Жанр: Юмор
Избранное в 2-х томах
...что ты ко мне пристаешь, я не понимаю. Налил
мне водички и иди себе с богом. Только мне спать мешаешь. Трещишь как
сорока.
Тут сторож допил свою воду, вытер рот рукавом и закрыл глаза, желая
этим показать, что аудиенция закопчена.
Я побрел дальше. И не без любопытства поглядывал теперь на двери других
магазинов. Однако ночных сторожей, подобных этому, я не увидал.
Домой я пришел поздно. Долго ворочался в постели, не мог заснуть. Все
время думал: нельзя ли изобрести какой-нибудь электрический прибор, чтоб
он затрещал, если кто-нибудь сунется в магазин? А то пихать между двух
закрытых дверей живого человека как-то досадно и огорчительно. Все-таки
человек - это, так сказать, венец создания. И совать его в щель на роль
капкана как-то странно.
Потом я подумал, что, вероятно, такие электрические приборы уже изобретены.
Скажем, наступишь ногой на порог - и вдруг гром и треск раздастся.
По, вероятно, это еще не освоено, а может, и дорого стоит, или еще
что-нибудь - какие-нибудь технические сложности, раз нанимают для этого
живую силу.
Потом мои мысли спутались, и я заснул. И увидел сон, будто ко мне
приходит этот ночной сторож и ударяет меня кружкой по плочу. При этом
говорит: "Ну, что ты к сторожам пристаешь! Живем тихо, мирно. Караулим.
А ты лезешь со своей амбицией. Портишь нашу тихую стариковскую карьеру".
Утром, проснувшись, я всетаки решил написать этот фельетон - без желания
комулибо испортить карьеру.
1940
КОЧЕРГА
Забавное происшествие случилось минувшей зимой в одном учреждении.
Надо сказать, что это учреждение занимало небольшой отдельный дом.
Причем дом был старинной постройки. Обыкновенные вульгарные печи отапливали
это здание.
Специальный человек - истопник - наблюдал за печами. Он меланхолично
ходил со своей кочергой из этажа в этаж, шевелил дрова, разбивал головешки,
закрывал трубы и так далее, все в этом духе.
При современной технике, при водяном и паровом отоплении картинка эта
была, можно сказать, почти что неприличная картинка, древняя картинка,
рисующая варварский быт наших предков.
В этом году, в феврале, истопник, спускаясь по лестнице, слегка обжег
кочергой одну служащую, Надю Р. Причем служащая эта была отчасти сама
виновата. Она вихрем неслась по лестнице и сама наскочила на истопника.
На ходу она отстранила его рукой и, по несчастной случайности, наткнулась
на кочергу, которая была довольно-таки горяча, если не сказать -
раскалена.
Девушка ахнула и закричала. И истопник тоже ахнул. В общем, ладонь и
пальцы этой суетливой девушки были слегка обожжены.
Конечно, случай этот мелкий, пустой, недостойный попреть на страницы
художественной литературы. Однако неожиданные последствия этого дела были
весьма забавны. И они-то и настроили нас на этот маленький рассказ.
Директор учреждения вызвал к себе истопника и сделал ему строгое внушение.
Он сказав:
- Тоже, ходишь со своей кочергой - выводишь меня из строя служащих.
Надо но зевать по сторонам, а глядеть получше.
Истопник, сокрушенно вздыхая, ответил, что у него на шесть печей всего
одна кочерга, с которой он и ходит то туда, то сюда. Вот если бы на
каждую печку была отдельная кочерга, вот тогда б и можно придираться. А
при таких обстоятельствах он не может гарантировать неприкосновенность
служащих.
Эта простая мысль - иметь кочергу на каждую печку - понравилась директору.
И он, не будучи чиновником и бюрократом, тотчас стал диктовать
машинистке требование на склад. Шагая по комнате, директор диктовал:
"Имея шесть печей при наличии одной кочерги, немыслимо предохранить
служащих от несчастных случаев. А посему в срочном порядке прошу выдать
подателю сего требования пять коче..."
