Жанр: Журнал
Повседневная жизнь американской семьи
...): "В России вы делитесь своими проблемами с друзьями. Это узкий круг
людей, которым вы доверяете. И от которых получаете то же отношение. Беседа с
друзьями становится вашей второй натурой. Потребностью. Скажем, ваш друг может
прийти к вам в дом рано утром, без звонка, и вы встаете и ставите на огонь
чайник..."И, наконец, уже от самого Ричмонда: "Дружба с русским не может быть
легковесной".
Позвольте, но разве у американцев это не так? Нет, не так. А как? "Понятие
"друг" для большинства американцев - это всего лишь тот, кто не враг... -
продолжает Ричмонд. - Один американец описывал мне русскую дружбу как нечто
всеохватное. Она предполагает полную отдачу. Русский ждет от своего друга
времени и внимания в таком объеме, который американец счел бы чрезмерностью,
близкой к эксплуатации..." Макс Лернер не просто подтверждает это суждение, он
дает его анализ: "В традициях американской жизни избегать ненужных сложностей и
не ставить себя в уязвимое положение. Отсутствие сильных дружеских
привязанностей - печальная черта американского характера". Далее он еще
подробнее описывает этот самый "среднеамериканский характер" и находит в нем
социально-психологическую подоплеку для неглубокого отношения к понятию
"дружба": "Нет ничего позорнее, чем дать себя "надуть", а среди главных
добродетелей числится твердость и отсутствие иллюзий. Человек не должен попасть
в западню приятельских отношений, поэтому ему приходится отказываться от всего,
что привязывает его к другому человеку".
И, наконец, прямым текстом делается вывод, подтверждающий мои впечатления,
отметающий все сомнения в американской специфике понимания одного из важнейших
видов человеческих отношений: "Дружба в Америке совсем не такое глубокое
чувство, как в других странах. Особенно это относится к мужской дружбе, ибо
считается, что в преданной и нескрываемой дружбе есть что-то дамское". Это
писалось в начале восьмидесятых. Сегодня к этому надо добавить, что любая пара
мужчин, гуляющих по парку, или вечером сидящих за столиком кафе вдвоем, или тем
более живущих в одном доме вместе, воспринимается, как пара, имеющая сексуальную
связь.
Но вернемся к содержанию этого понятия. Однажды я попросила студентов из моей
группы ответить на вопрос: "Зачем нужен друг?" Ответы оказались на удивление
похожими: "чтобы вместе отдыхать"; "чтобы посещать дискотеку, ездить за город,
ходить в походы"; "чтобы вместе ходить в компьютерный зал, в библиотеку"; "чтобы
было кого позвать на вечеринку".
- А к кому вы идете, когда у вас появляются личные проблемы?
- К шринку, - хором ответили студенты.
Shrink - это психотерапевт, то есть профессиональный "слушатель" клиента,
решающий вместе с ним его проблемы. А как же поплакать в жилетку другу, быстрее
набрав хорошо знакомый номер, раскрыть душу, услышать утешение, сочувствие?
Всего этого дружба по-американски совершенно не предполагает. "Американец
чрезвычайно неохотно вовлекается в личные проблемы других людей. Друг, конечно,
познается в беде (у Ричмонда: "A friend in need is a friend indeed"), однако
американец скорее предпочтет направить друга с его бедой к профессиональному
психологу, чем изъявит готовность самому вникнуть в его личные проблемы".
Впрочем, это касается именно личных проблем. Если же речь идет о проблемах
деловых, тут все с точностью до наоборот. Тебе помогут - и советом, и позвонят
нужному человеку, и не поленятся послать кому-то письмо - по почте, простой или
электронной. И не пожалеют времени, чтобы встретиться с кем-то, от кого зависит
решение вопроса. Я лично сталкивалась с этой готовностью оказать реальную помощь
несчетное количество раз. Об этом свидетельствует и тот список, размером в
страницу, который я привела в своем предисловии. Другое дело, что и среди этих
очень добрых моих друзей не так уж много было тех, которым я готова была бы
раскрыть душу и получить взамен то же самое.
Одиночество
Со стороны кажется, что американцы врожденные коллективисты. Они общительны,
открыты и контактны. Они состоят в сотнях клубов, ассоциаций, сестринств и
братств. Охотно объединяются во всевозможные общества, радикальные,
консервативные, либеральные, реакционные. Каждая из трех главных религиозных
общин - протестантская, католическая, еврейская - имеет собственные клубы,
занимается благотворительностью, ведет общественную работу, устраивает
развлекательные мероприятия. Кажется, что коллективная жизнь кипит и человек
глубоко в нее погружен.
