музея,
заслуженным работником культуры РСФСР, журналистом Сорокиным Василием
Николаевичем, проживающим в Козельске..."
Через несколько дней - новое дело. Письмо от самого Василия Николаевича
Сорокина: "Я слышал, Вы собираетесь приехать в Оптину пустынь. Приветствую это
решение, прошу сообщить, когда Вы намерены осуществить это желание. Будет
хорошо, если Вы это сделаете нынешним летом. Место ночлега мы Вам обеспечим..."
В шесть часов вечера пробую заказать по телефону город Козельск. Пока это для
меня только звук, да еще в уме несколько исторических сведений. Но понимаю, что
это не очень далеко, за Калугой, за Перемышлем (а Перемышль - тоже только звук),
ну, километров... во всяком случае, меньше трехсот. И там живет некто (тоже пока
только звук) Василий Николаевич Сорокин, директор музея, заслуженный деятель
искусств РСФСР, о котором так тепло написал все в той же статье Дмитрий Жуков:
"А едут, едут без конца. Со всех концов мира едут в это место, не включенное в
туристические проспекты[18.Маковецкий Д.П. Последние дии Толстого. - "Новый
мир", 1978; № 8. С. 164.]. И Сорокин, пожилой, седовласый, садится в автобус и,
сгорая от стыда за разор, который ему сейчас придется показывать, говорит
торопливо о людях с мировой славой. Он, пожертвовавший карьерой журналиста и
литератора ради того, чтобы сберечь хоть малое из того, что осталось, говорит
увлеченно и красиво... отвлекая внимание от руин ограды, наугольных башен,
церквей, колокольни, зданий без крыш и с зияющими провалами вместо окон...
торопливо проводив гостей, увязающих по щиколотку в грязи, к скиту, где уже
наведен относительный порядок..."
Сейчас, в течение часа (по существующим правилам нашей связи) я услышу голос
этого человека и мы договоримся о дне приезда. Телефонистка бойко отвечает:
- Козельск от часа ночи.
- Но почему? До часа ночи можно получить Нью-Йорк, Аддис-Абебу и Рио-де-Жанейро...
- Козельск от часа ночи.
- Но за это время я доеду до Козельска и, возможно, вернусь обратно.
- Счастливого пути! - Телефонистка разъединилась.
Так я узнал, что Козельск лежит где-то в стороне от магистрального потока
цивилизации, ибо и правда сейчас нет уж такой проблемы соединиться по телефону с
любым практически городом мира. Подозреваю, что до Лондона или Стокгольма я
дозвонился бы из Москвы быстрее, чем до Козельска.
В пять часов утра я услышал голос Василия Николаевича. Первым делом я стал
извиняться за столь ранний звонок, но оказалось, что в это время Василий
Николаевич уже не спит. Условились, что в пятницу 21 июля я приеду в Козельск.
Я предложил поехать со мной Володе Десятникову, и тот сразу же согласился. Он
бывал уже в Оптиной, писал о ней и хорошо знаком с Василием Николаевичем. Как
искусствовед, он давно занимается русской стариной (ее остатками), знает, где
что лежит, много ездил, все видел своими глазами. Тут дело даже не в голой
информации (модное теперь словечко), которой наснабжался бы я во время поездки,
а в том, что с Десятниковым никаких других разговоров в пути быть не могло,
кроме как по главной теме. Только церкви, монастыри, иконы, книги. Таким
образом, сразу же с момента отъезда мы стали жить и дышать тем, ради чего и
ехали.
Володя взял с собой в дорогу книжицу в желтых корочках с изображением Оптиной
пустыни на обложке. Называлась книжица "По калужской земле".
- Путеводитель, что ли? - спросил я.
- А ты не знаешь? Это же Николаев Евгений Викторович.
Я не знал.
- Прекрасная книжка. Со знанием дела. С любовью. И главное - все понимал.
- Почему "понимал"?
- Умер. А было ему только тридцать два года. По профессии он ученый-химик. Но
какое проникновение в искусство, в красоту... Послушай, вот. Нигде ни у кого
больше я не читал...
Десятников перелистнул несколько:страниц, хорошо ориентируясь в книжке, и
прочитал: "Музыкой весеннего праздника звучат кресты Загорья. Это вообще одна из
ярчайших страниц нашего прикладного искусства, до сих пор еще не достаточно
оцененная. Без кружева крестов нельзя представить ни одну церковь конца ХVII
века, в том числе и Загорье, - они не просто завершение, но важнейшая деталь ее
образа. Центральный крест - трехметровая махина, умышленно преувеличенная по
отношению к главе, снизу выглядит как ювелирное произведение".
