Жанр: Журнал
ИСТОРИК В ПОИСКАХ МЕТОДА
... отцу в управлении домом, она укрепилась
в своей добродетели. В неизменной плодовитости. Но, как бы то ни
было, добродетель эта не проистекала более из ее тела'. Отныне Ида рожала
своим богатством или, точнее сказать, деньгами. После смерти мужа
и отца она, по соглашению с родственниками, ликвидировала собственное
состояние, обратив его в звонкую монету. Эти деньги, источник
происхождения которых - все еще отцовский род, она употребила на то,
чтобы рождать новых сыновей, во Христе, - монахов. Действуя, разумеется,
не одна, но всегда в согласии с мужчиной, в чьей власти оказалась.
По "совету" своего сына и с его "помощью" она населяла округу Булони,
восстановив или основав один за другим три монастыря. Мужских монастыря
- по-прежнему в расчет берутся потомки только мужского пола.
Сама Ида монахиней не стала. Конечно, "после смерти ее смертного
мужа она прослыла соединившейся с бессмертным супругом жизнью в
целомудрии и безбрачии". Конечно, мало-помалу она освобождалась
из-под опеки сына и приобщалась к другой familia, во Христе, - Гугон,
аббат Клюни, принял ее "как дочь". Однако, как и следовало, она оставалась
в подчиненном положении, все так же послушна мужчинам. И
когда она обосновалась поблизости от последнего из построенных ею
монастырей, Ляшапель-Сент-Мари, у самых его ворот, в окружении своих
служанок, это происходило уже под властью отца-настоятеля.- Богомолка,
но "в меру". Больше кормилица. Кормящая бедных, кормящая
братию. "Прислуживающая" мужчинам, как хорошо бы женщине делать
это непрестанно.
То, что материнство воспринималось в качестве главной virtus этой
святой, явствует также из некоторых особенностей двух чудес, ей приписываемых.
Первое она совершила при жизни, в монастыре Ляшапель.
Среди людей, кормившихся у Иды, была глухонемая девочка. Однажды
на праздник мать привела ее в церковь к заутрене в свите графини. Было
прохладно, и малышка дрожала. Она забралась под плащ Иды. Случилось
так, что словно бы запах, исходивший от одеяний, помог ей переродиться:
она начала слышать и говорить. И каковы же были ее первые слова?
Mater, mater. Чудом исцелившаяся, получившая от аббата пребенду, тем
не менее грешила: она зачала, родила, утратив не только невинность, но и
свой пенсион и здоровье. Ида, однако, еще два раза избавляла ее от немощи,
в которую та дважды впадала, - очищая это греховное материнство,
чем девица так провинилась, выступая, наконец, в роли кормилицы,
поскольку с каждым исцелением пребенда той возвращалась. Второе
чудо произошло на ее могиле, видимо, незадолго до составления жития.
Снова в пользу женщины - дочери Эсташа III Матильды, родной внучки
Иды. Схваченная злой лихорадкой, "веря и предполагая святость блаженной",
та отправилась к могиле. Первая паломница, Матильда была исцелена
- ее бабка простерла свою чудотворную силу предпочтительно над
Ж. Люби. Почтенная матрона и плохо выданная jany^k 241
своим линьяжем, этим древом Иессеевым, возникающим из ее благородного
чрева.
В жизни этой графини, по всей видимости, нет ничего необычного.
В конце XI в. было в порядке вещей, чтобы девицы ее положения выходили
замуж за доблестных воинов и рожали таковых; овдовев, расточали
благодеяния монастырям, с согласия своего старшего сына; наконец,
приобщались и к монастырским службам. Ничего необычного, если не
брать в расчет появления на свет Готфрида Бульонского ^ Когда бы двое
из сыновей Иды не были столь знамениты, неужели в 1113 г. оспаривались
бы ее останки, впоследствии вскрыта гробница, и к ИЗО г. она слыла
бы явной святой? Инициатива официальной канонизации исходила, повидимому,
от той самой Матильды, исцеленной бабкой с того света. Наследница
Булонского графства, она соединилась браком с Этьеном Блуаским.
Другая ее бабка, Маргарита Шотландская, уже почиталась святой,
и древнейшее из жизнеописаний, датируемое 1093-1095 гг., изображает
ее соглашающейся на замужество с единственным намерением быть матерью.