Но если глянуть попристальней, выяснится, что при этом главная душевная драма
американца - одиночество. Макс Лернер считает это противоречие между внешней
коммуникабельностью и душевным одиночеством едва ли не самым главным парадоксом
американского характера. Он пишет: "В гуще постоянных перемен и кипения, посреди
массового общения американец чувствует себя одиноким. Он делает этот вывод на
основании многих опросов и наблюдений американцев. Но для большей объективности
обращается к оценке иностранца. Лернер вспоминает свои беседы с известным
немецким психоаналитиком Керен Хорни. "Приехав в Америку из Германии, Керен
вынуждена была изменить всю свою концепцию невротической личности, потому что
она обнаружила, что внутренние истоки конфликтов в Америке совершенно иные, чем
в Германии". Оставим в стороне Германию и немецкие комплексы. Но на чем основаны
комплексы неполноценности американцев? Лернер пишет, что, по мнению Керен Хорни,
главным источником психологической неустойчивости среднего жителя Америки
является то, что в его жизни "слишком большую роль играет одиночество". А
московский психолог Юлия Баскина, работавшая в Америке несколько лет,
сформулировала свое главное впечатление так: "Это страна всеобщего одиночества".
Кто же этот демон, не выпускающий человека из застенков своего одиночества, не
позволяющий ему познать то, что Антуан де Сент-Экзюпери называл роскошью
человеческого общения? Почему ему малодоступна радость общения-понимания,
глубокого, эмоционального? Имя этого врага - индивидуализм. "Каждый за себя, а
Бог за всех нас", - вспоминает Лернер популярную речевку. И делает короткую
ремарку: "В этой ключевой фразе главное - первая ее часть". И потом он еще
несколько раз формулирует свой главный вывод: "американцам свойственны
индивидуализм и атомизм". Этот "атомизм" мне приходилось наблюдать много раз.
...В группе, которая посещает мой семинар, вот уже третью неделю отсутствует
девочка. Что с ней? Я задаю этот вопрос студентам-однокурсникам. Двадцать пять
пар глаз смотрят на меня бесстрастно: никто не знает и никому не приходит в
голову поинтересоваться, жива ли она вообще.
А про молодую преподавательницу, мою коллегу по кафедре, наоборот известно, что
она больна. Лежит в госпитале. Кто-нибудь ее там навещал? Может, ей нужна какаято
помощь? Я обращаюсь с таким вопросом в профессорской к преподавателям, в
ответ - молчание. И потом - один-единственный голос: "А при чем здесь мы? У нее
же есть родные".
Впоследствии выясняется, что этот мой более чем естественный вопрос произвел
сильное впечатление. Что и было зафиксировано документально. В деловую
характеристику, которую обычно дают при переходе на другую работу -
содержательность лекций, креативность, информативность, контактность, - мне
вписывают абсолютно не подходящую по стилю фразу: "Проявила себя как очень
теплый человек (very warm person)". Смешно, конечно. Но и грустно.
Так же, как грустно наблюдать студентов, направляющихся поодиночке в
студенческий кафетерий, хотя только что они вместе сидели за одним столом - в
лаборатории или бок о бок на лекции. Грустно видеть родителей, не старых еще
людей, живущих в empty nest (пустом гнезде). Так называется семья, из которой
уехали дети. А они уезжают очень рано, обычно сразу же после школы, и очень
далеко - в другой город или штат. О причинах - в главе о детях.
Беседы
В самом первом моем host-home, в Миннеаполисе, ожидалась вечеринка. Собирались
прийти человек сорок. При моем жадном интересе к американской жизни, при моей
острой потребности узнать как можно больше и немедленно для меня этот прием
значил очень много. Я ждала его со страстью гурмана, предвкушающего пиршество, в
данном случае, разумеется, духовное. Разочарование, однако, меня постигло
глубокое. И новых знакомств было много, и разговоров достаточно. Но при этом я
не узнала почти ничего об Америке. И практически ничего, кроме справочных данных
о своих собеседниках.
Андре Мишель, с которой я поделилась впечатлениями позже, ехидно усмехнулась:
- Да у них же это принятая форма общения - cocktail-style. Знаешь, это когда за
ланчем собирается случайный народ, чтобы выпить бокал коктейля и поговорить с
собеседником ровно столько времени, сколько уйдет на осушение этого бокала. Обо
всем понемногу и ни о чем по существу.