- Да, действительно я слышу об этом впервые. Я, конечно, всегда понимал, что
отреставрировать церковь и в то же время убрать с нее кресты - это глупость, это
все равно что отбить у скульптуры голову или женщину обрить наголо, лишить
прически и так показывать и что если считать церковь произведением искусства, то
замена крестов остренькими безликими и безмозглыми штырями - это разрушение
целого и по меньшей мере невежество... А ведь и правда, кресты - это целая отрасль
зодческого искусства, прав твой Николаев...
- Да, вот так. Все понимал. Или вот. Что такое овраг в городе, в Калуге,
например. Нелепость... портит вид. Убрать его к чертям и засыпать. А Евгений
Викторович пишет об этом овраге, послушай: "С удивительным тактом сохранили
овраг. Он и сейчас остается одним из самых милых мест в городе. Зеленые спуски к
реке, неровности рельефа - все это кажется естественным, но за этим стоит
глубокая осмысленность художественного облика города".
Или вот о Перемышле: "В 1777 году, став уездным городом, Перемышль вместе с
другими городами получил новый план. Это был хороший план, по нему город привели
"в регулярство", но не совершили никакого насилия над рельефом. Центр остался на
прежнем месте - над обрывом, и пейзаж города уцелел".
Если бы наши архитекторы так же понимали задачи градостроительства, как понимал
их этот химик! А как он пишет про усадьбы, даже про то, что от них'уцелело.
Послушай о Городне, о старейшей вотчине князей Голицыных: "Дом в Городне
подчеркнуто прост. Кажется, что его можно понять мгновенно, но вникаешь в него
дольше - и поражаешься богатству оттенков его архитектуры. Художественное
решение фасадов служит изяществу замысла..."
На этом месте я рассмеялся.
- Ты что?
- Представил себе, как вникали в оттенки архитектуры и в изящество замысла те,
кому это все досталось для хозяйственных нужд: директора МТС, совхозов, даже и
домов отдыха.
- Послушай дальше: "С дорожки виден дом в его взаимоотношениях с природой.
Спокойный и простой дом отсюда выглядит поэтичным. Высоко взнесенный над прудом,
он медленно поворачивается своим монолитным объектом - то виден в проовете между
деревьями, то закрывается ими, а в воде дрожит его неверное отражение... "Лобовых"
точек строители избегали - этим зрелищем невозможно налюбоваться. Прекрасно
сознаешь, что все это "сделано" и рассчитано, но все кажется абсолютно
естественным".
- Ну и что там сейчас на этом месте, в Городне?
- Замысел угадать можно. А в остальном... Коробка цела. Парк запущен и
обесформлен... Нет, ты почитай Николаева. Как он пишет о Полотняном Заводе
Гончаровых, о Грабцеве, об Авчурине. Сколько исторических сведений, тонких
наблюдений, сколько любви и боли... А как выразился об этих усадьбах Николай
Николаевич Воронин, замечательный ученый и борец за сохранение русской культуры...
Даю... "Понимаешь, что только в этом тихом мире задушевной красоты усадеб с их
парками. могли зародиться и вызревать такие великаны русского гения, как Пушкин,
Толстой, Тургенев, Гончаров с их проникновенной любовью к красоте земли и
человека"[19.Небольшое преувеличение. В место, не включенное в туристический
маршрут, со всего мира не поедут. Со всех концов нашей страны - это правда.].
- Но почему испортить можно, и легко, а поправить нельзя. Или не хотим? Тот же
Полотняный Завод Гончаровых. Парки, система прудов, Большой сад, Нижний сад,
огромный дворец. И не важно, по-моему, что бывал Пушкин, что в 1812 году
помещался в усадьбе штаб русской армии.
- Важно!
- Не важно! Обязательно нужно нам, чтобы была мемориальная зацепка. Но если
просто путем искусства - архитектурного, паркового, ландшафтного - дикое место
превращено в своего рода произведение искусства, в прекрасное произведение
искусства, почему им пренебрегать и оставлять его в обезображенном виде?..
Сколько в России было монастырей?
- Одна тысяча восемьдесят.