Культ св. Маргариты развился незадолго перед тем, наряду с культом
Эдуарда Исповедника *, благодаря усилиям Эдиты-Матильды, супруги
короля Генриха 1 и сестры матери Матильды Булонской. Последняя,
подумывая о перенесении епископской кафедры Моринии из Теруана в
Булонь, заказала житие Иды монахам Васконвилье.
Похоже, монахи оказались в некотором затруднении и смущены, не
находя для своего досье иного решающего аргумента в пользу святости,
кроме как детородной способности. Это угадывается в прологе, старательно
оправдывающем усвоенный взгляд. Мир, пишет автор, движется к
своему закату. Атаки Злого Духа множатся, и где же искать прибежища,
как не в молитвах и не в духовных заслугах святых? К счастью, провидение
распределило святость по всем "ступеням" общественных состояний.
Среди святых есть даже женщины. И даже замужние. Но с тем обязательным
условием, что они Матери. Так что вполне может статься, матери
окажутся "вписаны в книгу жизни на основании своих заслуг и заслуг
своих сыновей ". Тем не менее, дабы уничтожить последние сомнения,
биограф полагает необходимым показать, чем хорош статус супруги.
Оправдывая замужество, он цитирует Павла ("melius est nubere quam
uri")- брак представляется средством против похоти; он напоминает,
что, "по закону", именно многочисленное потомство возвеличивает брак;
он утверждает, наконец, необходимость жизни в целомудрии, "без чего
нет ничего хорошего". "Конечно, девство - это хорошо, однако доказано,
что целомудрие после деторождения прекрасно". Опираясь на указанные
положения, бенедиктинский монах в состоянии констатировать, что
замужняя женщина может быть святой. И делает он это, не подрывая
никаких основ, с клюнийской discretio, остро чувствуя социальную своевременность
такого шага. Предложенный им образ совершенных семейно-брачных
отношений вполне согласуется со Св. Писанием и учением
Августина. Однако, поскольку житие обслуживает интересы благородно242
Картина пира в обыденном сознании
го дома, автор стремится избежать чересчур явного несоответствия между
примером, предлагаемым для подражания, и той системой ценностей,
к которой остается привержена высшая аристократия. Две морали здесь
подгоняются одна под другую, мораль церкви и мораль линьяжа. Я говорю
не только о прославлении могущества и богатства, которым расцвечено
всякое деяние героини. Две модели поведения приводятся в соответствие
главным образом по двум позициям. Прежде всего, когда утверждается,
что участь женщины - быть под властью отца, который отдает
ее, кому пожелает, мужа, который ею руководит и ее контролирует, затем
старшего из сыновей, наконец, когда этот последний выживает мать,
лишнюю обузу, из дому, монахов семейного монастыря, одно из назначений
которого как раз в том и заключается, чтобы принимать женщин
линьяжа, из линьяжа вытесняемых, когда те перестают быть полезны. С
другой стороны, согласие достигается в том вопросе, что супруге предначертано
содействовать славе линьяжа, доставляя ему детей, предпочтительно
мальчиков и желательно доблестных. Провозгласить таким образом
представление, какое в начале XII в. главы аристократических домов
составили себе о женщине и семейно-брачных отношениях, соответствующим
божественному замыслу, - не это ли наилучшее средство незаметно,
как бы между делом и не настаивая, заодно внушить им мысль,
что брачный контракт должен заключаться согласно "обычаям католической
церкви" и было бы желательно, чтобы супруги обнаруживали
видимость, по меньшей мере, целомудрия?
Пятьюдесятью годами раньше еще один женский образ был представлен
другим или, вернее сказать, двумя другими текстами, являющими
собой две последовательные версии одного и того же жития и датируемыми
XI в. Образ этот иной. Ибо система представлений, с которой он
осознанно согласован, я полагаю, не аристократическая, а народная. Конечно,
героиня повествования Годелива - из хорошей семьи, "от славных
родителей". Она носит германское имя. Второй биограф даже находит
нужным его перевести: сага Deo. Имя это замечательно подходит
святой, настолько замечательно, что можно задаться вопросом, не является
ли вымыслом оно либо сам персонаж? На этот счет мы можем быть
спокойны, Годелива действительно существовала. Сведения о ее происхождении
бесспорно точны; ее отец, Хейнфрид из Лондфора в Булоннэ,
упоминается также в грамотах того времени. Он был вассалом Эсташа
Булонского, мужа Иды. Род этот не так вознесся, однако его представители
стояли высоко над народом, по ту сторону четкой границы, какую
прочертил между господствующими и подвластными сеньориальный способ
производства. Если я отметил народный элемент, то затем, что рассматриваемое
жизнеописание не было составлено по просьбе славного
семейства монахами семейного монастыря. Почитание, объектом котороЖ.
