Жанр: Журнал
Вечная проблема. Воспоминания о сверстниках.
...утомительнее, зато вернее. Впрочем, у него был еще один
существенный недостаток - обувь так и горела. Но выход находился и тут -
летом мы отправлялись в театр босиком, неся связанные башмаки на плече, и
надевали их только перед окошечком администратора. Были среди нас поклонники
Первой студии Художественного театра, но большинство склонялось к театру
Мейерхольда. Вообще, большая часть колонистов тяготела к левому искусству,
недаром на знамени колонии было нашито, один над другим, три прямоугольника:
Леф, Дарвинизм, Марксизм. Другими словами - левый фронт в искусстве,
дарвинизм в биологии, марксизм в общественной жизни. Слова "ленинизм" тогда
еще не было.
Театр Мейерхольда привлекал нас еще и потому, что он был демократичнее,
нам больше нравилась обнаженная кирпичная стена в глубине мейерхольдовской
сцены, чем заглушающие шаг мягкие студийные половики. В мейерхольдовский
театр нас пропускали беспрепятственно и в любом числе, никто не говорил, что
нам рано смотреть "Великодушного рогоносца", никто не обращал внимания на
наш деревенский вид, мы находились под высоким покровительством самого
Мастера.
Так называли Мейерхольда в театре, так называли его и мы.
Впервые я увидел Всеволода Эмильевича во время одного из таких походов.
Не помню почему, но нас не пропускали. Новички, в том числе и я, приуныли,
но понаторевшие в театральных делах вожаки решили не сдаваться и требовали
Мастера. Спектакль уже начинался, когда он вдруг показался на лестнице. На
нем была "униформа" - нечто вроде прозодежды из грубой ткани. Двигался он с
удивительной легкостью, каждое его движение поражало. Увидев нас, он сделал
знак рукой - пропустить! - и когда мы, счастливые, устремились внутрь
театра, кинул вдогонку: "Во втором антракте приходите разговаривать".
Не помню, что мы смотрели в тот вечер. Кажется, "Землю дыбом". По
дощатому настилу на сцену въезжали мотоциклы, в зрительный зал был наведен
пулемет, артист, игравший кайзера, садился на стоявший посереди сцены
большой ночной горшок с императорским гербом. Это нравилось не всем.
Некоторые зрители, сидевшие в первых рядах партера, демонстративно пожимали
плечами, а когда начиналась пальба, зажимали уши. В первом антракте мы
сцепились с кем-то, спросившим: "Неужели вам нравится весь этот балаган?", а
во втором, поджав ноги, чинно сидели в кабинете Мастера и изливали ему свои
восторги. Впрочем, были у нас и критические замечания:
- Скажите, Всеволод Эмильевич, почему у вас на сцене все такое
революционное, а в фойе все как при старом режиме?
- Ну, например?
- Например, буфет. Ходят парочками всякие буржуи... А нашему брату и
ткнуться некуда.
- Так что же вы предлагаете?
- А что, если поставить в фойе "кобылу" и параллельные брусья, чтобы
было где поразмяться. Слабо?
Мейерхольд развеселился:
- А что? Это идея.
И параллельные брусья были поставлены. Мы убедились в этом, придя в
следующий раз.
Мейерхольду мы с Валькой остались верны навсегда. Ибо нельзя же считать
изменой, что мы, посмотрев "Принцессу Брамбиллу", увлеклись красочным,
пронизанным музыкой искусством Московского Камерного театра. Искусство
Таирова было совсем иным, чем искусство Мейерхольда, но, как видно, наряду с
потребностью в суровом публицистически остром зрелище в наших детских душах
жила потребность в сказке, в яркой театральной феерии. Наше увлечение не
осталось незамеченным, и на первых порах мы терпели немалые поношения от
ортодоксальных мейерхольдовцев. Нас с Валькой звали "комерные", не
"камерные", а именно "комерные" - оттенок, придававший прозвищу особую
язвительность. Но мы не сдавались, и постепенно у нас появились сторонники,
в том числе такие сильные, как Витя Ганшин. Виктор Никонович Ганшин,
впоследствии актер и режиссер Камерного театра, был в то время практикантом
на Биостанции и пользовался в колонии большим авторитетом - он хорошо
рисовал, писал красками, а в спектаклях нашего драмкружка играл все главные
роли. Особенно хорош он был в роли рыбака Геэрта в драме Гейерманса "Гибель
"Надежды". Спектакль получился самый традиционный, с кулисами и занавесом,
чувствовалось влияние спектаклей Первой студии МХТ. Младшего брата, Баренда,
играл Валентин, а мне была поручена почти бессловесная роль нищего скрипача,
вполне соответствовавшая моим более чем скромным актерским способностям.
