Жанр: Журнал
ИСТОРИК В ПОИСКАХ МЕТОДА
...на английскую и т. д. Эти различия порой от нас
ускользают, как в силу искажающей перспективу общей удаленности России
HJguckyccuu 171
от основных научных центров (отсюда по меньшей мере странное понятие
"зарубежная историография"), так и благодаря открытости нашей исторической
науки (в высших ее проявлениях) опыту самых разных национальных
школ. В результате иногда мы слишком мало придаем значения тому, насколько
то или иное заинтересовавшее нас исследование (книга, статья и т. п.)
вписывается в окружающий ее контекст.
Впрочем, известно, что основной поток исторической литературы в любой
стране состоит как раз из "конкретных работ на конкретные исторические
темы". И может показаться, что ничто не препятствует стремлению
"опереться на эрудицию" и следовать лучшим образцам профессионализма.
Но и здесь все не так просто. Ибо этот вожделенный цеховой профессионализм
не просто нарабатывается годами труда, но и тысячью нитей связан с
системой образования, создающей среду общения, и не в последнюю очередь
с определенной инфраструктурой (библиотеки, архивы, музеи и т. д.). Конечно,
стабильные международные контакты отчасти могут сгладить такого рода
различия, но не в состоянии устранить их полностью. И это не может не
влиять на характер и даже тематику наших исследований в области всеобщей
истории.
Однако в описанных выше трудностях стбит, по-моему, усматривать не
только (и даже не столько) следствие кризисного состояния отечественной
исторической науки, сколько проявление некоторых ее специфических черт.
Чтобы убедиться в этом, обратимся к весьма далекому уже прошлому - к
тому периоду в историографии античности, который связан с именем
М. И. Ростовцева ".
Родившемуся в 1870 г. Михаилу Ивановичу Ростовцеву была уготована
блестящая карьера. После завершения курса наук в Петербургском университете
он благодаря материальной помощи семьи, а затем и специальной стипендии
правительства отправился на несколько лет за границу, где объехал и
обошел практически все античное Средиземноморье, а также подолгу занимался
в различных семинарах, работал в музеях, завязывал плодотворные
научные контакты с коллегами из разных стран. Первые его печатные работы
были посвящены древнеримской истории и культуре - статьи о последних
раскопках в Помпеях (1894, 1896), археологическая хроника римского Запада
(1895, 1896) окрашены страстью, рожденной эффектом непосредственного
присутствия. Молодой ученый дерзко вторгается в тонкости археологических
и топографических реконструкций, предлагает собственные интерпретации.
Его диссертация о государственном откупе в Римской империи от Августа до
Диоклетиана, опубликованная в 1899 г. (в 1902 г. вышла на немецком языке),
а также связанные с ней другие работы, в том числе статьи в наиболее авторитетных
энциклопедиях (Паули-Виссова, Де Руджеро), снискали ему высокий
международный авторитет и известность и до сих пор входят в круг необходимого
чтения романистов. После возвращения на родину Ростовцев
начинает преподавать (главным образом в Петербургском университете и на
Высших женских курсах), и в то же время все более набирает силу его исследовательский
талант. Тем интереснее видеть, как смещаются его интересы.
Римская история остается поначалу главной темой, в особенности ее социально-экономические
аспекты, связанные с государственными финансами и
172 Hcropuk в nouckax метода
вообще ролью государства в экономике. С этих же позиций Ростовцев подходит
и к изучению эллинистического и римского Египта, к проблеме происхождения
колоната. При этом он изобретательно и виртуозно использует
надписи и папирусы - во многом новые для того времени источники.