- Известно, что монастыри строили на самых красивых местах и что сами они потом
вписывались в ландшафт, дополняли и украшали его?
- Известно. Гоголь даже хотел объехать...
- Тоже известно. Так кому теперь мешало бы, если бы в стране была тысяча
восемьдесят прекрасных мест, как если бы тысяча восемьдесят произведений
искусства. А сколько было таких вот усадеб, о которых пишет Евгений Викторович?
Возьми знаменитую Софиевку на Украине.
- О Софиевке могу подкинуть конкретные данные.
Как у фокусника, у Володи, пошарившего в своем искусствоведческом портфеле,
оказался в руках альбом.
- Даю. "Уманское чудо". А. П. Роготченко. Издано в 1977 году в Киеве.
Свидетельства современников, описание красот, восторги. "Приезжайте в Софиевку и
подивитесь в ней гению творческому. Там природа и искусство, соединяя все силы
свои, произвели превосходное творение... Сад сей есть одно из счастливых и
непременных последствий искусства человеческого..."
- Вот так. Сохранился - и возим туристов.
- Да, здесь даже указано... даю... "Множество посетителей приезжает сюда за тысячи
километров - из Москвы, Ленинграда, Минска, Владивостока, с Камчатки... Софиевка
принимает туристов из Польши, Болгарии, Югославии, Монголии, Италии, Канады,
США... И никто не бывал обманут в своих ожиданиях: такими богатыми впечатлениями
одаривает Софиевка всех приезжающих"[20.Воронин Н. Оборванное путешествие.
Предисл. к книге Е. Николаева "По калужской земле". М., "Искусство", 1970.].
- То же самое можно сказать и о других уцелевших усадьбах: Архангельское,
Кусково, Останкино... Ну, не такого масштаба, поменьше. Но если настоящая красота,
то важны ли размеры? Важно, что было красиво.
- Да. И повсюду - дом, сад, пруды, беседки, каменные лестницы. Представляешь ли,
как выглядела бы земля, если бы все это привести в первоначальный порядок.
- Все невозможно, не надо и замахиваться. Хотя бы десятую часть, хотя бы
главное. Софиевка не была исключением. Допустим, что Потоцкие могли позволить
себе чуточку больше, нежели какой-нибудь орловский помещик, но тоже ведь были не
лыком шиты. Мне недавно прислала письмо из Орла одна ученая по части садовой
архитектуры, Наталья Олеговна Левитская. В качестве диссертации она разработала
проект восстановления усадьбы Киреевского.
- Как Киреевского? Какого Киреевского?
- Нет, Иван и Петр к нему отношения не имеют. Этого звали Николай Васильевич, и
был он просто барин, помещик. Большой хлебосол и страстный охотник, Толстой и
Тургенев любили бывать у него. С этого Киреевского, между прочим, Толстой
написал в "Войне и мире" яркий образ дядюшки "Чистое дело марш".
Работа Натальи Олеговны Левитской называется: "Парковый ансамбль в селе
Шаблыкино. Первая треть XIX века". Все это в восьмидесяти километрах от Орла.
Крупнейший в области парк, сохранивший следы былой планировщики со старыми
деревьями и прудами. Архитектурных элементов не сохранилось. Как курьез уцелела
только одна большая чугунная лягушка. Был раньше фонтан. Археологи по одной
найденной косточке воссоздают весь облик вымершего животного, так и по этой
чугунной лягушке можно вообразить, как там было.
Левитская называет парк шедевром садового искусства. Есть подробное описание
именья в журнале прошлого века, есть альбом литографий с видами парка, есть,
наконец, проект восстановления этого комплекса с подробными чертежами. За чем же
дело? Почему бы не сделать, не восстановить? И тогда, - такой же альбом, как и о
Софиевке, и те же слова: "Ежегодно через Шаблыкино проходят сотни тысяч людей из
Москвы, Ленинграда, Польши, Италии, США..."
Разве не украшают нашу землю приведенные в порядок или поддерживаемые в порядке
Владимир и Суздаль, Ростов Великий и Переславль-Залесский, Троице-Сергиева лавра
и Александрова Слобода, Ферапонтов монастырь и Коломенское, Павловск и Петергоф...
Почему бы точно так же не привести в порядок Соловки и Валаам, Торжок и Солотчу,
Тихонову и Саровскую пу стыни, Новый Иерусалим, десятки других монастырей, сотни
усадеб и тысячи сельских церквей и колоколен, которые тоже ведь украшали землю.