Да, примерно то же я почувствовала и в тот вечер. Народ разбился на группки, в
каждой велась оживленная беседа, а я переходила от одной группы к другой и
понимала, что разговора в том смысле, как это принято у меня на родине, нигде
нет. И хотя темы были разные, все они оказались для меня неинтересны и скучны.
Впрочем, может быть, для иностранца и невозможна глубокая вовлеченность в чисто
американский разговор? Ответ на этот вопрос я нашла у того же Макса Лернера: "В
Америке беседу поддерживать не умеют. Где бы ни происходил разговор, он будет
вертеться вокруг одних и тех же тем - информация о спорте и вечеринках,
предложения заключить пари практически без всякого повода, профессиональное
обсуждение служебных дел, женская болтовня о тряпках и покупках, обсуждение
скандальных газетных сенсаций".
На той вечеринке непомерно большое место занимали разговоры о детях, но тоже
чрезвычайно поверхностно - где учатся, каким видом спорта занимаются, кто
заболел, кто выздоровел. И чуть меньше, но тоже много - беседы о животных: как
себя чувствует ваша собачка, появились ли у нее щенки, где вы ее стрижете и т.д.
Позже я научилась сама инициировать беседы на проблемные темы - об образовании,
например, или медицине, или о новых молодежных тенденциях. Собеседники мои не
уклонялись, наоборот, охотно включались в обсуждение, даже немного спорили друг
с другом. Говорю "даже", потому что несогласие с мнением собеседника считается,
по-моему, просто дурным тоном. Если верить Максу Лернеру, "беседа у американцев
отрывочна и стереотипна, всегда крутится вокруг того, что идет в кино или по
телевидению. Это не столько обмен идеями, сколько способ разрядить нервы".
Перечитав последние строчки, я вдруг подумала: а чем, собственно, это плохо -
просто весело поболтать, почесать языком, разрядиться? Разве лучше нагружать
собеседника информацией, втягивать его в обсуждение проблем, ждать обмена
серьезными идеями? И поняла - не лучше и не хуже. Речь просто идет о разных
традициях. Чтобы была понятна эта разница, давайте посмотрим на беседу в России
со стороны, глазами американца. Обратимся к тому же Йелу Ричмонду. "Разговор у
русских, - пишет он, - легко начинается даже между абсолютно незнакомыми
людьми... и никакие языковые сложности этому не помеха. Манера беседы обычно
неспешная, хотя подчас весьма красноречивая, и при этом безо всякого
притворства".
Добавлю от себя еще одно наблюдение. В отличие от американцев, которые даже в
компании хорошо знакомых людей придерживаются поверхностного стиля, русские и с
незнакомцами готовы пуститься в серьезное обсуждение проблем - экономических,
политических, спортивных. Я несколько раз наблюдала, как во время беззаботной
американской вечеринки где-нибудь в Нью-Йорке или в Чикаго приглашенные русские
гости, никогда не видевшие до того друг друга, принимались обсуждать
политическую ситуацию на родине, углублялись в историю вопроса, связывали его с
глобальным положением в мире. А едва обнаружив разность воззрений, вступали в
горячий спор, подчас переходящий в крик, что весьма удивляло и даже пугало
американцев. И очень нравилось мне: вот это настоящий разговор -
заинтересованный, страстный.
Ричмонд, конечно, эту особенность русской беседы не заметить не мог: "Каждый
русский, кажется, рожден быть оратором... Они не просто обмениваются идеями, но
и стараются их исследовать; разговор обычнно возникает спонтанно, но ведется
весьма сосредоточенно. По собственному опыту знаю, что искусство беседы в Москве
развито на более высоком уровне, чем где-либо в мире..."
Ричмонд советует: "Если вы хотите глубже узнать русских, сядьте с ними за стол.
И лучше за стол на кухне. Именно во время такого кухонного разговора, за едой и
водкой ведутся самые сокровенные беседы. При этом его и удивляет, и, кажется,
восхищает легкость, с которой порой к беседе присоединяются внезапно, без
приглашения появившиеся друзья.
Шутки, анекдоты, смех становятся все более оживленными, а настроение взлетает
вверх. В результате чего все, включая гостей, чувствуют себя весело и
естественно, что, по мнению Ричмонда, и является главной задачей хозяев:
"Русские сделают все для того, чтобы гость, в том числе и иностранный,
чувствовал себя желанным, чтобы у него было ощущение, что он не в гостях, а у
себя дома, чтобы ему было уютно, свободно и комфортно".