Но тут директор осекся. Он перестал диктовать и, почесав затылок,
сказал машинистке:
- Что за черт. Не помню, как пишется - пять коче... Три кочерги - ясно.
Четыре кочерги - понятно. А пять? Пять - чего? Пять кочерги...
Молоденькая машинистка, пожав плечами, сказала, что она вообще впервые
слышит это слово и, уж во всяком случае, в школе ей не приходилось
склонять что-либо подобное.
Директор позвал своего секретаря и, смущенно улыбаясь, рассказал ему
о своем затруднении.
Секретарь тотчас стал склонять это слово. Кто, что? - кочерга... Кого,
чего? - кочерги... Кому, чему? - кочерге... Но, дойдя до множественного
числа, секретарь запнулся и сказал, что множественное число вертится
у него в голове, но он сейчас не может его вспомнить.
Тогда опросили еще двух служащих, но и те не внесли ясности в это дело.
Секретарь сказал:
- Есть отличный выход. Напишем на склад два требования - на три кочерги
и на две кочерги. Итого получим пять.
Директор нашел это неудобным. Он сказал, что посылать две одинаковые
бумажки - это разводить канцелярщину. Найдутся пройдохи, которые при
случае уколют его этим. Лучше уж, если на то пошло, позвонить в Академию
наук и у них запросить, как пишется пять коче...
Уже секретарь хотел звонить в Академию, но директор в последний момент
не позволил ему это сделать, Еще, чего доброго, попадется какой-нибудь
смешливый ученый, который напишет фельетон в газету - дескать, директор
малограмотный, дескать, тревожат научное учреждение такой чепухой.
Нет, уж лучше обойтись своими средствами. Хорошо бы еще раз позвать
истопника, чтоб услышать это слово из его уст. Все-таки человек всю
жизнь вращается у печей. Уж кому-кому, а ему известно, как произнести
пять коче...
Тотчас позвали истопника и стали его наводящими вопросами наталкивать
на нужный ответ.
Истопник, предполагая, что его опять будут жучить, отвечал на все
вопросы хмуро и односложно. Он бормотал: дескать, нужно пять штук, тогда,
дескать, еще можно оберечься. А иначе пущай отдают под суд.
Потеряв терпение, директор прямолинейно спросил истопника, что ему
нужно.
- Сами знаете что, - угрюмо ответил истопник.
Но тут, под давлением секретаря и директора, истопник наконец произнес
искомое слово. Однако это слово в устах истопника звучало не так,
как ожидалось, что-то вроде - "пять кочерыжек".
Тогда секретарь смотался в юридический отдел и оттуда привел служащего,
который отличался тем, что умел составлять любые бумаги так ловко,
что обходил все подводные камни.
Служащему разъяснили его задачу - составить нужное требование таким
образом, чтобы слово "кочерга" не упоминалось во множественном числе и,
вместе с тем, чтобы склад выдал пять штук.
Немного покусав карандаш, служащий набросал черновик:
"До сего времени наше учреждение, имея шесть печей, обходилось всего
лишь одной кочергой. В силу этого просьба выдать еще пять штук, для того
чтобы на каждую печку имелась бы одна самостоятельная кочерга. Итого выдать
- пять штук".
Уже эту бумажку хотели послать на склад, но тут к директору явилась
машинистка и сказала, что она сейчас звонила своей мамаше, старой машинистке
с тридцатилетним стажем. И та ее заверила, что нужно писать -
пять кочерег. Или пять кочерг.
Секретарь сказал:
- Я так и думал. Только на меня нашло затмение.
Тотчас бумажка была составлена и послана на склад.
Самое смешное из всей этой истории это то, что вскоре бумажка была
возвращена назад с резолюцией заведующего складом: "Отказать за неимением
на складе кочережек".
Уже наступила весна. Потом будет лето. До зимы далеко. Об отоплении
думать пока что не приходится. Весной хорошо думать о грамотности, хотя
бы в связи с весенними испытаниями в средней школе. Что же касается данного
слова, то слово действительно каверзное, доступное Академии наук и
машинистке с тридцатилетним стажем.
