Жанр: Журнал
ИСТОРИК В ПОИСКАХ МЕТОДА
...с potencia - II, 148). Это нарочитое акцентирование
династической знатности и могущества обращает на себя внимание. Оно
кажется важным как для характеристики происхождения святого, так и
для концепции его образа в целом: тема мирской власти рефреном проходит
через весь текст жития (V-VII, XIII). Автор специально подчеркивает
М. Ю. Парамонова. Генеалогия святого 189
наследственный характер высокого социального статуса героя (IV, 149;
XIII, 155, 156: sed puer ego in principatum ... patri mortuo succedens). Особое
место занимает вопрос о связи власти и права наследования. Легитимность
Вацлава как правителя небезразлична Гумпольду и его герою: в
легенде говорится (в том числе и от лица святого) о возведении Ваилава
на престол в соответствии с традицией и правом, под которыми наряду с
избранием "народом" подразумевается и право наследования (IV, XIII). В
связи с этим не случайны и характеристики его предков как лиц, отмеченных
знатностью рода и властью. Чувствительность к вопросу наследственной
легитимности власти правителя характерна для германской историографии
этого периода. В житиях оттоновских святых мотив принадлежности
героя к знатной и могущественной семье имеет существенное
значение для создания его образа T.
Усиление мотивов знатности, власти и наследования в характеристике
Вацлава сочетается в легенде Гумпольда со следованием топосу
"благочестивой династии". Подобно Crescente, Гумпольд представляет
предков Ваилава как добрых христиан, заботившихся о церкви и вере (II,
III). Вместе с тем он осознает исключительность положения Вацлава в
династии. Создавая образ, в котором развитый "религиозный аскетизм
сочетается с волей к власти" "', автор соотносит с ним и контрапункт тем
избранности и наследования. В генеалогической части Гумпольд выводит
благочестивых предшественников святого (мотив bona stirps), отмечает
заботу отца о (религиозном) образовании Вацлава (IV, 149) и одновременно
утверждает, что религиозностью и добродетелями Вацлав значительно
превосходил своих предшественников (III, 148). Следует отметить,
что исключительность Ваилава постоянно подчеркивается в легенде. В
частности, герою приписывается неприятие традиционной практики осуществления
правосудия, являвшегося одной из важнейших функций правителя.
Уважая обычаи и право, Вацлав одновременно как исключительный
христианин не приемлет их наиболее жестоких норм (V, VI). В соответствии
с идеальной моделью "rex justus" Вацлав воплощает не просто
образцового правителя, но правителя, который прямо противостоит традиционным
ожиданиям, обращенным к носителю власти. Показательно
в этом смысле изменение (в сравнении с Crescente) мотивов недовольства
знати: оно обращено не против отрицающего мир аскета, но против
слишком религиозного правителя. В легенде Гумпольда святой выступает
и как член династии и как ее исключительный представитель "^.
В целом, несмотря на близость жития оттоновской агиографии, в
нем гораздо слабее выражена тенденция включения образа святого в исторический
контекст " . Легенда Гумпольда не имеет характерных элементов
"династической истории" и в большей степени соответствует каноническому
житию, сосредоточенному на исключительности фигуры
святого.
Во-вторых, важной чертой репрезентации предков Вацлава является
акцентирование связи истории династии со священной Историей Спасе^^
190 Представления о власти
ния. Гумпольд начинает легенду с обширного рассуждения о распространении
веры и о путях обращения разных народов (1, 147, 148), заменяющего
краткое вводное замечание Crescente. Этот пассаж завершается сообщением
об обращении Чехии, а две последующие главы (II, III) повествуют
о предшественниках Ваплава, упоминая их личное крещение и заботу
об укреплении веры. Гумпольд предполагает возможность фигуративного
соотнесения деятельности "христианских правителей" с задачами
священной истории. Легенда не столько концептуализирует эти проблемы,
сколько следует определенным тенденциям среды, которой она обязана
своим происхождением,
Связь деятельности правителя как с собственно профанным, так и
религиозным уровнями существования сообщества наиболее отчетливо
воплощена Гумпольдом в персоне самого Ваилава. Автор включает в 1аиdatio
святому его заботу о порядке и праве, внимание к дружине, попечение
о бедных, верность слову, мудрость в суде и совете (V, 149; VI, 150;
VII, 150). Сам святой говорит о своем желании поддерживать мир в сообществе
и защищать его от врагов (XIII, 155) . Вместе с тем Ваплав
стремится ослабить неправедность "сурового закона" и привнести в него
дух "Божественного права": это проявляется и в его желании смягчить
наказания виновным, и в его неприятии смертной казни, и в разрушении
виселиц, и в посещении осужденных в местах их заточения (VI, VII), Еще
более откровенно религиозный характер действий Вацлава раскрывается
в описании его заботы об укреплении христианства в подопечном обществе
и искоренении языческих обычаев (VII, 151; XIII, 156). Эта тема ограничивается
лишь кратким замечанием в Crescente, однако получает развернутое
представление у Гумпольда.