За таким столом, пишет дальше автор, подчас решаются и строго деловые вопросы.
Он вспоминает, что в 1970 году, когда США посетила правительственная делегация
из СССР, самый эффективный результат переговоров был получен именно во время
kitchen talk. Правда, это была американская кухня в доме одного из местных
фермеров. Но велась беседа именно в русской манере: горячий разговор о проблемах
сельского хозяйства затянулся далеко за полночь.
У самого Ричмонда много лет спустя тоже был подобный опыт. Тогда он работал
советником по культуре американского посольства в Москве, и ему все никак не
удавалось наладить книжный обмен между Америкой и Сибирью. И вот тогда он взял и
прилетел в Новосибирск, явился к директору библиотеки Сибирского отделения
Академии наук. Он рассчитывал на легендарное русское гостеприимство и не ошибся.
Несмотря на рабочее время и рабочий кабинет, директор быстро организовал
небольшое застолье. Он послал секретаршу в магазин. И через несколько минут его
рабочий стол был накрыт: колбаса, буханка черного хлеба, бутылка водки и старый
кухонный нож. "Беседа, подогреваемая нашими желудками, пока мы ели и пили за
столом без тарелок, вилок и салфеток, перешла в интереснейший разговор о
библиотечном деле и о книжном обмене". Надо ли говорить, что проблема была
решена быстро, без обиняков?
Однако американцу Йелу Ричмонду далеко не всегда по душе манера, в которой
русские ведут переговоры. Скажем, привычка рассматривать любую идею в
историческом или философском аспекте, приятная в частной беседе, может сильно
помешать в деловой. Ибо все "эти разговоры вокруг да около часто совершенно не
связаны с решением, которое должно быть принято". Эту разницу в ведении бизнеспереговоров
автор формулирует так: "Русские могут сидеть всю ночь, попивая чаек,
дискутируя и рефлексируя, в то время как американцы потратят это время на то,
чтобы подготовиться к тому, что они должны сделать завтра". И дальше: "Русские
могут целый день дискутировать по поводу некой проблемы, но так и не предпринять
никаких действий, в то время как американцы прежде всего проанализируют ее с
практической точки зрения: детально рассмотрят, что конкретно мешает ее решить и
как эти препятствия преодолеть. Русские больше расположены к созерцанию,
американцы - к деловитости".
Нового, конечно, в этой реминисценции ничего нет: о деловитости американцев мы,
в России, знаем давно. И, по моим личным наблюдениям, немножко даже эту
деловитость преувеличиваем. Новое в другом.
Последнее время в России все больше учатся вести бизнес так, как это принято на
Западе и в Америке. Учатся ценить время. Учатся не тратить лишних слов, а больше
оперировать цифрами, расчетами, строгой информацией. Деловитость, рационализм,
прагматизм - все это, конечно, чрезвычайно ценно и полезно в деловых контактах.
Плохо только, когда этот стиль потихоньку переползает и на неделовые,
приятельские отношения. Все чаще слышу я, что гости собираются не только для
того, чтобы порадоваться бескорыстному общению, но и чтобы "переговорить с
нужным человеком", "обсудить проект". Это, конечно, тоже нужно, но жаль, если
прагматизм вытеснит нашу, очень российскую манеру вести беседу с единственной
целью - духовного и душевного взаимообмена.
Вранье и доносительство
В солидном чикагском университете ДеПол случилось ЧП. Были отчислены сразу пять
студентов за пользование шпаргалками на письменном экзамене. Двое - за то, что
их написали, трое - за то, что ими пользовались. Все пятеро - иммигранты из
России. В приказе ректора это преступление квалифицировалось как "недопустимый
обман, жульничество, несовместимое с моралью университета". Сами же бедолагистуденты
объясняли свое поведение "особым менталитетом русских".
Я узнала об этом потому, что вскоре после события выступала в этом университете
с лекцией "Америка и Россия: разница двух культур. Менталитет и традиции".
Лекция была только для преподавателей, они-то и рассказали мне о происшествии и
попросили объяснить: в чем именно состоит особая ментальность русских, которая
позволила им пойти на этот cheating (обман). Я тогда, честно говоря,
растерялась: "Обман, он и есть обман в любой стране, - сказала я. - Не вижу тут
никакой особой ментальности".