В общем, надо поскорей переходить на паровое отопление. А то люди
стали уже позабывать эти древние слова, связанные с дровяным отоплением.
ИСПЫТАНИЕ
Жила в нашем доме одна семья: муж, жена и сынок, парнишка лет двенадцати.
Муж работал на производстве.
Жена заботилась о хозяйстве. А ребенок посещал школу.
И все шло чудесно.
Выходной день - вылазка за город с ребенком впереди. Вечером -
культпоход в кино или к зубному врачу. Регулярное посещение бани. И так
далее.
Дружная, тихая семья, без претензии на что-нибудь особенное.
В один прекрасный день муж поднимается по лестнице, чтоб проследовать
в свою квартиру после трудового дня. И вдруг видит: идет по той же лестнице
молоденькая особа. Очень миленькая. Довольно нарядная. С цветком на
груди.
Увидев ее, наш муж немножко даже задрожал, поскольку она уж очень ему
понравилась.
А она кокетливо улыбнулась и вспорхнула этажом выше.
Вот проходит месяц. И наш муж снова встречает сию гражданку на той же
самой лестнице.
Происходят взгляды, улыбки. И завязывается первый разговор, из которого
выясняется, что молодая особа живет здесь со своей мамой. Ей девятнадцать
лет. У нее, как говорится, своя дорога - учеба в школе кройки и
шитья.
Да, конечно, она своей судьбой довольна. Но не очень, поскольку все
еще впереди.
И вот проходит еще месяц, и наш муж начинает ее усердно посещать. Он
заходит к ней в гости. Беседует на разные темы с ней и с ее мамой. И делается
там как бы своим человеком.
Он, короче говоря, влюбился в нее. И, будучи решительным человеком,
приходит к мысли о необходимости полной перемены жизни.
И вот - разговор со своей женой, слезы и стенанья.
И наконец наш муж перебирается этажом выше.
Он поступает до некоторой степени благородно: все оставляет своей
семье. И только лишь берет с собой чемодан с бельем и носильными вещами.
Он обещает выплачивать им треть жалованья, но это не уменьшает страдания
жены. И там происходят обмороки, рыдания и слезы. Печальная картина
развала и крушения семьи.
Но жребий брошен. Мосты позади сожжены. И наш влюбленный муж, как говорится,
вкушает счастье со своей особой.
Но он недолго вкушает - счастье. Он младший командир запаса. Его мобилизуют
в Красную Армию и в декабре тридцать девятого года направляют
на Карельский перешеек.
И он уезжает, нежно простившись со своей плачущей Ритой.
Он пишет ей с фронта короткие письма, в которых описывает суровую боевую
жизнь, жестокие бои и адские морозы. Его письма полны решимости и
отваги. Это не мямля и не слюнтяй пишет с фронта. Это пишет отважный
младший командир запаса, для которого долг выше личного счастья.
Но вот письма приходят все реже и реже и наконец совсем прекращаются.
И Рита не понимает, что это значит. Уже март, конец войны. А писем нет.
И вот однажды приходит письмецо. И Рита, прочитав его, лишается
чувств.
Она падает в обморок. Ее опрыскивают водой, чтоб она пришла в себя.
И, придя в себя, она зачитывает мамаше письмецо, в котором говорится:
"Милая Рита, я получил ранение. Я потерял ногу. Я теперь инвалид и калека.
Отпиши подробно, согласна ли взять меня или мне лучше находиться на
государственном обеспечении".
Целый день мама с дочкой обсуждают положение. И наконец ему пишется
ответ, полный жалости и участия, но вместе с тем говорится, что не
так-то просто его взять. Кто же за ним будет ходить? Не может же она,
молодая женщина, едва вступившая в свет, посвятить ему свою жизнь. Надо
это дело хорошенько обдумать. Тем более государство теперь обязано за
ним последить.
Но вот проходит некоторое время, и его первая жена, Анна Степановна,
тоже получает такое же письмо. "Да, - пишет он, - милая Аня, теперь я
калека. Ответь, возьмешь ли ты меня такого".
Как бомба разрывается в квартире по получении сего письма.