Казалось бы, все ясно - перед нами действительно ученый мирового
масштаба, имеющий все возможности для работы в столичном университете
- библиотеки, скорости и полноте комплектования которых не перестаешь
удивляться и завидовать, практически ежегодные поездки за границу,
тесные и плодотворные контакты с крупнейшими, прежде всего немецкими,
антиковедами. К тому же, что немаловажно, весьма высокое положение в
обществе. Вместе с тем мы видим, как постепенно все большее место в его
исследованиях начинает занимать история Юга России - Боспорского царства,
Ольвии, Херсонеса. Именно этой теме были отданы последние предвоенные
(и предреволюционные) годы, именно исследование причерноморских
древностей стало вершиной российской карьеры ученого. Разумеется, такое
смещение не было случайным. Интерес к древностям России был присущ
Ростовцеву смолоду, но все же выдвижение его на первый план не могло не
быть связано и с некоторой внутренней эволюцией его творчества. Рискну
высказать предположение: по мере того как складывались ставшие впоследствии
столь знаменитыми общие концепции римской и эллинистической
истории, происходило некоторое удаление от истории Рима как непосредственно
переживаемой (в ходе постоянного научного общения) реальности, и
именно это место бесконечно богатой эмпирии конкретно-исторического
исследования и заняли древности Юга России.
Не станем долго задерживаться на второй половине жизни ученого,
прожитой им в эмиграции, в США. Здесь он создал две фундаментальные
"социально-экономические истории": Римской империи (1926) и эллинистического
мира (1939-1941). Обе книги, замечательные по своей эрудиции,
все же прославились более всего своими так называемыми "модернизаторскими"
концепциями античной экономики, а первая из них - еще и объяснением
падения Римской империи с точки зрения пережитой историком
русской революции.
Можно сказать, что образ нашего соотечественника в мировом антикеведении
до некоторой степени двоится: с одной стороны, он предстает как
автор обобщающих концепций социально-экономической истории практически
всего античного мира, с другой - как блестящий исследователь многочисленных
конкретно-исторических сюжетов (лишь в малой части связанных
с собственно римской историей), мастерски владевший техникой интерпретации
самых разных источников. Сочетание этих граней его таланта определялось
спецификой русской исторической науки, местом классической
древности в русской культуре и общественном сознании конца XIX-начала
XX в. Интерес к античной истории и культуре прививался образованием и
был довольно устойчивым, но все же не перерастал в осознание античного
наследия как живой части отечественной культуры, способной рождать значительный
эмоциональный отклик у публики. Об этом свидетельствует, между
прочим, и научно-популярная периодика: в исторических журналах, адресованных
широкому читателю (например, "Исторический вестник", 1881Из
glKkyccuu______________________________173
1917), истории Греции и особенно Рима отводилось весьма скромное место.
В этих условиях Ростовцев не мог, конечно, довольствоваться тем типом
историописания, который столь хорошо усвоил сначала в университете, а
затем за годы пребывания в европейских центрах антиковедения. С одной
стороны, не без влияния чтения общих лекционных курсов, классическая
римская история приобретает в его творчестве все более концептуальный
характер, лучше соответствующий несколько отстраненному российскому
отношению к античности. С другой стороны, он со всем пылом устремляется
в изучение более близких причерноморских древностей, вокруг которого к
тому же бурлила полнокровная профессиональная среда археологов и историков,
что и создавало предпосылки для появления конкретно-исторических
исследований высочайшего уровня.
Этот весьма давний пример лишний раз показывает, насколько проблемы
соотношения анализа и синтеза, эрудиции и рефлексии по поводу интерпретации
источников связаны с особенностями исторической науки в каждой
стране. Тот или иной исход этих по видимости абстрактных споров в немалой
степени зависит от двух важнейших моментов: существования достаточно
плотной профессиональной среды (как условия цехового воспроизводства и
полноценного научного общения) и наличия "идеального читателя" - потенциального
адресата исторических трудов. Быть может, те тревоги, опасения,
сомнения, которые выплеснулись в ходе круглого стола, хотя бы отчасти
объясняются тем, что мы не слишком хорошо представляем себе и среду, в
которой живем и работаем, и читателя, для которого пишем. А не выяснив
эти фундаментальные вопросы, не стоит и отправляться "на поиски метода".
' Гуревич А.Я. К читателю // Одиссей-89. М., 1989. С. 8.
" Бессмертный Ю.Л. "Анналы": переломный этап? // Одиссей-91. М., 1991. С. 8.
' Из необъятной литературы по этой теме для сравнения упомяну лишь работы С. Л. Утченко
и Е. М. Штаерман о восприятии эллинистической культуры (в самых разных ее
проявлениях) в Риме (УтченкоС.Л. Политические учения древнего Рима. М., 1977; Штаерман
Е.М. Эллинизм в Риме // Эллинизм. Восток и Запад. М., 1992. С. 140-176; Она же.