Ваплав в легенде Гумпольда выступает в органическом двуединстве
"мирского величия" и исключительной религиозности. Интересен способ
разрешения автором бесспорной для религиозной парадигмы антиномичности
этих категорий: Гумпольд утверждает, что Вацлав нашел "срединный
путь", позволяющий ему и выполнять светские обязанности, и не отступать
от своей веры (sed hoc ambiguum поп diu mediastinum tractatus,
quam sagaciter arripiens callem, ut neque hoc seculariter agendum omissiset,
vel istud ob coelestia tendendum a se neglegi in futurum поп expavissetV,
149). Более того, Гумпольд утверждает, что обязанности правителя могут
восприниматься как форма религиозного служения и покорности (V,
149; XIII, 156) "ё', имеющих и негативное (смирение зла через поддержание
мирского порядка и закона), и позитивное звучание (способность
праведного правителя привнести божественный закон в жизнь своего сообщества).
Ваилав изображен и как благочестивый христианский правитель,
действия которого соотносимы с целями священной истории, и как святой,
религиозность которого проявляется не только в сфере личного благочестия,
но и того, что условно можно было бы назвать "социальной ответственностью"
. Эти темы нашли свое воплощение и в оттоновской
М. Ю.Парамонова. Генеалогия святого 191
историографии, и в житиях святых представителей династии Людольфингов,
и в епископской агиографии.
Концептуализация призвания святого как "социальной ответственности"
находит свое отражение в его отношениях с "семейными" антагонистами
и противниками - матерью, Драгомирой (XI, 154) и братом Болеславом
(XV, 157; XVII, 158 и др.). Функции их образов не ограничиваются
формальной персонификацией сил зла и неверия в борьбе с божьим
избранником . Гумпольду важен и собственно мирской аспект их вражды
с Вацлавом. В качестве ее первопричины он акцентирует их стремление
к власти (XI, 154; XV, 157; XVII, 158; XX, 161), а сам святой сопротивляется
не только религиозной неправедности их действий, но в первую
очередь их жажде власти. В отличие от Crescente Гумпольд придает действиям
святого характер энергичный и героический (XII, 155; XIII, 155,
156; XVII, 158).
Противопоставление Вацлава Драгомире и Болеславу приобретает у
Гумпольда, наряду с собственно религиозным и политическим, и специальное
этическое звучание. Это отражено и в личных характеристиках:
Вацлаву приписываются качества humilitas, benignitas, obedientia, misericordia,
moderatio, в то время как его противникам superbia, avaricia, ignorancia,
terror. Из чистой персонификации эсхатологической борьбы добра
и зла противостояние святого и его врагов транслируется в плоскость антиномии
личных качеств, способов действия и их целей. Подобная этическая
антиномия характерна и для оттоновской агиографии, где противники
святых или носители политического беспорядка отождествляются
со сверхъестественными силами зла и одновременно отмечены личной
неправедностью. Важность этических аспектов отражается в значимости
характеристик персонажей, которые даются через описание их деяний.