Люби. Почтенная матрона и плохо выданная замуЛ 243
го стала Годелива, зародилось во фландрской деревне, где та была похоронена,
- Гистел, в десятке километров от Брюгге. Древнейший биограф
так и говорит: он пишет "под давлением множества христиан". И говорит
правду. То, что он сообщает о формах поклонения, местом которого стала
могила, о чудесах, доказательства которых ему продемонстрировали,
свидетельствует, что культ возник действительно в крестьянской среде.
Он увидел землю около могилы, чудесным образом превратившуюся в
белый камень. Он увидел эти камни, которые "из благочестия" люди
унесли с собой, ставшие драгоценными. Он видел одержимых и больных,
приходящих попить воды из пруда, куда некогда было погружено тело
Годеливы. Ему говорили, что иные исцеляются. Это рвение паствы вынуждало
церковных лидеров как-то реагировать. Они уступили. 30 июля
1084 г. в Гистеле епископ Нуайона-Турне Радебод II (одновременно и из
тех же соображений укрепления церковной организации на границе своего
диоцеза передавший церковь Ауденбурга Св. Арнульфу Суассонскому
для создания общины из сен-бертенских бенедиктинцев) провозгласил обретение
святых мощей женщины, умершей там, вероятно, четырнадцатью
годами раньше. Прелат, однако, пожелал исправить легенду с тем, чтобы
использовать ее в деле нравственного воспитания местного населения,
все еще очень дикого. Манипуляции очевидны. Тем не менее следы первоначального
рассказа остались. Весьма явственны они в версии жития,
составленной немногим, кажется, позже канонизации и опубликованной
болландистами по рукописи, происходящей из Ауденбургского аббатства
'. Еще более заметны в тексте, который эта переделка собою дополнила,
- в донесении, составленном Дрогоном, монахом из Берг-Сен-Винок,
непосредственно перед вмешательством в это дело епископа Нуайона
и с тем, чтобы таковое подготовить ^
Официальное признание, упорядочение... До каких пределов? Прилив
религиозного чувства, направить которое в определенное русло имело
целью признание мощей, - не был ли он в своей отправной точке
формой инакомыслия? Такое предположение было осторожно сформулировано
Жаком Ле Гоффом, когда я прокомментировал этот документ в
моем семинаре. Он обратил внимание на то обстоятельство, что в текстах
XI в. практически или почти никогда не заходит речь о ведьмах. Не в том
ли здесь дело, что тогда церковь интегрировала в себя этих женщин, тех,
по крайней мере, память о которых живо сохранялась в среде униженных,
поскольку те трагически погибли от рук министериалов, агентов репрессий
со стороны гражданских властей? Своим "обращением в христианство"
не изгонялись ли они, как бесы, из собственной репутации? Не
превращались ли в святых? Я не уверен, что стоит слишком развивать эту
гипотезу. Тем не менее, если Годелива была канонизирована, то, вероятно,
затем, чтобы удалить из почитания, какое ей воздавалось, ряд спорных
моментов. Два из четырех чудес, зафиксированных первым биографом,
могли бы подтвердить подобное предположение. Годелива была
целительницей, исцеляла параличи. Так, она пришла на помощь мужчине
244 Картина мира в обыденном сознании
и женщине, которых небо покарало за работу в не санкционированное
церковью время. Мужчина убирал хлеб в субботу вечером, и его рука
прилипла к колосьям. Женщина в праздничный день, после мессы, размешивала
в чане краску - палка приклеилась к ее руке. То, что Годелива
освободила эти натруженные руки, аннулировав эффект божьего гнева,
ставило ее ближе к народу. Она превозмогла проклятья священников. Не
почитали ли в ней также поборницу сопротивления клерикальному гнету?
Все это заставляет угадывать во фразах, имеющих в виду наставление и
смягчение нравов, элементы отличного дискурса. Как бы то ни было,
исходный дискурс переинтерпретирован с одной главной целью пропаганды
- совершенно как биография св. Иды, разве что, пожалуй, в другой
социальной среде - церковной морали брака. В перспективе некоторой
типологии святости дочь булонского рыцаря Хейнфрида занимает
место в ряду мучениц. Равно как и среди дев? Именно это утверждали
болландисты: ее невинность, писали они, не может быть поставлена под
сомнение; во всяком случае, в Гистеле ее считали девой. Вот только
тщетно искать в двух текстах XI в. нечто, что могло бы подкрепить подобное
утверждение. Оба описания ничего не говорят о девственности.