Эллинизм в Риме // ВДИ. 1994. ј 3. С. 3-13).
"* Конечно, выбор этот не случаен: с 1989 г. на страницах "Вестника древней истории"
постоянно публикуются различные материалы к биографии этого выдающегося историка.
Д. Э. Харитонович
ИСТОРИЯ СТРУКТУР И ИСТОРИЯ СОБЫТИЙ
Среди историков существует негласный и даже не всегда осознанный
консенсус. Все сферы и методы исследований делятся на две большие группы.
Первая включает в себя то, что относится, как считается, к глубинным
процессам, определяющим ход истории, протекает во "времени большой
длительности" (la longue duree): социально-экономическая история, "геоистория",
история ментальностей, быта, частной жизни и т. п. Этому дается положительное
наименование - "история-проблема". Ко второй группе отно174
_____ ________Hcropuk в nouckax метода
сят политическую историю, историю-биографию, событийную, т. е. то, что
представляется внешним проявлением глубинных процессов, происходит в
кратком времени и получает не слишком почетный ярлык "истории-рассказа",
"истории-повествования".
Наверное, никому не придет в голову отрицать заслуги Школы "Анналов"
в том, что можно назвать обращением к человеку. Создатели "новой
исторической науки" требовали внимания к "малым", "простым" людям, а не
"великим", которыми занималась предшествующая историческая наука. Но
здесь возник парадокс. Источники, повествующие о древних и средневековых
обществах, практически не касаются представлений конкретных "простых"
людей. Соответствующие данные приходится извлекать с помощью косвенных
методов из массовых, серийных источников, отражающих устойчивые
воззрения. Вынужденно исчезают частности - один отдельный человек,
одно отдельное событие.
Нельзя сказать, что подобный "перекос" прошел незамеченным. В конце
60-начале 80-х годов в исторической науке намечается поворот к изучению
"частного", "кратковременного" в истории- к событийной истории,
политической истории, истории-биографии. Причиной тому - и естественное
постоянное обновление методов и предметов исторического исследования,
и столь же естественное стремление обратиться к истокам - ведь перу
одного из основателей Школы "Анналов" Люсьена Февра принадлежит целая
серия биографий деятелей XVI в" - и побуждения нравственного свойства:
если судьбы исторического процесса определяются некими анонимными
структурами - географическими, экономическими, социальными, ментальными,
то как быть с человеком, с его воздействием на этот процесс?
Нет, сама по себе конкретика не отрицается ведущими деятелями "новой
исторической науки". Но в процессе исследования события главными
оказываются те "глубинные" структуры, на которые это событие опирается.
Например, для Ж. Дюби основным в его исследовании битвы при Бувине 27
июля 1214 г. является не сама битва, но представления о сути и смысле войны
на рубеже XII и XIII столетий, этические нормы и ценности воина и т. п.
Последствия указанной битвы для автора "Бувинского воскресенья" - не те
или иные перемены в политических реалиях, а смена воззрений на эту битву с
XIII по XIX вв., т. е. изменения в сознании, в культуре. Частное необходимо
изучать, дабы лучше познать общее - таков пафос данного направления.
Но возможен и иной подход: опираясь на знание структур, понимая
ментальность людей той или иной эпохи, прояснить, понять именно это событие,
именно этого человека. И это, сдается мне, позволит разрешить ряд
проблем исторического знания.
"Ментальности меняются медленнее всего. История ментальностей -
это история замедлений в истории" (Ж. Ле Гофф). Но что значит "замедление"?
То, что перемены в сознании людей протекают неспешно и потому
не ощущаются? Или, может быть, то, что эти перемены весьма редки и именно
потому массовое сознание малоподвижно - кроме как раз моментов перемен?
Картина мира включает в себя представления о природном окружении и
социальной среде. А если эти окружения и среда претерпевают резкие измеИ)
guckyccuu 175
нения ввиду массового переселения или социальных потрясений либо политических
переворотов? Реагирует ли картина мира на эти катаклизмы или
сами потрясения уже подготовлены переменами в ментальности? Встает
вопрос о механизме ментальных и - шире - структурных перемен, о взаимовлиянии
события. Здесь только изучение частного может дать ответ на
поставленные вопросы.