Но в постановках вроде "Гибели "Надежды" могла быть занята лишь
незначительная часть желающих играть, а зрительный зал был слишком тесен,
чтоб вместить всех желающих смотреть. Ободренные первыми успехами, мы все
решительнее стали подумывать о массовом действе, участниками которого могла
быть вся колония, а зрителями - все окрестные школы и даже взрослые рабочие
с "Красного богатыря". Для такого спектакля нужна была пьеса совсем особого
рода. Весь вопрос был в том, где найти такую пьесу. Ее попросту не
существовало.
Выход из положения подсказал наш руководитель Борис Самойлович Перес.
Он предложил сочинить эту пьесу своими силами, а поскольку никто из нас в
отдельности этого не умел - сочинить ее коллективно. Под руководством Бориса
Самойловича была создана авторская группа, куда вошли и мы с Валькой. Пьеса
рождалась в яростных спорах. Не возьмусь даже вкратце пересказать ее Мой рассказ о том, кто и как меня воспитывал, был бы не полон, если не
сказать о той роли, которую играл в нашей жизни комсомол. Случилось так, что
в комсомол я вступил поздно, уже студентом университета. Когда
организовывалась ячейка РКСМ в колонии, мы с Валькой подали заявления, но
нас не утвердил райком - нам было по двенадцати лет. Предложение вступить в
пионеры мы восприняли как личное оскорбление. В школе мне опять не повезло -
у нас не было ячейки, а только фракция из трех человек, она не пользовалась
правом приема. А на заводе мне мешала подать заявление дурацкая
щепетильность: уж очень не хотелось походить на тех мальчиков из
интеллигентных семей, которые шли на производство зарабатывать рабочий стаж
и комсомольский билет - это облегчало поступление в вуз. В университет я был
принят на общих основаниях и при приеме в комсомол столкнулся с большими
трудностями. Шло регулирование роста, студенты принимались по категории
"служащих", и мне пришлось пройти немало инстанций, прежде чем я был принят
в кандидаты комсомола, с полуторагодичным кандидатским стажем. Хождение по
инстанциям стоило нервов, временами я был близок к отчаянию, но ни разу не
почувствовал себя униженным. Я признавал законность классового отбора и не
видел в нем никакой дискриминации. И теперь, через много лет, я думаю, что в
этой суровости была своя хорошая сторона - она заставляла больше ценить
комсомольский билет.
Оглядываясь назад и припоминая свои юные годы, я прихожу к убеждению,
что меня правильно воспитывали. Это не значит, что я очень доволен собой. Я
знаю многие свои недостатки, и когда сужу себя за них, то не сваливаю с себя
ответственность на своих воспитателей. Точно так же я далек от мысли, что
воспитывать надо только так, как воспитывали в мое время. С тех пор прошли
десятилетия, жизнь не стоит на месте, меняются и формы и методы воспитания.
И все-таки полезно время от времени оглядываться назад, и для того, чтоб
увидеть, как много мы приобрели, и для того, чтобы не утерять чего-нибудь
действительно ценного.
Опыт школы-колонии при Биостанции, опыт Мастерской Педагогического
театра, Союза Революционных Драматургов и других организаций, порожденных
революцией, заслуживает изучения еще и потому, что в нем ярко сказались
черты, необходимые и теперь: широкая инициатива снизу, развитие
самостоятельности и ответственности, смелый эксперимент, бескорыстие, полное
отсутствие догматизма и механического зазубривания прописных истин. Все эти
качества у моих воспитателей были, но было при этом еще одно, которое я
высоко ценю, - они очень редко произносили слово "воспитание", и я никогда
не чувствовал себя мокрым комком глины, из которого что-то лепят чужие руки,
наоборот, я всегда пребывал в уверенности, что все, что я делаю, я делаю
сам. И поэтому мне никогда не бывало скучно. Я не искал легких путей, и мои
воспитатели поддерживали во мне этот свойственный всякому нормальному
подростку энтузиазм. Поддерживали, но никогда не эксплуатировали, и мне ни
разу не пришлось пожалеть, что я избрал более трудный путь. Нет худших
циников, чем бывшие энтузиасты. Энтузиазм - это огонь от факела, зажженного
Революцией. В одних людях он горит чистым и ярким пламенем, в других скрыт
под слоем пепла. Но этот огонь неугасим. Все хорошие люди, которых я
встречал на войне и в мирные годы, были энтузиастами и, при всех своих
различиях, несли на себе следы воспитания, основы которого закладывались в
памятные годы, когда были молоды не только мы, но и наша Советская страна.