Но в тот же день бывшая жена ему пишет:
"Милый друг, Иван Николаевич, горько плачу о твоем ранении. Видно, уж
суждено нам жить с тобой вместе. Зачем ты спрашиваешь - возьму ли я тебя
к себе? Отпиши немедленно, куда за тобой приехать? Я буду работать. А
там наш Петюшка подрастет, и все будет в лучшем виде".
Но вот проходит несколько дней. И вот что это? К воротам подъезжает
машина. И из нее выходит Иван Николаевич. Он цел и невредим. Ноги у него
на месте. И на груди у него сверкает новенький орден.
Все жильцы, находящиеся в этот момент во дворе, раскрывают свои рты
от изумления.
Управдом подбегает к нему и говорит:
- Как понять это, Иван Николаевич? Судя по письму, мы думали, что вы
в другом виде.
Приехавший берет управдома под руку и говорит ему:
- Любезный друг! Конечно, я поступил, видимо, неправильно, жестоко и
так далее. Но суровая жизнь заставила меня задуматься. Я подумал: ничего,
если меня убьют, но если я потеряю руки или ноги, что будет со мной?
Я живо представил себе эту картину и в тот момент решил сделать то, что
я сделал. И в этом не раскаиваюсь, потому что теперь знаю, с кем мне надо
жить, ибо брак - это не только развлечение.
Управдом говорит:
- Конечно, вы немного перегнули в своем испытании. Это, как говорится,
запрещенный прием. Но раз сделано, так сделано. От души поздравляем
вас с орденом Красного Знамени.
Тут наш муж поднимается в свой этаж, к первой своей жене, Анне Степановне.
И что там происходит в первые пять минут, остается неизвестным.
Известно только, что сын Петюшка по собственной инициативе бежит в
верхний этаж и вскоре оттуда приносит папин чемодан с бельем и носильными
вещами.
В тот же день Иван Николаевич объясняется с Ритой. Он просит у нее
прощения и целует ей руки, говоря, что он вернулся другим человеком и
что к прошлому нет возврата.
Они расстаются скорее дружески, чем враждебно. Конечно, молодая женщина
досадует на него. Но досада ее умерена, ибо за время отсутствия мужа
ей понравился другой человек. И теперь она рассчитывает выйти за него
замуж.
РОГУЛЬКА
Утром над нашим пароходом стали кружиться самолеты противника.
Первые шесть бомб упали в воду. Седьмая бомба попала в корму. И наш
пароход загорелся.
И тогда все пассажиры стали кидаться в воду.
Не помню, на что я рассчитывал, когда бросился за борт, не умея плавать.
Но я тоже бросился в воду. И сразу погрузился на дно.
Не знаю, какие там бывают у вас химические или физические законы, но
только при полном неумении плавать я выплыл наружу.
Выплыл наружу и сразу же ухватился рукой за какую-то рогульку, которая
торчала из-под воды.
Держусь за эту рогульку и уже не выпускаю ее из рук. Благословляю небо,
что остался в живых и что в море понатыканы такие рогульки для указания
мели итак далее.
Вот держусь за эту рогульку и вдруг вижу - кто-то еще подплывает ко
мне. Вижу - какой то штатский вроде меня. Прилично одетый - в пиджаке
песочного цвета и в длинных брюках.
Я показал ему на рогульку. И он тоже ухватился за нее.
И вот мы держимся за эту рогульку. И молчим. Потому что говорить не о
чем.
Впрочем, я его спросил - где он служит, но он ничего не ответил. Он
только выплюнул воду изо рта и пожал плечами. И тогда я понял всю нетактичность
моего вопроса, заданного в воде.
И хотя меня интересовало знать - с учреждением ли он плыл на пароходе,
как я, или один, - тем не менее я не спросил его об этом.
Но вот держимся мы за эту рогульку и молчим. Час молчим. Три часа ничего
не говорим. Наконец мой собеседник произносит:
- Катер идет...
Действительно, видим: идет спасательный катер и подбирает людей, которые
еще держатся на воде.
Стали мы с моим собеседником кричать, махать руками, чтоб с катера
пас заметили. Но нас почему-то не замечают. Не подплывают к нам.