Но вот я листаю оглавление книги Йела Ричмонда и вижу название главы: "Vranyo,
the Russian Fib". В ней говорится, что русское слово "вранье" не имеет в словаре
ни одного правильного эквивалента, оно непереводимо, ибо это нечто среднее между
правдой и ложью, но ближе всего по значению к английскому "fib", то есть
"привирать, сочинять, выдумывать". Автор приводит множество примеров, когда он
сталкивался с таким полуобманом в России. Кое-какие из этих примеров мне
показались некорректными. Скажем, он вспоминает, что, когда работал советником
посольства, в середине 80-х, на прием к американскому послу не явился один из
приглашенных гостей, сказался больным. Но Ричмонд узнал, что он был вполне
здоров, просто, очевидно, "вышестоящие товарищи" не рекомендовали ему ходить в
посольство США. Но разве Йел Ричмонд не знал советских порядков? Разве не
понимал, что эта ложь была вынужденной?
Однако против большинства других примеров мне возразить нечего. Гид,
приукрашивавший историю и современность СССР. Руководители, скрывшие катастрофу
вблизи арктического поселка Осинск: нефть вырвалась из скважины и стала заливать
тундру, но мир узнал об этом из сообщений радиостанции Би-би-си. Чернобыль... Да
что говорить, пожалуй, и согласишься, что "вранье своего рода искусство, к
которому так привыкли в России". Однако, добавляет Йел, эта привычка чужда
американцам, она удивляет их и раздражает.
Если мне когда-нибудь доведется встретиться с мистером Ричмондом, я, возможно,
расскажу ему пару эпизодов, чтобы он не слишком идеализировал своих
соотечественников. Как-то раз, сидя у важного американского босса и лицезрея его
лично, я слышала, как в соседней комнате секретарша по телефону сообщала комуто,
о ком, очевидно, была предупреждена, что ее начальника нет в городе и даже в
стране. А в Лос-Анджелесе я сорок минут прождала на улице одну бизнес-леди,
которая, наконец подъехав, подробно мне рассказывала, как она час простояла в
пробках. И я бы обязательно поверила, если бы не звонила десять минут назад в ее
офис, где мне сообщили, что она как раз сейчас выходит и направляется к машине.
Но это я так, злословлю, немножко вредничаю. На самом деле должна признать, что
все это скорее исключения. В целом же американцам свойственна правдивость.
Некоторые мои соотечественники, кстати, ошибочно принимают ее за наивность или
простодушие. Но это просто привычка говорить все как есть.
Я вхожу в приемную и спрашиваю секретаря, здесь ли начальник. Она показывает на
дверь: открыто, значит, хозяин там. Первое время эти открытые двери меня сильно
смущали. У меня, предположим, конфиденциальный разговор. Я, входя, прикрываю за
собой дверь. Но хозяин кабинета вскакивает и идет ее открывать, объясняя на ходу
про "transparency". Это одно из тех ключевых слов, что определяет образ мыслей и
поведение американцев. Переводится оно как "прозрачность", а означает, что все
должно быть открыто, гласно, без секретов.
Человек, утаивший в налоговой декларации часть доходов, не только нарушает
законы государства. Он нарушает законы морали общества. И очень скоро начинает
чувствовать отношение к себе этого общества, где ложь - большой грех. Рассылая в
поисках работы резюме-информацию о своей деловой биографии, автор не заботится о
том, чтобы на нем стояли штампы, подписи. Все написанное принимается на веру.
Еще важнее, чем резюме, - имя авторитетного человека, на которого вы можете
сослаться. Часто этот человек предлагает вам сам: "Упомяните мое имя в вашем
разговоре. Скажите, что это я дал телефон". И никаких рекомендательных писем,
звонков. Просто - имя, произнесенное вслух, без всяких подтверждений. Однако при
такой, казалось бы, бесконтрольности не дай вам Бог что-то в этой информации о
себе приврать. Это очень сильно осложнит вашу карьеру, испортит репутацию.
Хорошая репутация - самое дорогое, что есть у делового человека, без нее он не
сможет делать успешный бизнес. Многие крупные сделки совершаются устно: обе
стороны берут на себя обязательства, от которых невозможно отказаться, даже если
официальный договор еще не подписан. Если же кто-то нарушит эту этическую норму
взаимного доверия, слух об этом тут же разнесется по бизнес-сообществу; с
нарушителем вряд ли кто захочет иметь дело.