- Новый Иерусалим восстанавливается. Ведутся большие работы.
- Знаю. Знаю, что вокруг Москвы, особенно вблизи дорог, приведены в порядок
церковки, которые десятилетиями наводили уныние своим запущенным видом, а теперь
сияют и светятся, как драгоценности. Знаю, что многие памятники одеты в леса и
кажется, что там идут реставрационные работы. Ах эти леса! Они стоят потом
десять, пятнадцать лет... Но и то ладно.
Хорошо, очень хорошо, что многое уже делается, но плохо то, что делается это в
каждом отдельном случае, как если бы исключение, по отдельному, исключительному
постановлению. Суздаль отреставрирован, а какая-нибудь Флорищева пустынь в той
же Владимирской области или Спас-Купалище остаются в прежнем виде. Нет вокруг
памятников старины общей благоприятной и доброй атмосферы, общего благоприятного
климата.
- Ты не совсем прав. Общая атмосфера изменилась и продолжает изменяться к
лучшему. Вспомни: совсем недавно не существовало даже Российского общества по
охране памятников старины, а теперь-оно есть. Принят специальный закон об охране
памятников истории и культуры. Статья об охране памятников записана в новой
Конституции.
Вот мы едем в Калужскую область, в этой области сейчас насчитывается пятьдесят
реставрируемых памятников, в 1972 году был создан Козельский участок Калужской
реставрационной мастерской. С тех пор, то есть с 1972 года, освоено 164 тысячи
рублей. А в 1978 году из запланированных на Оптину пустынь 44 тысяч рублей
освоена 41 тысяча.
- А по стране?
- Пятьдесят миллионов.
- Тоже, конечно, деньги. Но сам понимаешь, что такое сорок тысяч для Оптиной
пустыни. Это же цена подмосковной дачи. А если заново строить, еще и не
уложишься. И пятьдесят миллионов для страны...
Получается, что мы, каждый из нас, и даже Общество по охране памятников старины,
бьемся за каждый памятник в отдельности, воюем за какую-нибудь одну церковку и,
случается, отвоевываем ее. Но разве это правильно, что приходится воевать?
Машина мчалась, земля с обеих сторон дороги медленно поворачивалась, как два
грандиозных диска, показывая нам все новые и новые подробности и как бы
иллюстрируя наш разговор либо полным отсутствием украшающих землю архитектурных
элементов, либо их запущенным видом, либо непродуманными и находящимися в
вопиющем диссонансе с окружающей природой застройками. Но разговор наш
постепенно переместился в другую область.
- Так как ты думаешь, - спросил я, - Есенин в детском возрасте мог побывать в
Оптиной пустыни?
- На девяносто процентов уверен, что был. Бабка таскала его по всем монастырям
вблизи рязанской земли. А здесь - далеко ли?
- А Бунин?
- Едва ли...
- Почему же? Так близко. Его места.
- Думаю, что где-нибудь остался бы след: в рассказах, в воспоминаниях, в
письмах. Следа никакого не осталось. Знаю, что в конце жизни, в Париже, в лютой
тоске по России, когда писал "Освобождение Толстого", мысленно облетал весь
Козельский уезд, и Оптину, безусловно, но в реальности не был. Если где-нибудь в
архивах обнаружится след - будет открытие.
- А как понимать строку у Анны Ахматовой: "И Оптиной мне больше не видать"?
- Загадка. Как биографический, факт ее посещение Оптиной не удостоверено. Но
конечно, могла... Да господи, что же они, считали, что ли, кто когда какой
монастырь посетил... А что, поэма Апухтина "Год в монастыре" представляет какойнибудь
интерес? Действительно она об Оптиной? Стыдно признаться, не читал.
- Вообще Апухтина не читал или эту поэму?
- Стыдно признаться - вообще.
- Ну, как тебе сказать? Декламация. Однако дружил с Чайковским. Есть обширная
переписка. Его стихи хорошо ложились в романсы. В меру красиво, в меру
сентиментально. "Пара гнедых". "Сумасшедший". Знаешь, наверное: "Все васильки,
васильки, сколько мелькает их в поле..." Не любил нигилистов и расшатывателей:
Мне противно лгать и лицемерить,
Нестерпимо отрицаньем жить...
Я хочу во что-нибудь да верить,
Что-нибудь всем сердцем полюбить.