Тогда я скинул с себя пиджак и рубашку и стал махать этой рубашкой:
дескать, вот мы тут, сюда, будьте любезны, подъезжайте.
Но катер не подъезжает.
Из последних сил я машу рубашкой: дескать, войдите в положение, погибаем,
спасите наши души.
Наконец с катера кто-то высовывается и кричит нам в рупор:
- Эй вы, трамтарарам, за что, обалдели, держитесь - за мину!
Мой собеседник как услышал эти слова, так сразу шарахнулся в сторону.
И, гляжу, поплыл к катеру...
Инстинктивно я тоже выпустил из рук рогульку. Но как только выпустил,
так сразу же с головой погрузился в воду.
Снова ухватился за рогульку и уже не выпускаю ее из рук.
С катера в рупор кричат мне:
- Эй ты, трамтарарам, не трогай, трамтарарам, мину!
- Братцы, - кричу, - без мины я как без рук! Потону же сразу! Войдите
с положение! Плывите сюда, будьте так великодушны!
В рупор кричат:
- Не можем подплыть, дура-голова, - подорвемся на мине. Плыви, трамтарарам,
сюда. Или мы уйдем сию минуту.
Думаю: "Хорошенькое дело - плыть при полном неумении плавать". И сам
держусь за рогульку так, что даже при желании меня не оторвать.
Кричу:
- Братцы, моряки! Уважаемые флотские товарищи! Придумайте что-нибудь
для спасения ценной человеческой жизни!
Тут кто-то из команды кидает мне канат. При этом в рупор и без рупора
кричат:
- Не вертись, чтоб ты сдох, взорвется мина!
Думаю: "Сами нервируют криками. Лучше бы, думаю, я не знал, что это
мина, я бы вел себя ровней. А тут, конечно, дергаюсь - боюсь. И мины боюсь
и без мины еще того больше боюсь".
Наконец ухватился за канат, Осторожно обвязал себя за пояс.
Кричу:
- Тяните, ну вас к черту... Орут, орут, прямо надоело...
Стали они меня тянуть. Вижу, канат не помогает. Вижу - вместе с канатом,
вопреки своему желанию, опускаюсь на дно.
Уже ручками достаю морское дно. Вдруг чувствую - тянут кверху, поднимают.
Вытянули на поверхность. Ругают - сил нет. Уже без рупора кричат:
- С одного тебя такая длинная канитель, чтоб ты сдох... Хватаешься за
мину во время войны... Вдобавок не можешь плыть... Лучше бы ты взорвался
на этой мине - обезвредил бы ее и себя...
Конечно, молчу. Ничего им не отвечаю. Поскольку - что можно ответить
людям, которые меня спасли. Тем более сам чувствую свою недоразвитость в
вопросах войны, недопонимание техники, неумение отличить простую рогульку
от бог знает чего.
Вытащили они меня на борт. Лежу. Обступили.
Вижу - и собеседник мой тут. И тоже меня отчитывает, бранит - зачем,
дескать, я указал ему схватиться за мину. Дескать, это морское хулиганство
с моей стороны. Дескать, за это надо посылать на подводные работы
от трех до пяти лет. Собеседнику я тоже ничего не ответил, поскольку
у меня испортилось настроение, когда я вдруг обнаружил, что нет со мной
рубашки. Пиджак тут, при мне, а рубашки нету.
Хотел попросить капитана - сделать круг на ихнем катере, чтоб осмотреться,
где моя рубашка, нет ли ее на воде. Но, увидев суровое лицо капитана,
не решился его об этом просить.
Скорей всего рубашку я на мине оставил. Если это так, то, конечно,
пропала моя рубашка.
После спасения я дал себе торжественное обещание изучить военное дело.
Отставать от других в этих вопросах не полагается.
ФОКИН-МОКИН
Давеча я зашел в одну артель. К коммерческому директору. Надо было
схлопотать одно дельце для нашею учреждения. Один заказ.
Все наши сотрудники бесцельно ходили к этому неуловимому директору. И
вот, наконец, послали меня.