Для авторов - что весьма примечательно - не это важно. Они настаивают
на мученичестве. Однако на мученичестве супруги. Годелива, плохо
выданная замуж, пала жертвой плохого брака. Агиографы открыто это
провозглашают. Помимо прочего, в их намерения входило показать на
отрицательном примере, чем должен быть брак, чтобы быть хорошим.
Слово virgo прилагается к Годеливе лишь однажды и затем, чтобы
квалифицировать ее статус до того, как родители отдали ее замуж. Как
всякой девушке, ей было предначертано судьбой быть отданной замуж по
выходе из pueritia. Однако, в отличие от замужества Иды, все процедуры
оказались извращены. С самого начала, с desponsatio, с заключения брачного
контракта. Дева эта была набожна, как бывают набожны в детстве
все святые девы. Тем не менее целая свора претендентов искала ее руки.
Воспламененных "любовью", сказано в текстах. В самом деле, верные
ими же исправляемым светским моделям, тексты отдают должное физическому
влечению, притягательности женской плоти. Обе версии жития
настаивают на том факте, что девушка была очаровательна. Единственный
ее изъян - она была брюнеткой, черноволосой и чернобровой. Однако
Дрогон тотчас прибавляет: ее тело казалось оттого еще белее, "что
так приятно, так нравится в женщинах и что очень почетно". Один из тех
juvenes, Бертольф, "могущественный", "из рода, славившегося телом",
состоял на службе у фландрского графа в области Брюгге ". Ему она и
досталась. Не потому, что Годелива сама его выбрала. Она не имела права
голоса. Галантный в иной ситуации, кавалер и разговаривал не с ней, а
с ее родителями, хозяевами, которые отдали ему дочь. Договор был плох
в силу двух обстоятельств. Во-первых, Бертольф действовал "своевольно".
Его матери пришлось упрекнуть сына за то, что он не посоветовался
ни с ней, ни с отцом, и эти упреки содержат в себе признание того факта,
Ж. Люби. Почтенная матрона и плохо выданная уамуЛ____________245
что хороший брак - дело семьи, а не индивида; при живом отце (иное
дело - Эсташ II Булонский) молодой человек - он также - должен в
этом полагаться на своих родителей. Другая несообразность- отец и
мать Годеливы "предпочли Бертольфа по причине его dos". Он был богаче.
Здесь слышится народная мудрость: брак по расчету - плохой брак.
Скверная партия. Брак оказался и вовсе расстроен на второй фазе
его заключения. После помолвки Бертольф повез Годеливу к себе, т. е. к
матери. Та жила отдельно от своего мужа, вероятно, им отвергнутая,
приютив своего сына или, скорее, найдя приют у него. Во всяком случае,
этот последний мог взять себе жену - супружеское ложе в доме было
вакантным. Но здесь же жила и мать, что усложняло дело. Тут возникает
еще одна классическая тема - тема несчастий плохо выданной замуж. В
дороге (весьма неблизкой- от Булоннэ до окрестностей Брюгге; пришлось
заночевать в пути) враг рода человеческого внезапно поразил дух
молодожена: тот "возненавидел" свою жену. Естественно приходит на ум
случай Филиппа-Августа с Ингеборгой - не его, конечно, фиаско (королева
Франции упорно сопротивлялась), а ее немедленное отвержение.
Под влиянием речей матери Бертольф по прибытии укрепился в этом
чувстве. "Все свекрови ненавидят невесток", - пишет Дрогон (все еще
народ говорит его устами, в таких рассуждениях, обычных для автора).
"Они снедаемы желанием видеть сына женатым, но тотчас начинают
завидовать ему и его супруге". Эта женщина, понося сына за то, что тот
не испросил совета, одновременно высмеивала его выбор - девица, которую
он привез, и чужая, и сверх того чернявая: "Верно, своих ворон
мало, что ты обираешь гнезда in alia patria". Тут Бертольф стушевался. Он
отказался участвовать в свадебной церемонии. В продолжение трех дней
праздничного обряда он отсутствовал под предлогом дел на рынке и в
суде. Пытались соблюсти приличия, изображали радость. Между тем обряд
оказался инвертирован: роль супруга играла женщина, его мать, - в
нарушение всякого порядка, морального и сексуального. Невероятный
поворот судьбы, из каких сотканы волшебные сказки!
Супружеский союз окончательно распался вскоре после брачной церемонии.