Противопоставление героев является одновременно и противопоставлением
их деяний и мотивов поведения "*. Такой антагонизм acta хорошо
осознается не только автором, но и его персонажами: это видно в характеристике
отношения Вацлава к матери (...matris meae, tarn genere quam
operum etiam inquinacione gentilis- XI, 154), брату, знати (XVII, 158;
XIX, 160). Противники Вацлава стилизуются в соответствии с топикой
"неправедного правителя", а их конфликт со святым парадигматически
соответствует конфликту разных политических этик.
Важным в сравнении с Crescente нововведением Гумпольда можно
считать появление антиномии "праведный- неправедный" правитель,
разводящей к разным полюсам членов одной династии. По логике легенды,
легитимность власти и праведность правителя определяются нормам
этического звучания: личными качествами (наиболее существенным достоинством
правителя становится humilitas), религиозной ответственностью
за распоряжение властью и отсутствием страсти к обладанию ею ".
Люди, лишенные этих характеристик даже будучи членами династии, не
могут осуществлять справедливого христианского управления. В этой
связи Вацлав не только как святой, но и как правитель обладает чертами
192 Представления о власти
исключительности и избранности, которые возвышают его над принципами
наследственной, "биологической" легитимности власти.
Последняя и наиболее сложная в литературном и идеологическом
плане легенда, условно называемая легендой Кристиана, представляет
особый путь решения проблем генеалогии святого и преемственности его
миссии. Кристиан сохраняет основные формальные сюжетные и содержательные
компоненты предшествующих текстов *ё, однако помещает их в
иной повествовательный и дискурсивный контекст. Задачей автора является
как усиление темы земных и человеческих связей святого, так и
придание ей духовно-религиозного звучания.
Легенда Кристиана содержит обширное "историческое" вступление
к житию Вацлава. Формальная структура сочинения выглядит следующим
образом: пролог, указывающий на цели сочинения; "историческая"
часть, рассказывающая об истоках христианства в Чехии и предках святого
(1, II); собственно житие Вацлава, переплетающееся с прославлением
святости его бабки Людмилы (111-VII) и повествование о чудесах святого
(VIII-X). Практически легенда Кристиана распадается на три агиографических
текста: рассказ о деятельности св. Мефодия, история мученичества
Людмилы и собственно святоваилавское житие. Объединение повествований
о трех персонажах, представляемых автором в качестве святых,
указывает, даже по формальным признакам, на то, что целью автора
является прославление не только Вацлава, но и двух других героев текста.
В свою очередь "историческое введение" к житию Вацлава может
быть расчленено на три самостоятельные, но связанные сюжетно и логикой
авторской мысли, части. Первой- хронологически и в структуре
текста - является так называемая Моравская история. Она повествует о
Великой Моравии или, точнее, истории ее крещения, деятельности Кирилла
и Мефодия и судьбе моравских правителей (1, 200-202). Вторая
часть состоит из легенды о происхождении династии Пржемысловцев и
истории предков Вацлава. Сюжетно она связана с "моравской" частью
рассказом о крещении Борживоя (деда Вацлава) Мефодием (II, 202-204).
Третьей частью является повествование о Людмиле или, точнее, житие
св. Людмилы. Формально оно включено в рамки собственно вацлавской
части легенды Кристиана, однако по своей значимости не только представляет
отдельное житие, но и своеобразную прелюдию к истории мученичества
самого Вацлава (III, IV, 204-208). Сюжетные связи между этими
разделами, прямые указания автора на каузальную и историческую последовательность
описанных в них событий, их тесное соприкосновение с
собственно вацлавским житием кажутся бесспорными. Это свидетельствует
об органичности их объединения в рамках одного произведения, и
эта органичность имеет свои истоки в общем замысле автора. Глубина
разработки автором этих сюжетов позволяет говорить о возрастании в
сравнении с предшествующими текстами значимости темы происхождения
святого, ее превращения в структурно и концептуально важный элемент
жития.