Заведующий мне сказал:
- Человек вы нервный, солидный. Сходите. Может, вам посчастливится
поймать его.
Вообще-то я не любитель ходить по учреждениям. Какого-то такого морального
удовлетворения не испытываешь, как, например, от посещения кино.
Но раз такое дело, - пришлось пойти.
Прихожу в эту артель. Спрашиваю, где этот Фокин - коммерческий директор.
Уборщица отвечает:
- Фокина нет.
Я говорю:
- Подожду вашего Фокина. Проведите меня в его кабинет.
Сначала уборщица не хотела даже указывать, где его кабинет.
А надо сказать, я человек крайне нервный. Немножко понервничаю - у
меня уже голос дрожит, и руки дрожат, и сам весь дрожу.
Недавно на врачебной комиссии доктор велел мне положить ногу на ногу,
и по коленке он ударил молоточком, чтоб посмотреть, какой я нервный. Так
нога у меня так подскочила, что разбежался весь медицинский персонал. И
врач сказал: "Нет, я больше не буду вас испытывать, а то вы мне тут весь
персонал изувечите".
Так вот, увидев, что я такой нервный, уборщица провела меня в кабинет
к этому Фокину. И я там сел за его стол. И решил не сходить с места, пока
не появится сам директор.
И вот скрутил папиросочку и сижу за этим столом.
Мечтаю, чтоб кто-нибудь дал мне огонька закурить.
Открывается дверь. И в кабинет заглядывает какойто посетитель. Вежливо
кланяется мне и улыбается. Увидев его такую любезность, я говорю:
- Нет ли спичечки закурить?
Посетитель говорит:
- Для вас не только спичку - все не пожалею отдать.
И с этими словами он вынимает из кармана зажигалочку. Чиркает. И дает
мне прикурить.
Невольно я любуюсь этой зажигалочкой.
А посетитель говорит:
- Прямо буду счастлив, если примете от меня эту зажигалочку!
Я говорю:
- Ну, что вы! Постороннему, чужому человеку вы вдруг будете дарить
такую хорошенькую зажигалочку!
Я прямо не осмелюсь взять.
Тот говорит:
- Составьте мое счастье. Возьмите! Слов нет - я вас увидел впервые,
но сразу почувствовал к вам глубокую симпатию.
Обижать мне его не хотелось. Я взял зажигалочку.
И крепко пожал руку добродушному посетителю.
Уходя из кабинета, он сказал:
- Кстати, товарищ Фокин, я завтра к вам зайду по одному дельцу.
Я говорю:
- Слушайте, никакой я не Фокин. Я сам Фокина жду.
Не скрою от вас, посетитель зашатался и с бранью стал вынимать зажигалку
из моего кармана.
Нет, я бы отдал ему сразу то, что получил. Но меня задела его нетактичность.
Как это можно совать руки в чужие карманы? И вдобавок хватать за плечи!
В момент нашей борьбы открывается дверь, и в кабинет входит еще один
незнакомец.
Увидев, что меня трясут за плечи, незнакомец, вместо того чтоб подать
мне помощь, сам кидается ко мне и тоже начинает трясти.
- Я, - кричит, - давно до тебя добирался, ФокинМокин!
Не скрою от вас, я поднял крик.
Прибежала уборщица. Она сказала:
- Прекратите возню. Сейчас товарищ Фокин приедет.
Тут мы сели на диван. И стали ждать Фокина.
Мы три часа его ждали. Но он не приехал.
Вежливо попрощавшись, мы разошлись.
Хорошенькую зажигалку мне все же пришлось отдать симпатичному владельцу.
ФОТОКАРТОЧКА
В этом году мне понадобилась фотокарточка для пропуска. Не знаю, как
в других городах, а у нас на периферии засняться на карточку не является
простым, обыкновенным делом.
У нас имеется одна художественная фотография. Но она помимо отдельных
граждан снимает еще группы и мероприятия. И, может быть, поэтому слишком
долго приходится ждать получения своих заказов.
Так что, являясь скорее отдельным лицом, чем группой или мероприятием,
я побеспокоился заранее и заснялся за два месяца до срока.