А в общем, поэтов-аналогов можно найти и сейчас. Что касается его монастырской
поэмы, то он ведь из Калужской губернии и в Оптиной бывал много раз. Можно с
уверенностью говорить - формально в поэме имеется в виду Оптина пустынь. Есть
приметы и в описании:
Меж кельями разбросанными - сад,
Где множество цветов и редкие растенья,
(Цветами монастырь наш славился давно),
Весной в нем рай земной...
Но, строго говоря, в поэме - вообще монастырь. Человек хочет уйти от боренья
страстей, от любви к женщине, спрятаться в монастырь. Но женщина и жизнь
побеждают. Он бежит к женщине. Вот и вся поэма. Для этого годится любой
монастырь, не обязательно Оптина. Так оно в поэме и есть.
- А Леонтьев?
- Константин Николаевич?
- Ну да.
- Так что - Леонтьев? Прожил многие годы в Оптиной. Есть целый том его писем из
Оптиной, в частности Василию Васильевичу Розанову. Причем самое интересное тут -
комментарии Розанова к этим письмам. Конечно, Леонтьев очень консервативен, но
сколько мысли, какова твердость позиции... Христианство Достоевского, скажем, не
принимал.
- И что противопоставлял ему?
- Ну, это сложно, чтобы в двух словах, это надо читать.
- Путаники они оба, и Леонтьев и Розанов.
- Да, но они плутали, но там, где не ступала наша с тобой нога... Не приснилось бы
и во сне... Кстати, ты не помнишь, как там у Блока в одной из последних статей о
синтетичности русской литературы...
В тот момент я пересказал Володе это место из статьи Блока своими словами,
теперь же, сидя за письменным столом, протягиваю руку к книжной полке и цитирую
точно: "Россия - молодая страна, и культура ее - синтетическая культура... Так же,
как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, поэзия, неотлучимы от них и
друг от друга - философия, религия, общественность, даже - политика. Вместе они
и образуют единый мощный поток, который несет на себе драгоценную ношу
национальной культуры. Слово и идея становятся краской и зданием; церковный
обряд находит отголосок в музыке; Глинка и Чайковский выносят на поверхность
"Руслана" и "Пиковую даму", Гоголь и Достоевский - русских старцев и К.
Леонтьева, Рерих и Ремизов - родную старину. Это признаки силы и
юности..."[21.Роготченко А.П. Уманское чудо. Киев, изд-во "Реклама" 1977.].
...По дороге мы проскочили мимо многого интересного. Мимо Боровска, например, с
его Пафнутьевым монастырем и могилой боярыни Морозовой, обогнули Калугу, не
останавливались в Перемышле, не заезжали в Тихонову пустынь, в тот же Полотняный
Завод. Кое-что лежало на самой дороге, кое-что в стороне, но можно бы завернуть
в одно, другое место, жалеть не пришлось бы.
Но тогда, во-первых, не доехали бы до Козельска в тот же день, а во-вторых,
разменяли бы свой капитал внимания. Когда едешь в какое-нибудь новое для тебя
место, у тебя в запасе неразменный рубль внимания. Сто копеек. Так вот эти
копейки можно начать тратить еще по дороге. Сколько-нибудь останется и к концу
поездки, но уже не цельный, а разменный рубль. В Козельск мы въехали и с
Василием Николаевичем Сорокиным встретились, имея в запасе полноценный целковый.
Василий Николаевич был пожилой человек с копной седых волос, с красивым,
выразительным, усталым лицом. Какой-то, я бы сказал, упрек или укор постоянно
выражало это лицо, как будто человек хотел сказать всем, остальным: "Что же вы,
люди? Зачем же вы так?"
Это могла быть голова художника, музыканта, профессора какого-нибудь, но как-то
не вписывалась она в крохотный краеведческий музейчик в крохотном городе
Козельске.
Впрочем, музей можно назвать крохотным, если не иметь в виду, что под опекой
этого музея находятся все мемориальные объекты в самом Козельске и вокруг него,
включая и саму Оптину пустынь.
На Оптину мы решили оставить завтрашний день с утра до вечера, а сегодня
посмотреть на Козельск, да бросить взгляд - ближе к вечеру - на Березичи.