At Ю. Парамонова. Генеалогия святого 193
Наличие в легенде Кристиана "Моравской" " и "Пржемысловской"
^ повестей определяет историческую перспективу преемственности
развития Моравии и Чехии, что давало повод воспринимать легенду Кристиана
как "первую чешскую хронику" - историческое сочинение с очевидной
политико-идеологической направленностью ". Я полагаю, что такая
интерпретация способна лишь ввести в заблуждение при попытке понять
своеобразие исторического дискурса легенды. При обращении к
тексту необходимо исходить из его жанровой и тематической специфики,
а именно специфики агиографического сочинения, посвященного прославлению
персоны Вацлава. Уже в силу этого оно не может быть сведено
ни к жанру хроники, ни к попытке механического объединения сведений
о персонажах моравской и чешской истории с целью пропаганды их
образов в качестве святых покровителей Чехии.
Историзм легенды имеет особый смысл- изображение главного
героя в контексте человеческой истории, прежде всего истории его народа
и его предшественников ^. Историческая перспектива Кристиана обусловлена
отнюдь не стремлением к объективной фиксации событий прошлого
как таковых. Она сознательно сконструирована, и автор бесспорно
подчиняет отбор фактов и образов априорной идеологической схеме.
Прошлое, "воссоздаваемое" Кристианом, является Историей Спасения,
соотнесенной с человеческой историей и определяющей ее основной
смысл и направленность. Внимание его сконцентрировано на процессе
обращения человеческого сообщества и конкретно на усвоении веры мораванами
и чехами. Автора интересуют не только собственно религиозный
аспект обращения, но преимущественно его влияние на состояние
человеческого сообщества. Дважды - в повествовании о деятельности
Кирилла и Мефодия в Моравии (1, 201-201) и рассказе о крещении чешского
князя Борживоя и его земли (II, 202-204) - в легенде повторяется
утверждение о влиянии христианизации на изменение нравов. Усвоение
веры и следование ей представляются автору залогом процветания земли
и могущества ее правителей, в то время как отступление от веры ведет к
упадку и разрушению социального порядка (1, 201-202; II, 203-204). Кристиан
гораздо выразительней и напряженней, чем Гумпольд, воспринимает
взаимосвязь религиозно-эсхатологических и собственно мирских аспектов
человеческой истории. Социальная миссия святого определяется
им как введение "Божественного закона" в самое основание человеческой
жизни для преодоления mundi huius potestates (VI, 215). Эта задача, осознаваемая
и Гумпольдом, приобретает у Кристиана универсальную историческую
значимость, а сам святой является важнейшим (в рамках легенды),
но лишь одним из героев, предопределенных к ее осуществлению.
"Генеалогию" святого у Кристиана представляет ряд предшественников
Вацлава, избранных для претворения целей Спасения в человеческой
истории. Это фигуры не столько реальных исторических персонажей,
сколько типические образы персонифицированного благочестия. В
их число входят учителя и крестители (Кирилл и Мефодий), благочести7
Зак. 125
194 Представления о власти
вые правители (неназванный моравский князь, Борживой и его сыновья,
сам Вацлав) и святые мученики (Вацлав и Людмила). От их деятельности
прямо зависит благополучие "народов" и земли. Примечательно, что их
собственно религиозная миссия соотнесена с их "социальной активностью".
В частности, важное место в легенде занимает их борьба с противниками
или активное сопротивление им, которую автор метафорически
(путем использования разнообразных библейских образов) соотносит с
эсхатологической борьбой Бога и дьявола (1, 201, 202; II, 203, 204; IV,
208, 209; VI, 216 etc). Ряд образов, отмеченных чертами исторической и
религиозно-функциональной преемственности, включает в себя и фигуру
главного героя сочинения. Это дает возможность предположить, что
смысл "исторической" части жития заключается в конструировании исторической
"генеалогии предшественников по призванию" и создании
образа символической "благочестивой семьи" Вацлава.
Структура "генеалогии" Вацлава кажется весьма сложной. Ниже я
постараюсь определить ее основные линии и логику построения, по необходимости
ограничившись реконструкцией общей схемы.
Необходимо отметить сложные идеологические и исторические коннотации,
которые связаны с изображением династической истории Пржемысловцев.
В первую очередь возникает вопрос о функциональной значимости
"моравской" части легенды, а именно о том, имеем ли мы право
говорить о ее целенаправленном включении в текст жития для обоснования
идеи преемственности судьбы Пржемысловцев и персонажей Моравской
истории.