Когда мне подали мои фотокарточки, я удивился, как не похоже я вышел.
Передо мной был престарелый субъект совершенно неинтересной наружности.
Я сказал той, которая подала мне карточки:
- Зачем же вы так людей снимаете? Глядите, какие полосы и морщины
проходят сквозь все лицо.
Та говорит:
- Обыкновенно снято. Только надо учесть, что у нас ретушер на бюллетене.
Некому замазывать дефекты вашей нефотогеничной наружности.
Фотограф, находясь за портьерой, говорит:
- А чем он там еще, нахал, недоволен?
Я говорю:
- Неважно сняли, уважаемый. Изуродовали. Разве ж я такой?
Фотограф говорит:
- Я опереточных артистов снимаю, и то они настолько не обижаются. А
тут нашелся один такой - морщин ему много... Объектив берет слишком резко,
рельефно... Не знаете техники, а тоже суетесь быть критиком.
Я говорю:
- На что же мне рельеф на моем лице - войдите в положение. Мне бы,
говорю, просто сняться, как я есть. Чтоб было на что глядеть.
Фотограф говорит:
- Ах, ему еще глядеть нужно. Его же сняли, и он еще на это глядеть
хочет. Капризничает в такое время. Дефекты видит... Нет, я жалею, что я
вас так прилично снял. В другой раз я вас так сниму, что вы со стоном на
карточки взглянете.
Нет, я не стал с ним спорить. Неважно, думаю, какая карточка на пропуске.
И так все видят, какой я есть.
И с этими мыслями являюсь в отделение. Сержант милиции стал лепить
карточку на мой пропуск. После говорит:
- По-моему, на карточке это не вы.
- Где же, - говорю, - не я. Уверяю вас, это я. Спросите фотографа. Он
подтвердит.
Сержант говорит:
- Всякий раз фотографа спрашивать, это что и будет. Нет, я хочу на
карточке видеть данное лицо, без вызова фотографа. А тут я наблюдаю совсем
не то. Какойто больной сыпным тифом. Даже щек нет. Пойдите переснимитесь.
- Товарищ, - говорю, - начальник, войдите в положение...
- Нет, нет, - говорит, - и слышать ничего не хочу. Переснимитесь.
Бегу в фотографию. Говорю фотографу:
- Видите, как слабо снимаете. Не наклеивают вашу продукцию.
Фотограф говорит:
- Продукция самая нормальная. Но, конечно, надо учесть, что для вас
мы не засветили полную иллюминацию. Снимали при одной лампочке. И через
это тени упали на ваше лицо, затемнили его. Однако не настолько они его
затемнили, чтоб ничего не видеть. Эвон как уши у вас прилично вышли.
- Ну хорошо, - говорю, - уши. А щеки, говорю, где? Уж щеки-то, говорю,
должны быть как принадлежность человеческого лица.
Фотограф говорит:
- Не знаю. Ваших щек мы не трогали. У нас свои есть.
- Тогда, - говорю, - где же они, мои щеки? Я, говорю, две недели провел
в доме отдыха. Четыре кило веса прибавил. А вы тут одной своей съемкой
черт знает что со мной сделали.
Фотограф говорит:
- Да что, я себе взял ваши щеки, что ли? Кажется, вам ясно говорят -
затемнение упало на них. И через это они не получились.
Я говорю:
- А как же тогда без щек?
- А, - говорит, - как хотите. Переснимать не буду. Всех переснимать -
это я премии лишусь и плана не выполню. А мне план дороже вашей нефотогеничной
наружности.
Посетители говорят мне:
- Не нервируйте фотографа. А то он еще хуже будет людей снимать.
Один из посетителей говорит мне:
- Уважаемый, бегите на рынок. Там фотограф "Пушкой" снимает.
Бегу на рынок. Нахожу фотографа. Тот говорит:
- Нет, я снимаю только со своей бумагой. Без бумаги лучше не являйтесь
ко мне, все равно снимать не буду. А с бумагой сниму. И если у вас
есть перина - тоже сниму. Ко мне тетя из
...Поділитися у соцмережах