Трудно вообразить, как выглядел Козельск, когда силуэт его, маленького города,
почти села, образовывали в семнадцатом веке сорок церквей. Теперь хоть, по
подсчетам Василия Николаевича, и значится в Козельске шесть церквей, но в
силуэте города участвует только одна из них, правда, очень красивая и с красивой
же колокольней. Хоть бы она уж уцелела, потому что если ее убрать, закрыть
пальцем, как на картинке, заклеить бумажкой - сразу исчезнет городок Козельск, а
останется ординарный населенный пункт на холме.
Остальные церкви, как бы ни считал их Василий Николаевич существующими,
фактически не существуют, кроме одной, действующей, которую не видно ни с какой
точки города. В остальном это обломки, нижние части зданий, обесформленные и
приспособленные под какие-нибудь нужды, например под пекарню.
Я попросил, чтобы Василий Николаевич переписал мне все козельские церкви для
памяти, и Василий Николаевич написал так: "Церквей в Козельске шесть,
действующая одна. Целых церквей две. В обломках тоже две (Сошествинская и
Воздвиженская), а две, даже три (потому что Никольская хоть цела, но тоже
порушена) требуют реставрации. Это Успенский собор и Пятницкая церковь. Самые
ценные в архитектурном отношении Вознесенская (1610 г.) и Сошествинская (1730
г.) в развалинах, но их нужно и должно восстановить".
Одна из развалин (Сошествинская?), та, что вблизи краеведческого музея,
образовывала вместе с окружением прямо-таки символическую картину. На свежий
глаз, конечно. Потом уж, когда мы познакомились с городскими властями и шел у
нас доверительный разговор о городе, о его внешнем виде, я сказал об этой
картинке, и мои собеседники даже ахнули:
- Как это мы сами не замечали!
Тотчас распорядились навести порядок, и к утру порядок был наведен. Картинку же
я увидел такую. Среди ровной травянистой площадки стоит кирпичный, как бы
обтесанный со всех сторон прямоугольный остов бывшего здания: амбар - не амбар,
башня - не башня. Больше всего похоже на трансформаторную будку, только
великовата, и сама кирпичная фактура, обкрошившаяся, обглоданная, уводит
воображение от трансформаторной будки. Вокруг этого (не знаю, как его назвать)
наподобие омывающих волн морского прибоя нагромождена масса порожних ящиков,
тары, с этими характерными ячейками в каждом ящике. Наверное, из-под минеральной
воды.
- Как это мы раньше не заметили, - сокрушались мои собеседники. - Ну и глаз! Вам
бы снайпером...
- Ничего, мне моя профессия тоже нравится. Только надо бы похлопотать, чтобы
нам, литераторам, выдавали молоко за вредность профессии.
- А в чем вред?
- Как же... Наглядишься таких вот картинок... думаете, все это проходит бесследно?
...Посмотрели на козельский вокзал. Вот здесь Лев Толстой вышел из поезда в свою
последнюю поездку, в эту дверь прошел в одноэтажное, длинное по перрону,
сохранившее аромат девятнадцатого века здание вокзала. Налево дверь в зал, куда
пронесли его вещи (сейчас почему-то заперта), а сам он в это время вот на этой
привокзальной площади (три грузовика, четыре легковушки, автобус) нанимал
извозчиков до Оптиной пустыни. Здесь же, на площади, он нацарапал на клочке
бумаги свой последний автограф. Попросила автограф узнавшая Толстого еще в
вагоне гимназистка Таня Таманская.
В одном месте Козельска по изогнутому мощеному съезду мы спустились к реке.
Через нее проложен длинный, узкий, с перилами, пешеходный мостик. Но на том
берегу видна торцом дорожная насыпь, на которую некогда выходил встык настоящий,
высокий дорожный мост. По тому мосту однажды рано утром проехал в сторону Белева
Александр Сергеевич Пушкин. Он ехал в Арзрум и свернул с прямого пути повидаться
с Ермоловым.
Мы прошли на тот берег и дальше по бывшей дороге между ветлами. Некоторые из них
были очень стары, корявы. Может быть, про них тоже можно было сказать, что это
развалины и руины. Встретился мужчина лет тридцати. Белый день, а он почему-то
не брит.
- Не знаете, когда посажены эти ветлы?
Мужчина поглядел на нас недоуменно, не понимая, что мы от него хотим, и вдруг
довольно зло выпалил:
- Спилить их давно пора к чертям!
Вот так раз! Зачем же спилить? Положим, пользы от них теперь никакой нет,
...Закладка в соц.сетях