Несколько аргументов могут быть приведены в пользу положительного
ответа на него. Во-первых, в тексте присутствует ряд прямых параллелей
между образами Кирилла, Мефодия и безымянного моравского
князя, с одной стороны, и представителей династии Пржемысловцев - с
другой. Список аналогий включает следующие элементы: участие в распространении
веры, защита церкви, забота о "народе" и конфликты с
ближайшим окружением. Список сюжетных элементов может быть дополнен
сходством личных характеристик и эпитетов. Конкретные примеры
уподобления "чешских" и "моравских" персонажей таковы: а) в качестве
"праведных правителей" сходными чертами наделяются безымянный
моравский князь и чешские правители: Борживой,Спитигнев, Людмила и
Вацлав; б) прямое указание на божественную избранность касается с "моравской
стороны" Кирилла и Мефодия, с чешской - Борживоя, Людмилы
и Вацлава, причем и в том и в другом случае с их личными качествами
связывается судьба народа и земли.
Во-вторых, автор добивается разительного сходства как в основных
элементах, так и в деталях, при изображении конфликтов между благочестивыми
героями и их антагонистами в "моравской" и "чешской" частях
легенды. Пары противников могут быть определены следующим образом.
"Благочестивый князь" и его противник "неправедный правитель" Святополк,
"учитель веры" Мефодий и его "нечестивый враг" Святополк предМ.Ю.
Парамонова. Генеалогия святого 195
ставлены в моравской истории; "благочестивый князь" Борживой и
"противник христианства" Строймир, "святая исповедница и мученица"
княгиня Людмила и ее убийца "язычница" княгиня Драгомира, "святой
князь" Вацлав и его брат "неправедный правитель" Болеслав - в чешской.
Автор повторяется в объяснении причин этих выступлений, в характеристиках
персонажей, в сюжетных ходах, символически соотнесенных
с архетипическими библейскими образами. Однако систематичность
и последовательность конструирования сходных ситуаций указывает на
использование автором принципа фигуративного уподобления разведенных
в истории событий и внутри собственного текста.
В-третьих, существенную смысловую нагрузку несет тема предсказания
судьбы обеих династий Мефодием и неизбежности исполнения
пророчества. Она выполняет двойственную функцию: литературную, являясь
средством риторической выразительности и формального перехода
от одного сюжета к другому, и идеологическую, указывая на неизбежность
исполнения религиозного пророчества. Не случайно автор неоднократно
возвращается к констатации истинности предсказания. Два
"исторических" пророчества принадлежат одному персонажу- Мефодию.
Одно из них обращено к моравскому князю Святополку, которого
святой проклинает, другое - к чешскому князю Борживою, которому в
случае обращения предсказывает процветание его рода и земли. Связь
судеб Чехии и Моравии отмечена и непосредственным содержанием пророчеств.
Борживою было определено властвовать над своими господами,
т. е. мораванами, которым, в свою очередь, Мефодий предрек бедствие и
гибель. Об исполнении этого двуединого предсказания Кристиан неоднократно
напоминает в тексте легенды.
В-четвертых, можно указать на прямую сюжетную связь двух персонажей:
Мефодия и Борживоя. Один из них является крестителем Мора
вии и Чехии, второй - первым чешским правителем христианином, обращенным
в веру Мефодием.
Создаваемый автором легенды образ преемственности моравской и
чешской истории, как представляется, может быть интерпретирован в духе
важных для позднеоттоновской эпохи идей translatio fortunae ". Идеи
о переменчивости исторических судеб народов и государств, о возможности
переноса "судьбы и власти" одних народов и династий на другие были
тесно связаны с усилением мистико-эсхатологического понимания
смысла истории. Необходимо отметить, однако, что в версии, предложенной
Кристианом, мистическая преемственность судеб народов и правителей
имеет под собой религиозно-этическую подоплеку. Падение Моравии
и возвышении Чехии связано с переносом на чешских правителей
религиозного призвания и ответственности за осуществление целей истории
Спасения в истории своего народа. Значение ключевого символа
приобретает в ткани повествования фигура Мефодия, которая определяет
меру праведности правителей и народов через характер отношения к
нему. В повествовании Кристиана не случайно столь большое значение
196 Представления о власти
имеет указание на связь праведности правителей и благополучия народов,
а степень благочестия предопределяет меру политического могущества.