Едва возвратившись, Бертольф снова уехал. На этот раз он решил
пожить у отца. Его супруга осталась у семейного очага, покинутая.
Она исполняла свою роль наилучшим образом, содержала в порядке дом,
руководила домочадцами. Но все-таки desolata. Одиночество было тягостно
особенно по ночам. Тогда она молилась. Днем пряла и ткала. Она
занимала себя на манер монахинь, превозмогая трудом и молитвой враждебную
душе праздность. Автор (бенедиктинец!) второй редакции текста
настаивает на этом факте: "С помощью такого щита она отбивала дротики
пустых мечтаний, столь свойственных юному возрасту и столь удручающих".
В желании придать житию ббльшую убедительность агиограф
озабочен тем, чтобы вполне удостоверить, что, оставшись одна, эта девица
вовсе не сделалась распутной; никаких пересудов на ее счет никогда
не было, утверждает он. Необходимые оговорки. По общему мнению,
246 Картина мира в обыденном сознании
женщина, молодая женщина в особенности, естественно порочна, и разве
не впадает они в грех - в любострастие, едва перестают за нею присматривать,
почему и надлежит супругу быть возле своей жены. Тут текст
развертывается в настоящее увещевание мужьям: они должны быть с
женами в счастьи и несчастьи, претерпевать ради них, обязанные - de
jure они обязаны - сносить их общество, "терпеливо" жить с ними до
смерти, ибо есть двое в одном теле, ибо двое и есть одно тело - в супружеском
соитии. (Эту ссылку на эффект copulatio можно понимать и так,
что в глазах инициаторов канонизации Годелива стала женой во всех
смыслах слова.)
Сколь бы ни были они извращены, узы эти, однако, не могли быть
расторгнуты. Теперь Бертольф последовал совету родителей. Он постарался
избавиться от этой женщины. Весьма примечательно, что, по словам
наших моралистов, мысль о разводе - казалось бы, так просто - не
пришла в голову никому из этих злыдней. Стало ли в среде мелкой аристократии
уже невозможным прогнать от себя motu proprio свою супругу?
На деле предполагалось всего лишь "обезобразить жизнь" (deturpare)
молодицы. Или, сказать точнее, словами самого Бертольфа: "согнать с
нее краску". Ее посадили на хлеб и воду, тогда как слуги обжирались.
Годелива не слишком зачахла. Мягкосердечные тетушки, соседки и родственницы,
тайком ее подкармливали. (Никакого чуда, никакого вмешательства
небесных сил- действия очень земных персонажей, как это
пересказывали в народе.) Тем не менее, уставшая от поношений, она сбежала.
Этого от нее и ждали. Покинуть дом было ошибкой, и эта ошибка
должна была ее погубить. Монах Дрогон не принимает этого в расчет. Но
его собрат, взявшийся улучшить первую редакцию, находит нужным
признать, что тем самым Годелива нарушила "евангельское предписание",
запрет разделять то, что соединено Богом. Как попустить такое со
стороны женщины, которую стремятся представить святой? Тут следует
оправдание: то было "смятение плоти", поколебавшее стольких мучеников.
Такого рода пояснения наводят на мысль, что изначально репутация
Годеливы у ученых мужей не была столь безупречна, чтобы не возникло
нужды подкрепить ее доказательствами, что и потребовало переписать в
более развернутом виде первую биографию. Голодная, босая, Годелива
пустилась в родные края. Не одна, конечно, в сопровождении единственного
спутника. Ибо порядочные женщины не ходят по дорогам без сопровождения.
Она искала справедливости, но у своего отца. В самом
деле, женщине, этой вечной несовершеннолетней, не пристало самой защищать
свои права. Она их делегирует мужчине. Мужу, сыну ли - мужчине
своего линьяжа. Хейнфрид ее принял и решил искать управы у
сеньора плохого супруга, графа Фландрии, министериалом которого состоял
Бертольф.
В этом месте повествования оба агиографических текста меняют
тон, перестают проповедовать мораль и говорят о праве. О новом праве,
которое в конце XI в. церковь активно стремилась навязать гражданскому
Ж. Люби. Почтенная матрона и плохо выданная^амуЛ 247
обществу. Та и другая версии (вторая - с большей запальчивостью) провозглашают
исключительную компетенцию епископского суда во всех
вопросах, касающихся брака. Мне не известны тексты, происходящие из
Северной Франции и более ранние, чем этот дублированный манифест,
надстраивающийся над историей супруги, с которой дурно обошлись, где
бы данное требование было сформулировано с такой определенностью.