Помню, как меня удивило, что почти любой потенциальный работодатель подробно мне
описывал все свои возможности, ситуацию нынешнюю и в перспективе независимо от
того, собирался ли он меня взять на работу или отказать.
Трансперенси касается также и личной жизни человека, что ставило меня иногда в
тупик. Сорокалетний школьный учитель Макс, недавно женившийся на русской
девушке, сказал за домашним столом, где сидели малознакомые ему люди: "Ложусь
завтра в клинику, в хирургию. Дело в том, что моя бывшая жена не хотела иметь
еще детей, кроме наших двоих. Так что мне пришлось прооперироваться. А теперь мы
с Таней решили завести ребенка, и врач сказал, что для этого нужна другая
операция". Его русская жена дернула мужа за рукав и покраснела. Макс посмотрел
на нее с удивлением: "Что-то не так?"
Так же свободно, не стесняясь рассказывают о своих болезнях, предстоящих
операциях. Очаровательная девушка в незнакомой компании безо всякого смущения
мимоходом замечает: "Когда я лечилась в Обществе анонимных алкоголиков..." Такая
правдивость отсекает подозрение, что от тебя что-то скрывают. Она сильно
облегчает общение.
Однако, как мы знаем, у каждого достоинства есть продолжение в виде недостатка.
У трансперенси такое продолжение - доносительство. Я могла бы привести
бесконечное количество примеров доносительства, не меньше, чем Йел Ричмонд -
вранья в России. Доносят: ученик на ученика, водитель на другого водителя, сосед
на соседа, студент на преподавателя...
На моей лекции девочка поднимает руку: "Мне звонила Морин, просила сказать, что
она сегодня не придет, у нее заболела мама, - она делает небольшую паузу. - Но я
встретила ее маму на улице, она шла на работу". Я смотрю на лица студентов -
никакого осуждения.
Профессор Борис Покровский, русский иммигрант, считался лучшим преподавателем на
кафедре славянских литератур. И очень строгим. Памятуя закалку Московского
университета, где он работал до эмиграции, он выставлял отметки строго за
знания, не делая исключений. Это, разумеется, нравилось не всем студентам. И вот
на него поступил донос. Потом еще один. Потом третий. Его упрекали в
необъективности, в фаворитизме, в любви к одним (на самом деле сильным
студентам) и нелюбви к другим (конечно, слабым). Кончилось тем, что с ним не
перезаключили очередной контракт. Я очень сочувствовала Борису, но все-таки
слегка сомневалась: может, в доносах и была какая-то доля правды? Пока однажды
похожая история не приключилась лично со мной.
Перед началом курса я предупредила студентов: поскольку курс авторский, то есть
я сочинила его сама, то учебников никаких нет. Поэтому очень прошу занятия не
пропускать: два раза еще прощаются, но если пропусков больше, то семестровая
отметка автоматически снижается на один балл. Кто-то пропустил одно занятие,
кто-то два... Джоан отсутствовала шесть раз. Я сказала, что вынуждена снизить ей
оценку. Она кивнула, я решила, что в знак согласия.
Однако вечером того же дня мне позвонил заведующий кафедрой. Он сообщил, что
получил по электронной почте письмо: Джоан жалуется на мое пристрастное к ней
отношение, на явную недоброжелательность, поскольку только ей одной я снизила
оценку на один балл. Я все объяснила, и заведующий сказал, чтобы я выбросила это
из головы, он сам напишет студентке ответ.
На следующий день меня разбудил в восемь утра звонок из деканата. Секретарша
сообщила, что теперь уже на имя декана пришло письмо, где слово в слово
повторяется то, что было в первом. Я попросила соединить меня с деканом и теперь
уже ему объяснила ситуацию. Он с минуту молчал, а потом сказал: "Видите ли, ваш
курс факультативный, и если студенты вами недовольны, боюсь, нам не удастся его
возобновить на будущий год". К счастью, к концу года студенты оценивали работу
своих преподавателей. Почти все выставили мне высокие баллы, и курс оставили.
Но самым диким был донос одного преподавателя студентам на другого. На кафедре
русского языка меня попросили прочитать короткий курс "Россия сегодня:
социальный аспект". Свои лекции в Америке я читаю по-английски. Но тут мне
предложили попробовать сделать это по-русски: курс четвертый, последний,
студенты должны уже хорошо знать иностранный язык. Я прочла первую лекцию. В
конце ее по р
...Закладка в соц.сетях