Легенда, возникшая в окружении самого замечательного деятеля центральноевропейской
истории конца тысячелетия, пражского епископа
Войтеха (Адальберта), отразила пафос радикальных религиозно-духовных
движений Латинской Европы, которые стремились найти формулу
совмещения целей политического господства и религиозного изменения
мира ^.
Преемственность религиозной миссии определяет и логику построения
легендой собственно династической истории Пржемысловцев. В отличие
от предшествующих текстов Кристиан вводит в повествование династический
миф о первопредке Пржемысловцев (II, 202). Включение
мифа в ткань повествования может рассматриваться как индикатор более
интенсивного, чем у предшественников, интереса Кристиана к династической
истории ". Расширяя ее границы, Кристиан одновременно использует
мифологический образ для развития темы религиозного призвания
Пржемысловцев. С одной стороны, с образом первого правителя сопряжены
реминисценции античной и мифологической традиции, которые наделяют
его функцией упорядочения "дикой" жизни сообщества. С другой,
композиционно и по существу, Кристиан использует его фигуру для того,
чтобы оттенить значимость первого христианского правителя Борживоя:
именно с ним связывается истинное упорядочение жизни и нравов, расцвет
земли и династии (II, 203-204; III, 204). Реальный первопредок замещается,
таким образом, фигурой первого христианского правителя, а
настоящая слава династии связывается с ее религиозным обращением и
попечением о вере.
Особой задачей Кристиана является создание образа символической
семьи святого. Среди персонажей, исторически предваряющих появление
Вацлава, четверо могут быть определены как его непосредственные духовные
предшественники: Кирилл и Мефодий, Борживой и Людмила.
Модель святости Вацлава очерчивается в легенде не только прямыми характеристиками,
но и сопоставлением с фигурами предшественников.
Типологические и функциональные параметры каждого из указанных
персонажей выглядят следующим образом: Кирилл и Мефодий представляют
тип крестителя и учителя веры; Борживой - благочестивого правителя,
Людмила- воплощение благочестия и призвания к мученичеству
за веру. Все указанные персонажи наделены статусом руководителей своих
народов в усвоении веры и упорядочении жизни. В своей персоне
Вацлав воплощает основные характеристики "святых людей", аккумулирует
их добродетели и религиозно обусловленное призвание. Такой путь
построения генеалогии можно соотнести с традицией христианской экзегезы,
в частности типической интерпретацией исторических предшественников
и предвестников Христа.
Кристиан, так же как и Гумпольд, представляет своего героя специально
как "праведного христианского правителя". Однако интенции КриМ.
К). Парамонова. Генеалогия святто 197
стиана шире, чем у его предшественника - его герой изображен как мистический
правитель, олицетворяющий праведность и благополучие своего
народа. Его мистическая функция прямо связана с полнотой личного
религиозно-этического совершенства. Образ Вацлава воплощает в легенде
Кристиана политико-теологическую идею христоуподобления правителя:
святой правитель в своих личных достоинствах и миссии фигуративно
соотнесен с Христом - Правителем мира. Религиозно-мистические
и христоцентричные коннотации образа сближают легенду Кристиана не
столько с германскими житиями оттоновских святых, сколько с клюнийской
концепцией святого правителя ".
В легенде Кристиана идея тесной связи святого со своей династией
и своим народом занимает одно из центральных мест в общей идеологической
структуре текста. В сравнении с житием Гумпольда она более радикально
осмыслена в религиозно-этических категориях. Миссия святого
является религиозной в своих основаниях, а его включенность в ряд исторических
предшественников основывается на преемственности религиозного
призвания, а не на биологическом родстве. Связь со своим народом
предполагает реализацию целей Истории Спасения, однако она прерывается,
когда народ отворачивается от следования руководству святого.
Святой является символом и воплощенной славой народа и династии,
но условием sine qua поп является ответное осознание его религиозной
миссии и соответствие религиозно-этич
...Закладка в соц.сетях