Монах Дрогон ловко вкладывает в уста самого графа, графа того времени,
речь, в сущности, адресованную графу Роберту Фрисландскому и
призванную побудить последнего повести себя правильно и урезать свои
прерогативы, как, предполагается, поступил его предшественник. То есть
подразумевается: хороший государь провозгласит, что он отказывается
чинить суд в делах такого рода и возвращает их на рассмотрение епископа
диоцеза. Потому как есть они "христианские", говорит Дрогон *.
"Отклонившихся от святого порядка" прелат должен наставить на путь
истинный ("принуждая их к тому" посредством discretio ecclesiastica -
анафемой, уточняет последняя редакция, более ясно указывающая, что
эти дела должны решаться и улаживаться "единственно" перед лицом
церковного суда). "Я всего лишь помощник, adjutor", - признается граф
(vindex, сказано во второй редакции, как это говорили о короле Франции,
поражающем мечом светской власти то, что Бог осудил через свою церковь).
Auctoritas, с одной стороны, potestas - с другой (ауденбургский
монах со знание дела соотносит два эти понятия), - такое разделение,
вполне григорианское, утверждает превосходство духовной власти над
светской и делает судебную власть епископов продолжением постановлений
Божьего мира, принятых в этих краях поколением раньше.
Епископ Турне посчитал, что Бертольф должен принять обратно
свою супругу. Действительно, не было никакой супружеской неверности,
никакого намека на бессилие мужа, никаких сомнений в состоятельности
брака. Следуя нормам, изложенным в сборниках канонов, нельзя было
объявить о разводе. В подобной ситуации приходилось мирить супругов.
Бертольф подчинился - согласно исправленному варианту - главным
образом из страха перед светскими санкциями, но против воли, с ненавистью
и отвращением, видя отныне для себя лишь один выход - пойти
на преступление. Тут начинаются страсти Годеливы. Страдание, терпение,
медленное духовное восхождение. Супруг не изводил ее телесно.
Но она оставалась брошенной, даже своим отцом. Лишенной мужчины,
что выглядело весьма скандально. "Друзья", родня мужа, были тем шокированы.
Они его осуждали. Годелива - идеальный партнер для жизни
в браке- "запрещала злословить о своем мужчине". Они ее жалели,
особенно за то, что она лишена "плотских удовольствий". Та отвечала:
"Мне дела нет до того, что радует плоть". Отрадное постоянство, иследующий
шаг- мало-помалу примерная супруга начинает исповедовать
презрение к миру, приобретает черты, образ действий, которыми
наделяют Деву Марию. Слова "Magnificat" вкрадываются в ее уста, особенно,
когда она держит речь перед монахами из Сен-Винок, взявшихся
248 Картина мира в обыденном сознании
тогда ее навестить, кого она наставляет, демонстрируя им - она, слабая
женщина- пример воздержания и покорности. В таких вот отзвуках
литургических песнопений и евангельских реминисценциях речь заходит
о мученичестве.
Бертольф приготовился сделать свой ход. Он связался с двумя своими
сервами, послушав совета этих мерзавцев, что снова противно всякому
порядку. Однажды вечером, перед заходом солнца, Годелива видит,
что он к ней возвращается. Она ошеломлена. Он улыбается, заключает ее
в свои объятья, одаривает поцелуем, усаживает рядом с собой на одну
подушку (в такой позе, какую в XIV в. парижские мастера станут придавать
фигуркам куртуазных любовников на слоновой кости крышечек для
зеркал и коробочек для благовоний). Мужчина привлекает к себе свою
жену. Та сначала робко отстраняется, затем предается ему, покорная и
готовая исполнить супружеский долг, когда муж того потребует. Такой
близкий, Бертольф завлекает ее: "Ты не привыкла к моему обществу, ни к
тому, чтобы забавляться сладкими речами и разделять плотские наслаждения".
(Слова, удовольствие- имеются в виду две последовательные
фазы соблазнения, любовная игра, такая, какую должно вести по определенному
ритуалу.) Ему невдомек, как его дух отстранился от нее. Думается,
лукавый попутал. "Я положу истинный конец духовному разводу,
стану обращаться с тобой как с дражайшей супругой, возвращу единство
нашим душам и телам... Я нашел женщину, которая ручается соединить
нас крепкой любовью, заставить любить непрерывно и больше, чем когда-либо
на земле супруги нежно любили дру
...Закладка в соц.сетях