Рассмотрим еще одну причину необходимости для историка пристального
внимания к частному - отдельному событию, одному человеку. Естественен
для любого человека вопрос: а могло ли быть иначе? Но для историка
- не естественен. Кредо любого из нас: "история не знает сослагательного
наклонения". Размышления типа "что было бы, если бы" долгое время
оставались в сфере литературы и, в первую очередь, литературы фантастической.
Герой такой литературы, овладев машиной времени, начинает менять
прошлое и, в зависимости от взглядов автора, ему это удается либо не
удается.
Но вот в своей поздней работе "Изъявление Господне или азартная игра?"
Ю. М. Лотман, опираясь на идеи И. Пригожина, изучавшего динамические
процессы на физическом, химическом и биологическом уровнях, предлагает
свое решение проблемы сочетания детерминированного и индетерминированного
в истории. Историческая эпоха никогда не равна самой себе, в
историческом процессе всегда наличествуют разные тенденции, причем развитие
этих тенденций определяется, в основном, коллективными детерминантами.
Но в процессе исторического движения возникает момент (Лотман
вслед за Пригожиным называет это "точкой бифуркации", т. е. раздвоения),
когда эти тенденции оказываются в равновесии, исключается однозначное
предсказание будущего, дальнейшее развитие осуществляется как реализация
одной из равновероятных возможностей. В эти моменты решающую роль
может сыграть как случайность, так и механизм сознательного выбора. Та
историческая действительность, которая реализуется, зависит как от комплекса
случайных обстоятельств, так и от самого сознания действующих лиц
исторической драмы, главных и второстепенных, так сказать, "массовки".
Исследования в области того, что можно назвать "альтернативной историей",
могут развиваться в разных направлениях. Этим термином можно
обозначить попытку создать сценарий неосуществившегося варианта исторического
развития (впрочем, это пока лежит за пределами науки; я не утверждаю,
что написание подобных сценариев силами науки принципиально недостижимо,
более того, я надеюсь, что это когда-нибудь осуществится, но сегодня
мы даже не знаем, как подойти к проблеме); можно - стремление
обосновать точку "бифуркации", ключевое происшествие; можно - желание
доказать саму возможность альтернативного исторического пути.
Мне кажется, что наступает поворот от общего к частному в исторических
исследованиях. Не отказываясь от всего, наработанного "историей структур",
- а как иначе выявить детерминированность того или иного феномена?
- следует вернуться к точке на оси времени - единичному человеку,
единичному событию.
176 Hcropuk в nouckax метода
А. Я. Гуревич
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ, ИЛИ МОЖНО ЛИ "ДОИТЬ КОЗЛА"?
Заключительные соображения касательно нашей дискуссии о современных
методах исторического исследования кажутся здесь неуместными, вопервых,
потому, что это обсуждение только начато (и мы намерены продолжить
его), а во-вторых, по той причине, что последнее слово в подобной
дискуссии вообще едва ли возможно: ведь изучение истории есть не что иное,
как спор без конца, и всякое утверждение, в особенности методологического
свойства, неизбежно порождает новые вопросы, повороты мысли и возражения.
Все, что мне кажется уместным сейчас высказать, есть краткий комментарий
к тем выступлениям участников "круглого стола", в которых в той или
иной мере прозвучали сомнения относительно существенности самого предмета
дискуссии. Симптоматичен тот факт, что несколько выступавших в
прениях довольно единодушно высказали скептицизм относительно пользы и
своевременности разговора о методе. Кое-кто выразил опасения, не хотим ли
мы заменить известную обветшавшую методологию новой, не менее универсальной
и общеобязательной; раздавались голоса, будто историки устали от
методологических экзерсисов; прозвучала мысль, что предварительным условием
обретения более адекватной гносеологии является создание плотной
интеллектуальной среды. В качестве символов двух подходов к истории,
прагматичного и теоретического, были названы Школа хартий и Школа
"Анналов". Подобная позиция, на мой взгляд, служит свидетельством неблагополучного
состояния наших исторических знаний и симптомом трудностей
переходного периода, который мы ныне переживаем.