1965
Александр Александрович Крон
Александр Твардовский
Воспоминания о сверстниках
-----------------------------------------------------------------------
(C) Журнал "Вопросы литературы", № 11, 1978 г.
Крон А. Избранные произведения. В 2-х т. Т.2. Бессонница: Роман;
Вечная проблема: Очерк; Воспоминания. М.: Худож. лит., 1980.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 01.11.2004
-----------------------------------------------------------------------
В том вошли недавно написанный и уже получивший широкое признание роман
"Бессонница", очерк "Вечная проблема", посвященный вопросам воспитания, и
воспоминания А.Крона о писателях - его учителях и сверстниках.
К фронтовому разведчику Эммануилу Казакевичу литературная слава пришла
уже после войны, к Ольге Берггольц несколько раньше - в годы блокады.
Принадлежа по возрасту к нашему поколению, Александр Твардовский казался
старше, до войны он был широко известен, А.А.Фадеев говорил о нем, как о
надежде советской русской поэзии. Однако в мою жизнь поэзия Твардовского
вошла поздно - в военные годы. В перечне писателей, награжденных в 1939 году
орденом Ленина, имя Твардовского мне мало что говорило, и "Страну Муравию" я
прочитал позже "Теркина".
О том, что значил Василий Теркин в жизни воюющего народа, написано
много, и мне не хочется повторять общеизвестные истины. Скажу только, что,
работая в военной газете, я особенно ясно ощущал потребность читателей
именно в таком литературном герое - друге и собеседнике, мудреце и
забавнике, выразителе мыслей и чувств солдатской массы. В редкой солдатской
или матросской газете у Теркина не было близких родственников, а то и
однофамильцев. Не помню точно, когда в осажденный Ленинград пришли первые
главы "Теркина", помню только силу впечатления. То, что Теркин Твардовского
на несколько голов выше своих собратьев, было очевидно и тогда, но еще не
все понимали, что это не просто удача, а литературное событие, что в
сутолоке походной жизни родился типический герой. В нашей "оперативной
группе писателей" при Политуправлении Балтийского флота это поняли сразу.
Вспоминаю свой разговор с писателями-балтийцами А.И.Зониным и
А.К.Тарасенковым. "Как вы думаете, ребята, - сказал Тарасенков, - это
останется? (сам он в этом не сомневался". "Похоже, что да, - сказал я. -
Теркин - это не прием, а самобытный характер. Что-то в нем есть от Тиля
Уленшпигеля". "Для Тиля он, пожалуй, слишком целомудрен, - сказал Зонин. - А
в общем, я с вами согласен".
После войны я перечитал все, написанное Твардовским, и постепенно он
стал одним из самых близких и душевно необходимых мне поэтов. Но к личному
знакомству не стремился. Несмотря на то, что друживший с Твардовским
Казакевич отзывался о нем, как о человеке редкого ума и при некоторой
капризности характера очень благородном, меня не покидала некоторая
скованность и даже нечто вроде предубеждения. В замкнутости моего сверстника
Твардовского, столь резко контрастировавшей с открытой приветливой манерой
Фадеева, было что-то настораживающее.
Наше формальное знакомство состоялось года через два после войны. Мы
оба занимались изучением классиков марксизма "по индивидуальному плану" и на
кружки не ходили. Но однажды нас "индивидуалов" все-таки собрали вместе,
чтоб обсудить последние решения о колхозном строительстве. Один из
выступавших долго распространялся о проводившемся в то время вручении
правлениям колхозов актов о навечном закреплении земель; по его мнению, это
мероприятие разом решало все проблемы. Твардовский слушал молча и вдруг
взорвался: "Акты - вещь хорошая, только на кой леший какой-нибудь тетке
Дарье эти ваши грамоты? За образами что ли хранить? Болтаем по старинке о
мужицкой тяге к своей землице, о собственнических инстинктах, а того не
замечаем, что мужик вообще отвыкает от земли и тетка Дарья давно уже мечтает
не о землице, а о твердой зарплате, как у городской работницы, чтоб было на
что жить и растить детей". По тем временам это было очень смело, но говорил
Александр Трифонович так страстно, убежденно и с таким очевидным знанием
дела, что никто не решился с ним спорить. По окончании беседы мы вышли
вместе, и Твардовский, все еще взвинченный, рассказывал мне какой-то,
сегодня уже забывшийся, трагикомический случай из жизни родного ему
смоленского села. С этого дня, встречаясь, мы стали здороваться, но
настоящее знакомство произошло позже, в 1950 году, когда я пришел в редакцию
"Нового мира" с рукописью своей пьесы "Кандидат партии". Когда пьеса была
прочитана большинством тогдашней редколлегии, Александр Трифонович пригласил
меня в свой кабинет, сказал несколько добрых слов о пьесе, затем вызвал
С.Г.Караганову и объявил: "Вот ваш редактор. Если Софья Григорьевна
посоветует вам что-нибудь толковое и вы с этим согласитесь - сделайте. Если
нет - можете не слушаться". Работа с редактором проходила в дружественной
атмосфере, и вообще заходить в редакцию на улице Чехова было приятно.
Александр Трифонович сумел создать в журнале на редкость творческую и
дружелюбную обстановку, в редакцию приходили как в клуб, поговорить,
поспорить, выпить чашечку кофе. Остается только пожать плечами, когда кто-то
утверждает, что Твардовский был недоступен для писателей и сотрудников
редакции. Александр Трифонович бывал в редакции часто, и зайти к нему в
кабинет было проще, чем к кому-нибудь из известных мне сегодня главных
редакторов. Знаю случаи, когда Твардовский сам звонил или даже приезжал к
автору взволновавшей его рукописи. Его переписка с начинающими авторами -
теперь она издана, поражает своей обстоятельностью и уважительным вниманием
к незнакомым и неизвестным людям.
Как-то зимой Твардовский с Казакевичем зашли ко мне на дачу, и мы часа
два проговорили о литературе. Зашел разговор с Бунине. Александр Трифонович
в то время знал Бунина гораздо лучше меня и попрекнул за то, что я не читал
"Жизнь Арсеньева". Затем сказал: "Я высоко ценю Бунина, но Чехова ставлю
выше. На мой вкус, Бунин пишет слишком нарядно, все время ощущаешь, как это
хорошо сделано. А вот у Чехова все так просто, что даже непонятно, какими
путями он проникает в наши сердца. Писать как Чехов - это еще более высокое
искусство".
Узнав, что я работаю над романом, нахмурился: "Чур, не пронесите мимо
нашей хаты. Договор хотите?"
От договора я тогда отказался, боялся связывать себя сроками. Но позже,
когда работа затянулась и пришлось задуматься о хлебе насущном, я напомнил
Твардовскому об его предложении. Он сразу же распорядился подписать со мной
договор на роман, не требуя от меня никаких "заявок", а в 1959 году, узнав,
что я с кораблями Тихоокеанского флота отправляюсь в Индонезию, заказал мне
большой очерк, и, прервав на несколько месяцев работу над романом, я написал
около шести листов путевого дневника. Дневник был опубликован в двух номерах
журнала за 1980 год под названием "На ходу и на якоре".
Я часто вспоминаю одну мысль Твардовского, высказанную на ходу, в
машине. Мы жили тогда в одном подъезде, и Александр Трифонович несколько раз
подвозил меня домой. "Есть много способов судить о качестве произведения, -
сказал он. - У меня есть свой. Хотите, открою? Попробуйте представить себе,
хотите ли вы быть вместе с героями книги в решающие моменты их жизни или
нет. Я много раз проверял на себе: бывает, что мне хочется быть вместе с
ними даже в камере смертников, и это значит - книга хорошая. А бывает, что
не хочется оказаться вместе даже в ресторане или на курорте - и тогда это
книга плохая. Вот попробуйте..."