Но я начну с другого. Б. С. Каганович ссылается на свидетеля, который
слышал от покойного Б. А. Романова, крупного специалиста по отечественной
истории, слова: заниматься методологией - это все равно что "доить
козла". Сама по себе эта цитата, заимствованная из вторых рук, заслуживала
бы критической проверки. Если Романов действительно произнес эти слова,
то их нужно воспринимать в контексте идеологической ситуации сталинской
эпохи, когда под словом "методология" подразумевалась определенная догма,
отступления от которой неукоснительно карались. Будучи вырванным из
контекста, высказывание Романова лишается своего истинного смысла. Это
во-первых. Во-вторых, и это главное, перу Б. А. Романова принадлежит замечательная
книга "Люди и нравы древней Руси". Автор старается восстановить
психологию и нормы поведения людей той эпохи, от которой сохранилось
крайне ограниченное число источников, и для того чтобы достигнуть
своей цели - проникнуть в духовный универсум - ему несомненно понадобилось
разработать оригинальные и утонченные методы исследования. Историку,
в частности медиевисту, работающему в режиме информационного
голода, приходится прибегать к изощренным приемам исследования источников,
и успеха он может добиться только в результате напряженных интеллектуальных
усилий.
"Доить козла" - грубый образ, но не по моей вине он появляется на
страницах "Одиссея". Поскольку же он тут употреблен, я позволю себе расHj
guckyccuu 17 7
сказать следующую историю. Один ирландский святой в крайнем своем
простодушии пытался доить быка, заслужив насмешки крестьянок. Но, о
чудо, молоко полилось. С точки зрения людей средневековья, то было доказательством
всемогущества Господа и свидетельством святости простеца.
Для участников же нашего "круглого стола", как мне кажется, этот рассказ
мог бы послужить своего рода притчей: нужно взяться за дело с верою в
успех и в соответствующем душевном и умственном расположении. Обращаясь
к источникам, историки прилагают максимум усилий для того, чтобы
расшифровать смысл посланий, которые они содержат. Ума не приложу, как
здесь можно обойтись без размышлений о природе нашего ремесла.
Что касается противопоставления Школы хартий как оплота позитивизма
"Анналам", воплощающим методы исторической антропологии, то оно
кажется мне искусственным. Говоря о методологии исторического исследования,
мы имеем в виду не оторванную от живой, конкретной истории историософию,
а размышления о специальных средствах и приемах познания
реальной и бесконечно многообразной жизни людей и обществ. Вспоминаю
доклад одного из мэтров парижского института, специализирующегося на
публикации текстов, прочитанный в нашем семинаре по исторической антропологии.
Эти ученые делают важное дело, но когда докладчика спросили,
каковы новейшие методы проникновения в смысл публикуемых ими средневековых
памятников, то он отослал нас на бульвар Распай: там, в Доме наук о
человеке, работают профессора Ле Гофф, Шмитт и другие, и их-то и нужно
вопрошать о смысле.
Для успешного обсуждения проблем исторической эпистемологии надобна
"плотная научная среда". Золотые слова! Мне только невдомек, откуда
вдруг она возьмется, если мы, именно мы сами, не начнем ее созидать? В
недоброе старое время были разрушены научные школы, группировавшиеся
вокруг крупных историков. Вопрос стоит не о возрождении старых школ, ибо
за прошедшие десятилетия радикально изменились парадигмы исторического
знания, его проблематика и гносеология. Речь идет о создании новых школ, о
повышении внимания к профессионализму историков, и этот профессионализм
немыслим вне квалифицированного обсуждения теоретико-познавательных
основ исторического знания.
А. Б. Гофман полагает, что размышления о методах и эпистемологии
приходит к историку лишь по завершении его исследования. Разумеется,
"сова Минервы вылетает только ночью", и историку не мешает задуматься
над тем, что он создал и каким образом его сочинение включается в общий
контекст современной науки. Однако в высшей степени важно привести свой
понятийный инструментарий в соответствие с проблемой предстоящего исследования,
с характером источников, которые надо изучить, равно как и с
состоянием научных знаний. Делать это постфактум, по завершении исследования,
уже поздно. Арсенал методов неизбежно присутствует на всех этапах
работы историка, и весь вопрос заключается в том, используется ли он осознанно
или не поставлен под неусыпный контроль.
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ВЛАСТИ
М. Ю. Парамонова
ГЕНЕАЛОГИЯ СВЯТОГО: МОТИВЫ РЕЛИГИОЗНОЙ
ЛЕГИТИМАЦИИ ПРАВЯЩЕЙ ДИНАСТИИ В РАННЕЙ
СВЯТОВАЦЛАВСКОЙ АГИОГРАФИИ
X век представляет собой одну из наиболее темных страниц в истории
Чехии: свидетельства об этом времени не только скудны, но и весьма
двусмысленны '. Вместе с тем оно бесспорно может быть обозначено как
переломная эпоха, характеризующаяся формированием социальных и политических
структур, а также основ культурной и идеологической жизни
средневекового чешского общества. Этот период был существенно важен
и для последующего политического и культурного развития всего центральноевропейского
региона. Формирование структур ранней государственности
приводит к последовательному изживанию принципов племенного
устройства ^ Становление новых функций и механизмов политического
управления совпало с началом систематической христианизации
чешского общества и введением религиозной жизни в церковноорганизационные
рамки ^
Политическое и церковно-религиозное развитие Чехии было в значительной
степени обусловлено и внешним воздействием. Уже в IX в. она
испытывала существенное влияние со стороны Восточно-Франкской империи,
главным образом Баварии. С приходом к власти в германских землях
Саксонской династии (919 г.) Чехия включается в систематическое и
интенсивное взаимодействие с Германской империей Людольфингов *,
роль которой в историческом развитии Центральной Европы Х в. не ограничивалась
только политической сферой. Германское влияние оказалось
весьма значительным и в культурной и религиозной жизни региона.
Смысл этого процесса с известной условностью можно охарактеризовать
формулой "включение региона в западноевропейский христианский мир".
Одним из исторических феноменов, возникших на стыке церковнорелигиозных
и политических процессов эпохи, является культ первого
чешского святого князя Вацлава. Его появление не только отметило своеобразие
времени, но и имело существенное значение для всей последующей
истории средневековой Чехии.
Культ ев, Вацлава возникает во второй половине Х в. Почитание
святого инициируется, видимо, вновь созданной Пражской епископской
кафедрой (около 973 г.), которая была заинтересована в упрочении своего
престижа . "Собственный" святой-покровитель традиционно являлся залогом
успеха в достижении этой цели. Св. Вацлав и в хронологическом
At К). Парамонова. Генеалогия святого 179
порядке, и по своей значимости был первым святым патроном средневековой
Чехии. Как и многие персонажи и события ранней чешской истории,
сам реальный прототип святого вырисовывается весьма туманно:
среди безусловно достоверных можно назвать лишь крайне немногочисленные
свидетельства о его жизни ^ Вацлав происходил из династии
пражских князей Пржемысловцев, добившихся в Х в. господствующего
положения в границах как этнически чешских племен, так и в весьма обширных
сопредельных территориях. Примерное время его правления -
20-е годы Х в" к этому периоду относятся сообщения Видукинда Корвейского
о военном конфликте и последующем союзе с первым германским
правителем из династии Людольфингов Генрихом 1 (919-935). Наконец,
известно о гибели Ваилава от руки его младшего брата Болеслава. О причинах
этого убийства нельзя сказать ничего достоверного; вероятно, оно
произошло в ходе внутрисемейной борьбы за власть, традиционной для
ранней истории политического развития государств Центральной Европы.
Именно это, в сущности, банальное событие дало толчок к формированию
культа и стало сюжетной основой святоваилавской агиографии .
Скудость аутентичных свидетельств о реальном князе контрастирует
с яркостью представления его образа в агиографии и чешской средневековой
историографической традиции. Неоднократные попытки историков
идентифицировать реального правителя с литературным персонажем кажутся
неубедительными, а результаты реконструкции - принципиально
неверифи
...Закладка в соц.сетях