Я нередко пользуюсь этим методом, и обычно он меня не обманывает.
Как-то мне позвонили из редакции и передали личную просьбу
Твардовского: написать в срочном порядке статью-отклик на состоявшееся в
Москве Совещание коммунистических и рабочих партий. Таких откликов было
запланировано всего три или четыре. Выполнив задание, я стал ощущать себя
настоящим "новомирцем".
Но продолжалось это недолго. В 1963 году я закончил роман и привез
увесистую рукопись в редакцию. В отделе прозы роман был встречен хорошо -
единственное, что беспокоило товарищей, - размер. Передавали слова
Твардовского, сказанные по другому поводу: "Я не представляю себе такой
глубочайшей идеи, которую в наше время нельзя было уложить в 12 - 15
листов". Предполагалось, что на редколлегии возникнет разговор о
сокращениях.
Накануне заседания редколлегии мне позвонил один дружественно
настроенный работник журнала и предупредил, чтоб я готовился к худшему. Двум
членам коллегии, которые были против напечатания романа, удалось убедить
Твардовского, что "Дом и корабль" не самостоятельное произведение, а
переработка уже опубликованной пьесы "Офицер флота". Известно было, что
Твардовский не любит переделок и неоднократно заявлял: журнал должен
печатать только новинки. Поверив своим коллегам, Твардовский отказался
читать рукопись, и заседание проходило без него. Я был подготовлен и потому
спокоен. Рукопись я забрал и через год опубликовал в "Звезде".
После этого я долго не заходил в редакцию и больше не встречал
Александра Трифоновича. Никакого конфликта не произошло, но я уже не
чувствовал себя в редакции "своим". Однако "Новый мир" по-прежнему оставался
"моим" журналом и мое отношение к Твардовскому ни в чем не переменилось.
Смерть Твардовского была для меня тяжелым ударом. Вероятно, еще не все
полностью осознают, какую потерю понесла наша литература.
Прошли годы. На доме, где я живу, теперь висит мемориальная доска с
барельефным изображением Твардовского. Мне оно кажется не вполне удачным, но
это мое личное мнение. Я помню его другим, и такой, каким я его помню, он
всегда со мной. Его стихи - среди немногих, к которым я постоянно
возвращаюсь. При этом вспоминаю некоторые вскользь брошенные Александром
Трифоновичем замечания. О простоте. Вот уж, действительно, кто никогда не
писал "нарядно". К простоте приходили в конце концов все большие поэты -
Маяковский, Есенин, Ахматова, Пастернак, каждый своим сложным путем.
Нельзя не впасть к концу как в ересь
В неслыханную простоту, -
так писал Пастернак, и хотя путь Твардовского на поверхностный взгляд был
менее сложным и извилистым, его простота была не менее неслыханной, то есть
своей, неповторимой, не слышанной раньше у других.
По дороге на Берлин
Вьется серый пух перин,
Провода умолкших линий,
Ветки вымокшие лип.
Пух перин повил как иней,
По бортам машин налип.
И колеса пушек, кухонь
Грязь и снег мешают с пухом.
И ложится на шинель
С пухом мокрая метель...
Все это некогда я видел своими глазами. Но десять строк Твардовского
оказались в чем-то сильнее моих воспоминаний очевидца; вернее сказать, я не
умею возвращаться к ним иначе как через призму этих строк. Может быть, и
даже наверное, в тот день, когда я шел той же дорогой, не было снега, но
теперь мне уже кажется, что был. А помимо всего прочего, какая ненавязчивая,
лишенная всякого щегольства, но виртуозная оркестровка стиха, как звучат все
эти "р" и "л"...
Столь же часто я вспоминаю замечание Твардовского о том, что наше время
требует от художника большой плотности письма. Не телеграфного стиля, а
емкости формы. Сегодняшний читатель стал быстрее соображать, и мысль ему не
надо разжевывать, он ловит ее на лету. В меру своих сил я стараюсь следовать
его заветам. Кстати сказать, Твардовский не сразу пришел к экономной и емкой
форме, в некоторых стихотворениях довоенной поры несомненно есть лишние
строфы. Он это знал, но в том-то и ценность творческих советов Твардовского,
что он никогда не изрекал готовых истин, а делился опытом, тем, что было
пережито самим и добыто в неустанном поиске.
Я и сегодня, обогнав годами Твардовского, воспринимаю его как старшего.
Не по литературной иерархии, а по духовному опыту. У каждого пишущего есть,
или по крайней мере был, старший писатель, неважно - руководил он его
первыми шагами или просто был в чем-то образцом и ориентиром. Для Всеволода
Иванова таким старшим писателем был Горький. Для меня - Всеволод Иванов и
мой сверстник Твардовский. И когда я заканчиваю работу над рукописью, меня
по-прежнему занимает вопрос: как отнесся бы к ней Александр Трифонович?
Александр Александрович Крон
Эммануил Казакевич
Воспоминания о сверстниках
-----------------------------------------------------------------------
(C) Журнал "Вопросы литературы", № 11, 1978 г.
Крон А. Избранные произведения. В 2-х т. Т.2. Бессонница: Роман;
Вечная проблема: Очерк; Воспоминания. М.: Худож. лит., 1980.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 01.11.2004
-----------------------------------------------------------------------
В том вошли недавно написанный и уже получивший широкое признание роман
"Бессонница", очерк "Вечная проблема", посвященный вопросам воспитания, и
воспоминания А.Крона о писателях - его учителях и сверстниках.
Легче писать воспоминания о людях, которых знал не близко и встречал не
часто. С Эммануилом Казакевичем мы виделись часто, а с тех пор как стали
дачными соседями, почти ежедневно, и за эти годы столько было пережито
вместе, столько переговорено во время долгих и неторопливых прогулок по
переделкинским лесным тропкам, что многое восстановить уже невозможно да
вряд ли и нужно. Остался в памяти целостный образ, сложный, привлекательный
и настолько неотторжимый от большого отрезка моей жизни, что до сих пор я не
ставил перед собой задачи как-то его анализировать. Это был характер
настолько органичный, что и в тех случаях, когда он меня восхищал, и в тех,
сравнительно редких, когда он меня возмущал, я как правило не задавал себе
недоуменных вопросов, а говорил: "Эмик - это Эмик".
Эмиком он для меня стал чуть ли не с первого дня знакомства, во всяком
случае, я не помню, чтоб мы когда-либо говорили друг другу "вы" и звали по
имени-отчеству. В такой короткости нет ничего удивительного, если вспомнить,
что мы были молоды и познакомились вскоре после демобилизации, он - из
армии, я - из флота. Встретились мы в редакции "Знамени", куда в первые
послевоенные годы привычно заглядывали почти все литераторы-фронтовики, кто
по делу, а кто и без дела. Заочно мы были уже знакомы, мне очень нравилась
его только что опубликованная повесть "Звезда", а он знал мою пьесу "Офицер
флота", напечатанную в том же "Знамени" в сорок четвертом году.
Самое первое впечатление было: типичный интеллектуал. Скорее физик, чем
гуманитарий, один из тех, склонных к иронии и беспощадному анализу,
представителей нашей помолодевшей науки, которые в послевоенные годы заметно
потеснили привычный академический типаж.
Затем, при более близком знакомстве:
Поэт. Не только потому, что пишет стихи. Поэт по душевному складу, по
тонкости слуха - равно к музыке и к звучащему слову. Поэт по своему ощущению
природы, по богатству образных ассоциаций, по той детской непосредственности
восприятия, которая свойственна поэтическим натурам и в зрелом возрасте.
Еще позже, когда стали видеться часто:
"Ёра, забияка"... Гуляка, enfant terrible с бреттерскими замашками.
Дружелюбный, но неровный в обращении, склонный к розыгрышу, эпатажу. Не
лишенный дипломатического лукавства, но не боящийся обострять отношения. При
этом нисколько не бахвал. Мог похвастаться какой-то грубоватой выходкой, а
от разговора о своих военных заслугах всячески уклонялся и о некоторых
подробностях его славной военной биографии многие, в том числе и я, узнали
только из посмертных публикаций.
Потребовалось некоторое время, чтобы все эти трудносовместимые на
первый взгляд черты слились для меня в нечто единое. В своей
противоречивости Казакевич был совершенно естествен. О женщинах говорил
иногда грубо и недоверчиво, а в семье был всегда мил и нежен, да и в
творчестве своем создал несколько трогательно чистых и поэтических женских
образов. Бывал неприятно насмешлив, с н
...Закладка в соц.сетях
